Teach me to die

Дурные вести достигают Шинобу первой из охотников. — Столп пламени Кёджуро Ренгоку пал в битве с Третьей Высшей Луной, — сообщает Доума. — Прими мои соболезнования. Эта новость прокатывается как гром среди ясного неба. Шинобу чувствует, как пульсируют её виски. — … если ты хочешь поговорить об этом, то можешь поделиться своими печалями: я выслушаю тебя… — продолжает Доума все тем же фальшиво-участливым тоном уже миллион раз повторенную им фразу, но она словно и не слышит его. Он не обижается, а лишь отвечает в своей привычной спокойной манере:  — Что ж, если хочешь побыть одна, то я не буду тебя беспокоить. Его мягкие шаги удаляются по деревянном полу. Шинобу остается в тишине, прерываемой только шелестом дождя на листьях буйно растущей в саду гортензии. Если такой сильный столп, как Кёджуро-сан, пал в бою с Третьей Луной, то какие вообще могут быть шансы у неё, самой слабой из столпов, против Второй Луны? Он все время перед её носом, улыбается как ни в чем не бывало, беззаботно дремлет в её присутствии, не опасаясь быть обезглавленным. Он даже свои чертовы веера большую часть времени держит на подставке в церемониальном зале. Хотя действительно: зачем ему веера? Ему, вдвое большему, чем она, и когтей хватит, даже если она будет вооружена клинком. Гнев собирается комом в горле. Она швыряет курильницу о каменный фонарь, та шумно разбивается вдребезги. То, что это может кого-то привлечь, её не волнует. Ком в горле подступает сильнее. За столетия борьбы с демонами охотники собрали достаточно много информации о них, но о Высших Лунах из неё — одни лишь крупицы. Сила Высшей Луны равняется силе трех столпов. Наверняка имелись в виду не самые слабые из столпов. Расписной горшок разбивается о каменный фонарь. За ним следует горшок поменьше. Чашки и тарелки со сладостями бьются следом. Шинобу стоит среди кучи осколков, и от осознания того, что её жизнь однажды была также непоправимо разбита, ком в горле начинает душить все сильнее. Доума вернулся на звук битья еще курильницы, но прерывать Шинобу не стал, а лишь спокойно стоял на пороге и наблюдал, пока она закончит крушить его сад. Он подходит к дрожащей от злобы и отчаяния Шинобу и, все так же ничего не говоря, спокойно осматривает разрушенные владения, оценивая масштабы ущерба. Он мягко кладет руки на её дрожащие плечи, и она замечает его безмолвное присутствие только сейчас. Это плохо, очень плохо: то, что он увидел её слабость, непременно всплывет впредь. Доума ласково гладит её по щеке, и в его радужных глазах она читает сочувствие. Сострадание он умеет подделывать лучше всех других эмоций. Доума притягивает её к себе, а она, не сопротивляясь, утыкается лицом ему в грудь, обжигающие слезы текут по её щекам и быстро пропитывают ворот его красной с черными узорами юкаты. Он прижимает её к себе и стоит, не говоря ни слова. Доума терпелив — принимать чужую боль ему привычнее, чем дышать. Шинобу уже и не пытается остановить своих рыданий, крепко вцепившись в его широкую спину маленькими пальчиками. Он совсем не шевелится, не смея потревожить её в минуту слабости. Сколько раз она плакала за свою жизнь? Впервые — когда их с Канаэ родителей растерзали демоны, а затем — хороня свою сестру. С тех пор она глубоко спрятала свои эмоции под маской улыбки, и сейчас эта многолетняя маска дала глубокую трещину. — Ты совсем промокнешь под дождём, позволь мне отнести тебя в дом, — он первым нарушает тишину и, не дожидаясь ответа, легко подхватывает её одной рукой. Когда она успела стать настолько невесомой? Так она себя чувствовала лишь однажды, когда её совсем маленькую из её разрушенного дома выносил Химеджима Гемей, а её сестра шла рядом, держась за огромную руку монаха. Сладковатый запах сандалового дерева и роз убаюкивал. В дальнейшем присутствие Химеджимы всегда хоть немного успокаивало Шинобу. Химеджима большой и