Teach me to die

Тёмная кровь стекает из хищной пасти, резко контрастируя с бледной кожей. На пустой улице их только двое. Крохотные ручки сжимают клинок, но сама она не в силах пошевелиться. Ледяной ужас проникает в каждую клеточку её тела и без демонических техник Доумы. Его ужасающая аура душит и вдавливает её в землю. Сейчас ей кажется, что его радужные глаза видят её насквозь. Закинув останки девушки, которой не посчастливилось сегодня встретить Доуму, на плечо, он медленно идёт в её сторону. Ты это чувствовала, когда он стоял перед тобой, Канаэ? Была ли ты также охвачена ужасом? Нет, конечно же, нет, сестра была сильнее её, рука сестры не могла дрогнуть. Не могла же? Или ты так же стояла в оцепенении, пока взмах золотого веера не прервал твой ужас? Он подошёл уже совсем близко, он спокоен и безмятежен, как и всегда. Ну же, сделай же что-нибудь, возьми себя в руки. Тело отказывается слушаться, а холодный пот сковывает ещё сильнее. Сравнявшись с ней, Доума окидывает оцепеневшую бабочку усталым взглядом. — Кажется, у меня дежавю, — спокойно проговаривает он и кладет когтистую лапу ей на голову. — Ты со мной или сама доберёшься? Он не останавливается, чтобы подождать её: захочет — сама догонит. Когда его силуэт растворяется в ночи, к ней возвращается самообладание. Шинобу падает на колени и пытается унять дрожь в руках. «Смогу ли я, сестра?»… Пошатываясь, она возвращается в Дом Вечного Рая лишь под утро. Его двери, как всегда, гостеприимно распахнуты для всех приходящих. В стенах дома жизнь кипит вовсю, прихожане обеспокоенно шепчутся в приёмной, что, возможно, увидеть лично Основателя не удастся — поговаривают, что сегодня он то ли в скверном расположении духа, то ли захворал. Но представший перед ними самолично Доума вмиг развеял слухи. Он был вежлив и учтив с прихожанами и уделил внимание каждому. Как и всегда. Обычный день в жизни Дома Вечного Рая. Обычный день в жизни Доумы. Шинобу проскальзывает в свою комнату незаметно. Проходя по коридорам дома, Шинобу больше всего опасается случайной встречи. Она выдержит что угодно, но только не его спокойного взгляда и вежливой улыбки. Ощущение тошноты подступает неожиданно, в помещении вмиг становится душно, словно весь воздух откачали. Словно весь воздух откачали и из её легких. От этого хочется разодрать себе горло ногтями, лишь бы сделать вдох. Тошнота подступает еще сильнее. Шинобу успевает лишь выбежать в сад, когда чувство тошноты становиться совсем невыносимым. Вдох. Свежий утренний воздух наполняет все тело. По лбу стекает холодный пот. Она старается унять дрожь. — Тебе не нужно так изматывать себя, бабочка, — от этого мягкого заботливого голоса мурашки по коже лишь усиливаются, а ощущение удушья вновь подступает. — Я подожду столько, сколько потребуется, не переживай. Она не отвечает, даже не оборачивается. Словно зверёк, замерший при приближении хищника и ожидающий, что если он не шелохнётся, то хищник уйдёт. — Хм? — она все еще не смотрит на Доуму, но уверена, что сейчас он вопросительно склонил голову набок. Он всегда так делает — это одна из его привычек, которые она уже успела изучить. Шинобу не шевелится. Ощущение удушья тоже замерло вместе с ней, словно держа её за горло и принимая решение, отпустить или задушить. Шаги отдаляются, и лишь когда они совсем стихают, она позволяет себе глубокий вдох. Несколько дней они не разговаривают и не пересекаются взглядами, с ужина она ускользает к себе как можно скорее, он же уважает её потребность во времени и не приходит к ней. Ему спешить некуда. Ещё несколько дней спустя, он подсаживается к ней за ужином, опередив её уход. — Здесь становится душно, — как ни в чем не бывало проговаривает он. — Пойдем в сад? Снова не дожидаясь её ответа, он поднимается и направляется к выходу. За поясом поблескивает сложенный веер. «Ну вот и все», — пронеслось в голове у Шинобу. Она встает из-за стола. Вечерний сад постоянен в своем спокойствии. Ему и дела нет