сильный, если он рядом, значит, все будет хорошо. От Доумы тоже пахнет сандаловым деревом и розой. Шинобу покорно обхватывает обеими руками шею, которую ей никогда не хватит сил перерубить. Удерживая её одной рукой, Доума расправляет одеяло футона и бережно укладывает Шинобу. Вслед за моральным приходит бессилие физическое. Она напоминает себе тряпичную куклу, неспособную пошевелиться самостоятельно. Сил плакать больше нет, остаются лишь всхлипывания. Идеальное время, чтобы сожрать обессилившую жертву. Он этого не сделает. Еще не время. Доума присаживается у её изголовья и замирает. Даже в темноте она чувствует его взгляд на себе. «Не уходи», — шепчет её подсознание. Он все так же не шевелится. Он ничего не говорит — Доума привык слушать. Он здесь для того, чтобы принимать чужую боль. Сейчас Доума кажется единственным целым и стабильным среди осколков её жизни. Заклятый враг — все, что осталось у неё. Он принимает её любую: слабую, хрупкую, в гневе и в слезах. Шинобу начинает понимать, что чувствуют в момент исповеди его последователи. Её исповедь немая. Так ли уж много людей, которые могут быть тебе ближе, чем заклятый враг? По пустой комнате плавно скользит запах дождя. И цветов. Но цветами пахнет от Доумы. В ритуальной комнате всегда стоят охапки свежих цветов, а прихожане щедро жгут благовония. Эти запахи путаются в густой бледно-золотой гриве. Цветочно-дурманящая вуаль почти всегда сопровождает его. Кроме тех случаев, когда от него разит кровью новой жертвы. Доума склоняется над ней, так близко, что она слышит его ровное сердцебиение. Он аккуратно снимает с неё заколку-бабочку. Тонкая длинная золотая прядь спадает ей на лицо. Когтистые пальцы блуждают по её волосам, это успокаивает. Чем ближе смертельные когти и зубы, тем спокойнее. Для неё нет места безопаснее, чем подле Второй Высшей Луны: Доума не тронет её раньше времени, он будет долго играть в эту игру, пока она первая не сделает свой ход. Мудзану и Первой Высшей Луне и дела нет до того, чем занята Вторая, а если он понадобится, то его самого призовут, а не навестят. После смерти их родителей Канаэ первой обрела самообладание. Шинобу же продолжали мучить кошмары, целыми ночами она не могла уснуть. Тогда сестра ложилась с ней и гладила её волосы, пока Шинобу не уснет. Её длинные волосы всегда пахли цветами и щекотали щеки Шинобу. «Какая ирония», — усмехается Шинобу. Просыпается она лишь к середине дня. Лучи солнца сквозь широкое окно мягко ложатся на татами. Вместо разбитости она чувствует себя собранной, как никогда. Словно все постороннее вмиг отпало, оставив лишь одну ясную цель. Смысл её жизни совсем близко. До него буквально можно дотянуться рукой. Она выпивает двойную порцию яда глицинии. Доуму она встречает лишь к позднему вечеру. На безмятежном лице царит мягкая улыбка, как и всегда. Его лицо напоминает ей маску, точнее, множество масок с разными улыбками, которые он ловко меняет, никогда не показывая того, что за ними. За свою жизнь ей приходилось пробивать не одну крепкую оболочку разных демонов и ловко подбирать ключи к чужим эмоциям. Но это все теперь кажется ничем в сравнении с этой улыбкой, через которую пробиться просто невозможно. А вот Доума её маску снял с лёгкостью уже несколько раз, ловко поддев коготком в нужный момент. Он уже видел и её гнев, и её отчаяние: то, чего никогда не видели её близкие. И вчерашнюю её слабость он точно ей припомнит. Однако сегодня он, видимо, не настроен издеваться, а лишь тактично интересуется, хорошо ли она спала. Шинобу улыбается. Каждый новый день похож на предыдущий. Доума занят последователями, Шинобу — тренировками и помощью культистам в быту. Вечера они проводят в саду, беседуя на отстраненные темы. Битва со Второй Высшей Луной так не похожа на все её другие сражения. Каждой невзначай брошенной колкой фразой они прощупывают друг друга, стараясь найти хоть какую-то слабость и раскусить противника. Этот вечер должен был быть таким же, как и десятки других их вечеров. Доума на мгновенье замирает и удивленно смотрит в ночное небо. — Вот как… — бормочет он себе под нос. — Шинобу-чан, кажется, тебя порадует то, что я сейчас скажу… Шестая Высшая Луна померкла в бою против одного из столпов … Даже не взглянув на её удивленное лицо, он задумчиво продолжает, обращаясь уже скорее к себе:  — Он, наверное, в бешенстве… А мне, кажется, влетит, ой-ой, — Доума корчит виновато-грустную улыбку, за которой, конечно же, нет ни сожаления, ни признания вины. Отложив недопитую чашку чая, Доума поднимается и вытягивается, разминая спину. — Ладненько, нужно собираться. Он зовет нас столько лет спустя! Я так взволнован! Такое ощущение, что я не видел своих дорогих товарищей целую сотню лет, — хитрая улыбка быстро скрывается за золотом веера. — Прости, что так прерываю наш вечер. Он быстро удаляется, продолжая монолог: — Интересно, Аказа-доно подрос хоть немного с нашей последней встречи?.. Надо будет не забыть поблагодарить Гёкко за горшок… Когда точно Доума вернулся, было неизвестно: какое-то время он еще провел с последователями. Доума терпеливо и с максимальным вниманием выслушал каждого и только после этого вернулся в сад. Туда, где она его все так же ждала. Увидев его, Шинобу испытала странное облегчение. После брошенной им фразы про наказание, она действительно забеспокоилась, что Мудзан отберет у неё месть. В какой-то момент она испытала настоящую панику, что Доума не вернется к ней. Но он стоял как ни в чём не бывало перед ней. В нём одновременно сочетались искреннее воодушевление и наигранная грусть. — Вот поэтому у Высших Лун и дурная слава, — начинает он, обращаясь то ли к себе самому, то ли к Шинобу, — все слишком серьёзные и недружелюбные! Какое-то время он театрально дуется, но недовольная гримаса быстро сменяется широкой улыбкой. — О! Шинобу-чан, может нам с тобой вместе отправиться в деревню кузнецов? Ты наверняка соскучилась по товарищам! Повидаешься с ними, заодно представишь меня им! Я очень хочу познакомиться с твоими друзьями! Ведь со многими моими ты познакомилась! Раз Хантенгу и Гёкко не хотят брать меня с собой, я пойду в лучшей компании! От этой «великолепной» идеи Шинобу подавилась чаем. Значит, целых две Высших Луны отправились в деревню… Но как они раскрыли её местоположение? Она с трудом глушит первый порыв немедленно сорваться в путь. Но компания Доумы — это последнее, что сейчас нужно. Сколько охотников сегодня в деревне? Есть ли там столпы? Лучшее, что она может в этот момент сделать, — это удержать излишне дружелюбную Луну подальше от этой прогулки. Надо срочно вернуть самообладание, Доума так и ждет её реакции. Давать ему то, что он хочет, точно не нужно. Шинобу широко улыбается: — Я думаю, что там и без нас разберутся. Более того, ты просишь меня познакомить тебя с моими товарищами, но я ничего не знаю о твоих! Сегодня такая тихая ночь! Если ты не против, я бы лучше осталась здесь и полюбовалась луной. От этих слов Доума сияет. — Ты так права, Шинобу-чан! Действительно, к чему нам отвлекаться друг от друга! Все остальные не настолько важны… Что же насчёт моих дорогих товарищей, для знакомства еще не время, видишь ли... как ты могла заметить, они все ужасно нервные! — Что ж, тогда, может, ты расскажешь мне о них? — Хмммм, с чего бы начать… Наверное, часть общей информации тебе уже известна, но всё же. Всего Высших Лун шесть…. семь, — Доума запнулся, но быстро нашел решение, — шесть с половиной. Про пару Шестых ты уже знаешь. Кстати, это именно я представил их ему. Бедняжки столько намучились при жизни! Люди бывают невероятно жестоки, даже демоны порой могут лишь поучиться у них. Я не мог пройти мимо несчастных. Знаешь, они оказались невероятно смышлёными и способными детьми! Я нарадоваться не мог. Но... теперь