до их с Доумой распрей. Легкий шелест листьев приветствует её. Доума сидит на деревянной веранде, уже заняв своё привычное место в этой картине. Не хватает лишь одного элемента — её, сидящей рядом. — Подержи, пожалуйста, главное, ровно, — увесистый веер ложится в её крохотные ручки. Он тяжелее её клинка. — Присмотрись теперь. Шинобу всматривается. С цветущих на гладкой поверхности цветов взлетает первая ледяная бабочка и садится на ближайшее соцветие гортензии. Вслед за ней в жаркий летний вечер вздымаются все новые бабочки. Они мельтешат над пышными кустами гортензии, а в их тончайших крылышках переливаются отражения лепестков всех цветов радуги. Заметив, что от тяжести и холода её руки начинают подрагивать, Доума бережно придерживает веер одной рукой. Он мягко улыбается, явно довольный собой. — Последователи часто приходят со своими детьми, им не всегда удаётся успокоить плачущих малышей. Но подобные фокусы всегда срабатывают: детишки обожают их и быстро забывают о своих невзгодах. Они счастливее своих родителей, раз так легко могут переключиться со своего горя. Правда бабочек я создаю впервые. Тебе нравится, Шинобу-чан? Его дружелюбная речь впервые звучит не наигранно. В голове сменяются образы. Доума создает ледяных зверушек, окруженный смеющимися детьми. Доума стоит над её умирающей сестрой. Доума улыбается и протягивает руки к тянущимся к нему рукам страждущих. Доума обгладывает окровавленные конечности убитых девушек, кровь стекает по его подбородку. Доума, как ребёнок, завороженно смотрит на порхающих ледяных бабочек. Шинобу старается удержать в голове увиденного ей на ночной улице Доуму. — Не понимаю, как такое отвратительное существо может создавать что-то настолько красивое. — Ты такие грубые вещи говоришь! К чему нам эти ссоры? Ты выглядишь уставшей, бабочка, мне тяжело видеть тебя такой. Что тебя беспокоит, дитя? — последняя фраза отточена настолько, что режет не хуже веера. Что ж, если ему угодно продолжать игру, она поддержит. — Меня беспокоит, что запах крови так грязно ложиться на ваш сладкий аромат, Милостивый Основатель, — в её обращении столько сладкого яда, сколько не уместилось бы в её ножны. К сожалению одного этого не хватит, чтобы убить его. Густые брови вздымаются в удивлении. Доума определенно доволен её прямотой, небрежно обернутой в издевательскую лесть. — Вот как! — смеётся он. — Прости-прости, мне следовало предусмотреть, что людям этот запах неприятен. Примешь ли ты в качестве искупления вины, если я временно пересмотрю свои вкусовые предпочтения? Это её первая победа. Отсрочить новые жертвы хоть ненадолго. Если этим она сможет спасти хоть одну жизнь, то все не зря. Шинобу мягко улыбается. Сидящий у окна Доума, когда она ложится спать, стал уже неотъемлемой составляющей её комнаты. — Моя сестра… как она сражалась? — Шинобу очень не хотелось поднимать вопрос сестры лишний раз: ей казалось, что даже разговоры с ним о Канаэ оскорбляют её память; и все же знать, была ли её сестра решительнее её самой, для неё было необходимым. — Ммм? — Доума тоже не очень любил поднимать эту тему лишний раз, её внезапный вопрос выдернул его из мыслей. — Девушка с дыханием цветка… как же она сражалась… Давай я лучше покажу тебе? Острый коготь прокалывает большой палец. Он склоняется над ней и бережно приподнимает её подбородок, большой палец скользит по её нижней губе, во рту появляется солоновато металлический привкус. Мысли становятся туманными, а голова начинает кружиться, то ли от воздействия демонической крови, то ли от близости самого Доумы. Капля крови неспособна обернуть её в демона, но может показать обрывки воспоминаний её обладателя. ...Улыбающиеся лица говорят, что он особенный. Десятки рук тянутся к его волосам, чтобы коснуться их, ни одна — для того, чтобы приласкать... ...