их больше нет. Мне их будет ужасно не хватать! — на этом моменте Доума театрально пустил слезу, и, выдержав необходимую паузу, продолжил как ни в чем не бывало: — Пятая и Четвертая Луны вот как раз и отправились навестить твоих товарищей. Четвертая Луна — Хантенгу — не сильно общителен, я никак не могу найти с ним общий язык: он вечно стремится угодить мне и заискивает. Разве с товарищами так выстраивают отношения? — Доума то ли дуется, то ли брезгливо морщится. — А вот Гёкко — отличный парень! Он невероятно изобретателен! Я не очень много знаю о его прошлом — он не любит его вспоминать, но, если мне не изменяет память, он был связан как-то с искусством, и это чувствуется! Видела горшок в моей комнате? Это он мне подарил! — В котором лежал череп? О да, невероятно творческая личность… — Череп — это уже моё дополнение, мне показалось, что прекрасное должно дополнять друг друга, — гордо сообщил Доума. — Аааа, ну да, как я могла не узнать почерк мастера! — от её иронии Доума все больше сиял. — Про Третью Луну ты уже наслышана: Аказа-доно — мой лучший друг! Он бывает вспыльчивым, но в остальном — милейший малый! — Доума снова запнулся. — Ну, как малый: на самом деле, он старше меня, просто я выше ростом… и рангом, — на этом моменте он рассмеялся. — Я думаю, что из-за этого он злится на меня. Но уверяю тебя, у меня и в мыслях не было обойти его! Просто знаешь… кто-то более способный, а кто-то — менее. Первую же Луну узнать совершенно нетрудно по глазам… — он замолкает. — По глазам? — По номеру в них, конечно же, — смеётся Доума. — А помимо номера в глазах... Первая Луна, какая она? Никто из уже нескольких поколений столпов ни разу не сталкивался с Первой Высшей Луной. Доума много говорил о Лунах, но при этом умудрился не сказать ничего действительно важного. Но если информация о других Лунах и не была настолько важна, то узнать хоть что-то о самой сильной из Лун было бы чрезвычайно важно. — Но Шинобу-чан, почему тебя так интересует Первая Луна? — хитро прищурившись, обиженно протянул Доума. — Неужели я для тебя уже недостаточно хорош? К такому ответу она почему-то и была готова: Доума может сколько угодно притворяться рассеянным болтуном, но поймать его за язык или вытащить из него хоть что-то, чего он сам не захочет сказать, просто невозможно. Улыбка не покидает её лица, её фальшивая ласковая интонация ничуть не уступает Доуминой: — Что ты, что ты! Для меня важна лишь одна Луна! — Правда? Я так счастлив! — сейчас он выглядит простодушнее ребёнка, которого приласкали. — А что насчёт тебя, Шинобу-чан? У столпов же нет рангов, если я не ошибаюсь. Как вы выстраиваете иерархию? Только не говори мне, что твоя позиция выше второй, умоляю: я буду уничтожен не только как демон, но и как мужчина! Первый или второй номер допустим только в случае, если он с конца! Так каково же твое место в иерархии столпов? — маска простодушия сменяется маской заинтересованности, а радужные глаза внимательно наблюдают, не дрогнет ли хоть одна мышца на её лице. От этого взгляда по спине проходит мороз. Сейчас нельзя сделать ни одного лишнего движения — он получит нужный ему ответ не из её уст. Излишне играть нет никакого смысла — Доума любит игры, но не меньше он любит получать честные ответы на прямо заданные вопросы. Доброжелательная улыбка на его лице не значит ровным счетом ничего — с этой же улыбкой он будет вырывать из тебя кишки, если потребуется. Шинобу поправляет волосы. — Ничего себе! И чем же я выдала себя? — игриво спрашивает она. — Ну, во-первых, меньшего от тебя я и не жду, твои скорость и ловкость впечатляют. А во-вторых, пуговицы на твоей форме золотые. Я встречал немало охотников за свою жизнь, среди них встречались и столпы, так вот, вне зависимости от фасона формы, цвет пуговиц всегда привязан к рангу охотника. — Какой наблюдательный! Я тоже меньшего от тебя не ждала… А насчёт моего ранга среди столпов, позволь девушке иметь свои секреты: ты сам все увидишь когда придет время, к чему спешить и портить интригу? Удовлетворенный таким ответом, Доума смягчил взгляд и подсел к ней поближе. — Ты снова права: задавать такие личные вопросы девушке действительно крайне невежливо с моей стороны, прости мою грубость. Рядом с тобой я теряю самообладание… Ты не замерзла? Не дожидаясь ответа, он бережно накинул ей на плечи свое хаори. Поглядев на тонущую в огромном хаори Шинобу, Доума расплылся в насмешливой улыбке: — Ты такая крошечная в нём! Мне это напомнило, как отец однажды давал мне его и я точно так же тонул в нём! Правда, мне тогда было 5 лет… Но не суть, ты в нём очаровательно смотришься! С каждым днём глицинию с её поста все больше смещает гортензия. Фиолетовые, синие, пурпурные и белые цветы буйно цветут среди богатой зелени в саду. Майские дожди щедро поливают густые кустарники, заполонившие собой все сады Дома Вечного Рая. Солнце уже опустилось за горизонт, оставив за собой золотисто-бардовый след на небе. Укрытые от летнего дождя крышей веранды, они слушают шелест листьев и звук колокольчиков, побеспокоенных лёгким ветерком. Эта веранда вместе с садом стала их неизменным местом встречи. Кроме них, в сад после заката никто не заглядывает. Здесь их никто не побеспокоит. Завершив вечернюю службу и отпустив по домам всех прихожан, Доума отдыхает на её коленях, она же гладит его по голове. На золотой поверхности его причудливого веера распускаются все новые ледяные цветы, отдавая приятной прохладой. Жаркие нотки в воздухе, которые не может заглушить даже постоянно моросящий дождь, — первые предвестники надвигающегося летнего зноя. Его лотосы хорошо решают эту проблему. Безоружный и безмятежный, её заклятый враг сейчас так близко. Издевательски подставляя ей шею, он бесконечно далеко. Воткни она ему сейчас прямо в глаз отравленный клинок, Вторая Луна только поморщится — словно от укуса надоедливого насекомого. Запуская пальцы между прядей его длинных растрепанных волос, Шинобу рассматривает причудливый кровавый узор. Ловким движением она срезает прядь. — Они вновь отрастут с этим же окрасом, — Доума приоткрывает один глаз. — Если ты хочешь узнать что-то обо мне, ты можешь просто спросить… — Это кровь? — Была когда-то. Напоминание мне о дне, когда я стал демоном. Знаешь, Шинобу-чан, ведь большинство демонов претерпевают сильные физические изменения во время обращения. Мне же досталось лишь это пятно на волосах. Однако почти все демоны могут менять свое обличие, уменьшать или увеличивать размеры своего тела. Из Лун я единственный, кто не может менять свою форму… возможно, поэтому мои способности к регенерации и перевариванию ядов выше, чем у других… Доума хитро прищуривается. Шинобу сглатывает подступающий к горлу отчаянный гнев и с фальшивой заботой убирает растрепанные пряди с его лба. — Это приятно, — прикрывая глаза, отмечает он. — Необычные ощущения. — Необычные? Разве мама никогда не гладила твои волосы? — удивлённо спрашивает Шинобу, вспоминая, как её собственная мама так же гладила её волосы. — Не припомню такого. Мои волосы из-за их необычного цвета часто трогали все подряд, но это скорее напрягало, чем расслабляло. Но твои прикосновения другие — их не хочется прерывать. Его ответ выбивает из колеи. Кажется, сейчас Шинобу впервые понимает, что имела в виду Канаэ перед смертью. — Мне жаль тебя, — проговаривает она. — Почему? — густые брови вздымаются вверх, радужные глаза же полны искреннего удивления. Вторая Высшая Луна сейчас больше походит на наивного ребенка, не понимающего, почему небо синее. От этого взгляда сердце бы могло ёкнуть. Если бы не цифры в этих глазах. Цифры — хорошее напоминание о том, что он — чудовище, чья внешность не должна вводить в заблуждение: многие уже поплатились за это. — Не думаю, что ты сможешь понять.