В отражении маленький мальчик всматривается в своё лицо. Маленькая ручка сжимает ножницы. Золотые локоны падают на пол. «Что ты делаешь?» — красивая женщина забирает ножницы из его рук. Она поднимает его головку за подбородок и всматривается в его лицо. Беспокойство на лице сменяется блаженной улыбкой. Она разворачиваете его к зеркалу и, аккуратно перебирая неровно обрезанные пряди, принимается придавать им опрятную форму. «Твои волосы — дар Богов, ты должен больше ценить их», «твой отец расстроится, увидев тебя... — в её мягком голосе проскальзывают нервные нотки, — если конечно заметит эту перемену», — её руки подрагивают, а пальцы впиваются в его волосы сильнее. Больно, но он ничего не говорит. «Ты же не хочешь огорчать своих родителей?». Личико в зеркале расплывается в пустой улыбке: «Конечно же, нет, прости, впредь я буду внимательнее». «Какое чудесное дитя, нам так с тобой повезло»... ...Десятки рук тянутся к нему, десятки голосов молят о спасении. Он хочет им помочь. Ему нечего им дать, кроме их же собственных слёз. Десятки голосов сливаются воедино... ...Красивый мужчина стоит возле пруда с молоденькой девушкой. Красивый мужчина нагибается и всматривается в его лицо, его рука проводит по волосам ребёнка, он убирает опавший с дерева увядший цветок. Девушка рядом сияет. «Какое чудесное дитя! Боги благословили нас всех таким ребёнком, ведь он прекраснее всех цветов в этом саду!». Она срывает цветок лотоса у кромки пруда и убирает его за ухо мальчика. «Лотос — символ чистоты и невинности», — говорит она. «Ваша душа не менее прекрасна», — улыбается ей мужчина. «Ах, что Вы! Мы должны быть благодарны Вам: ведь это Ваше семя дало такой чудесный росток. Возможно, Вы тоже святы». Они смеются. Мальчик вглядывается в своё отражение в воде. На детском личике сияет пустая улыбка... ...Сотни рук тянутся к нему, сотни голосов молят о спасении. Он хочет им помочь. Ему нечего им дать, кроме их же собственных слёз. Сотни голосов сливаются воедино... ...Мужчина постарше в коридоре протягивает руки к ребёнку. Водянистые глаза всматриваются в лицо мальчика. «Что за чудесное дитя! Боги послали тебя, чтобы ты очистил нас», — его рука дрожит и гладит волосы ребенка, затем проводит по щеке. Она липкая от пота. От этого прикосновения хочется помыться... ...В комнате стоит приторно сладкий запах. От него тошнит. Его мать, сидя на окровавленном теле отца, до мяса раздирает себе горло посиневшими пальцами. Лотосы на стенах и ширмах окрашены алым. Растекающееся по татами тёмное пятно подступает к белым таби на маленьких ножках. Он отступает — пятна с белоснежной ткани будет сложно отстирать. Он открывает двери настолько широко, насколько они позволяют. Прибежавшие на крики послушники говорят мальчику не смотреть. Тяжёлая потная рука ложится на плечо мальчика, неровный голос уверяет его, что о нём позаботятся и чтоему не о чем беспокоиться. Мутное кровавое отражение пусто улыбается мальчику... ...Тысячи рук тянутся к нему, тысячи голосов молят о спасении. Он хочет им помочь. Ему нечего им дать, кроме их же собственных слёз. Тысячи голосов сливаются воедино... ...В отражении юноша всматривается в своё лицо. Его рука сжимает ножницы. Ему интересно, почувствует ли он боль или облегчение, если расцарапает ими это лицо. Почувствует ли он хоть что-то? Радужные глаза пытаются заглянуть внутрь него. Он откладывает ножницы... ...Миловидная девушка краснеет и протягивает руки к его волосам. Она говорит, что влюблена, её губы касаются его шеи. И она тянет его за собой в комнату. Он не понимает, что она хочет от него. Ему нечего дать ей. Он покорно следует за ней — это единственное, что он может сделать для неё... ...Голоса сопровождают юношу даже в купальне. Заботливые руки тянутся к нему, наперегонки стараясь намылить ему спину и голову, на самом деле они жаждут лишний прикоснутся к его чистоте. После их мытья хочется помыться... ...Посреди залитого кровью татами в молельной стоит женщина. Красота её строгая и холодная, в руках — отрезанная голова послушника. Красные глаза встречаются с радужными. Его губы расплываются в идеально заученной улыбке: «Что привело тебя в Дом Вечного Рая, дитя?». Тонкая бровь вздымается в удивлении, а на бледном лице появляется кривая ухмылка. Красные глаза вглядываются в его лицо. Шинобу ощущает, что эти глаза смотрят сквозь юношу на неё саму. Когда он склоняет голову, женщина кладёт ледяную ладонь на золотые волосы. Кровь стекает по его щекам, она проникает в каждую чистую клеточку его тела. Кровавое пятно навсегда остаётся на его волосах — это символ его верности... ...В отражении молодой мужчина всматривается в своё лицо. Он пытается рассмотреть, что изменилось в его взгляде, но обнаруживает, что лишь плечи стали шире. В руках его — церемониальный головной убор, которым он скрывает кровавый узор на светло-золотых волосах... ...Тысячи рук тянутся к нему, тысячи голосов молят о спасении. Он хочет им помочь. Он чувствует, что может спасти их. Тысячи голосов сливаются воедино... ...На желтоватых щеках пожилого мужчины проступают капли липкого пота. Он облизывает губы, бросается на пол и целует ноги, обёрнутые в белоснежные таби. «Вы святее самого Будды, Милостивый Основатель», — лепечет он. От его голоса подступает чувство тошноты. Взмах золотого веера помогает прервать это чувство. Приятный запах крови перекрывается липким тягучим запахом пота. Он открывает двери настолько широко, насколько они позволяют... ...Молодая невысокая девушка подходит к нему в разгаре пиршества и просит его аудиенции. Когда он покидает своё место, она смущённо улыбается и признаётся, что благодаря ему она нашла смысл своей жизни. Венка на её тонкой шее шумно пульсирует. Зал они покидают вместе…. ...В отражении молодой мужчина всматривается в своё лицо. Выгравированное в правом глазу число гласит «шесть»... ...Белые хлопья открашивают ночное небо. Посреди пустой улицы еле-еле шевелится крохотный комочек. Мальчик сжимает в крохотных ручках обугленное маленькое тельце. На его лице — гнев и боль, в глазах — мольба о спасении. Он хочет и может спасти их. Когтистая рука ложится на голову мальчика. Дети кутаются в узорное красно-чёрное кимоно... ...Тысячи рук тянутся к нему, тысячи голосов молят о спасении. Он хочет им помочь. Он непременно спасёт их. Тысячи голосов сливаются воедино... ...В отражении молодой мужчина всматривается в своё лицо. Выгравированное в правом глазу число гласит «два»... ...На пороге молодая женщина плачет и обнимает младенца. Лицо её опухло от ссадин настолько, что сложно понять, какой оно формы. Он помогает ей встать и проводит в дом... ...Мужчина и женщина на пороге выкрикивают угрозы и требуют выдать беглянку. Шум, исходящий от них нарушает спокойствие Дома Вечного Рая. От этого начинает болеть голова. Взмах золотого веера помогает прекратить это... ...Красивая молодая женщина улыбается и протягивает ему цветок лотоса. Она говорит, что он красив и чист, как этот цветок. Её зелёные глаза сияют, она смеётся. Младенец на её руках тоже смеётся и тянется к цветку в её волосах... ...Красивое личико искажено ужасом. Она хватается за голову и кричит, что он монстр. Она выбегает из дома босяком в лес. Стоя на краю обрыва, она не перестаёт кричать и называть его чудовищем. Своего мужа чудовищем она ни разу не называла. Её слова режут слух, а во рту появляется неприятное чувство. Взмах золотого веера помогает прервать это чувство... ...Слишком знакомый ей силуэт стоит в боевой позиции посреди пустой ночной улицы. Бабочкино хаори развевается при взмахе её клинка. В её взгляде — уверенность. Её движения быстры и точны. Не так быстры, как его веер. Она падает на пол, изо рта её сочится кровь, она всматривается в его лицо — в её взгляде читается сочувствие. Он склоняется над ней, но зарево на небе прерывает его... ...Последнее, что видит Шинобу, это свой собственный крохотный силуэт, бегущий со всех ног по улице к своей сестре... ... Шинобу смотрит в потолок, не в силах пошевелиться. Все силы словно в одночасье покинули её. Немые слезы стекают по её щекам.