Teach me to die

Крохотные ручки изо всех сил сжимают тело поверженной охотницы. В полных слёз огромных глазах читаются гнев и ужас. Он нагибается к телу девушки, чтобы забрать свою добычу, но девочка крепко вцепилась в неё. Она вся дрожит, но не отпускает сестру. Ему ничего не стоит одним несильным рывком отобрать трофей, но решительность девочки его забавляет. На спокойном лице появляется улыбка, когтистая лапа отпускает край узорного, как крылья бабочки, хаори. — Что ж, ты победила, уступаю, — примирительно, словно разбив её любимую вазу, улыбается он. — Я обязательно убью тебя, — шепчет дрожащий голос. — Хорошо, я буду ждать. *** После увиденного многое в поведении Доумы для неё стало таким простым и понятным: почему он невольно отстраняется от прикосновений, почему окружению хорошеньких услужливых культисток Основатель предпочитает посещение онсена глубокой ночью в одиночестве. Даже ношение водолазки под юкатой теперь понятно. Шинобу сама не замечает, как начинает подстраиваться под его предпочтения. Доума не любит инициативности, но высоко ценит взаимность. Шинобу же уступает ему эти мелочи и дожидается, пока он сам присядет рядом или же положит голову ей на колени, позволяя тем самым прикоснуться к его голове. Доума не оставляет этих её шагов без награды: например, он может сболтнуть о вкусовых предпочтениях его «лучшего друга» или же, театрально надувшись, возмутиться, что ОН путает его, Вторую Высшую Луну, с посыльным, и что если ЕМУ так нужна голубая паучья лилия, то пусть ищет её сам; или же он может «не заметить» ворона на ветке одного из деревьев сада, а иногда просто угостить её изысканной сладостью или оставить цветок возле её подушки под утро. Цветок всегда отличается от тех, что наполняют вазы Дома Вечного Рая. Редкие нарушения этих негласных правил только укрепляют зависшую в воздухе идиллию: когда она вновь гладит его густую золотую гриву, ловкие пальчики, совсем чуть-чуть отодвинув ворот водолазки, легонько касаются его шеи. Он вздрагивает, но руку её не убирает, а лишь бормочет, что для него это опаснее её клинка. Под утро Шинобу обнаруживает свежую веточку глицинии, обернутую в узорную ткань. Осознание того, где именно Вторая Высшая Луна мог достать глицинию в эту пору года, вызывает то ли тревогу, то ли что-то еще. Шинобу очень не хочется называть это слово даже в мыслях. «Впечатляет». Доума тоже с той ночи держит свое обещание и не ест людей. Голод Высшая Луна компенсирует сном. Когда он дремлет возле неё на веранде или на татами у изголовья её футона, Шинобу аккуратно убирает прядь волос с его лба или может подвинуть золотой веер, если тот лежит рядом, проверяя каждый раз, насколько крепче стал его сон. Могущество Высшей Луны все ещё невероятно, и скорее все силы покинут её раньше, чем она сможет хоть немного измотать своего противника. Но даже этот его сон Шинобу считает большой победой. Каждый новый день голода Доумы — её очередная победа, каждый новый день увеличивает риски, что он сорвется, и крошечной охотницы вряд ли хватит, чтобы утолить этот голод. Но когда этот момент настанет, она точно будет рядом. В этом году тайфуны приходят вместе с Обоном. По вечерам у входа, в саду и на верандах Дома Вечного Рая зажигаются фонари, освещая путь душам усопших, приходящим навестить своих родных. Скоро обитатели дома будут жечь благовония и преподносить дары богам и Основателю. Три дня будут устраиваться пиршества и ритуальные танцы в знак благодарности и уважения предкам. Монахи молятся, чтобы Будда послал им хорошую погоду в эти дни. Он уходит раньше обычного. Он всегда уходит незадолго до рассвета. Как правило, она засыпает до его ухода, но сегодня сон никак не приходит. Шинобу лежит и смотрит на скользящие по стенами тени деревьев, гнущиеся под натиском ветра и дождя. Когда Доума уходит, на смену ему приходит одиночество. Липкой рукой оно сдавливает горло, не давая вдохнуть. Она тонет, тонет в бесконечной пустоте комнаты, тени продолжают скользить по стенам, не обращая на неё никакого внимания. Бабочка растворится в этой пустоте, тени останутся. Её путь давно превратился в узкую темную тропу, по широкой дороге с её товарищами ей не по пути. Та дорога полагалась Канаэ, но никогда — Шинобу. Теперь же по ней пойдет Канао. «Не уходи»,— шепчет сознание, когда Доума аккуратно поднимается, чтобы не потревожить её сон; вслух она этого никогда не скажет. Если скажет, то он непременно останется, будет гладить её волосы хоть до самого утра и не вымолвит ни слова. Её единственный спутник на её пути слишком хорошо понимает некоторые вещи. Для того, чтобы выслушать, ему нет необходимости слушать. Доума всегда знает, что нужно сделать или какие слова нужно сказать; а еще он знает, когда надо помолчать. Впервые она почувствовала это, когда, гуляя с ней по вечернему саду, он крепко взял её за руку. Пустота отступает перед спокойствием, исходящим от него. Он не отпустит её. Она может свободно уходить и приходить в Дом Вечного Рая, когда ей вздумается — Доума никогда не удерживает и не ограничивает её. Он знает, что она всегда вернётся к нему. Безуспешно попытавшись уснуть ещё какое-то время, она поднимается. Прогулка обязательно поможет. Хоть круги наворачивать по дому, только бы не оставаться сейчас в этой комнате, иначе она её задушит. Идя по темным ночным коридорам, она вдруг четко осознает, что прогуливается вовсе не бесцельно. Ноги сами приводят её к той комнате. К комнате, в которую она никогда не заходит, хоть Доума и не раз приглашал её поприсутствовать на приёме прихожан. Шинобу же воротит от одной мысли, что она увидит, сколько людей одновременно верят в святость Доумы и обращаются к нему. Она знает, что встретит его именно здесь. Она приоткрывает дверь без стука. Перед сидящим на полу Доумой разложены письма. Он поднимает взгляд, словно зная и ожидая, что она придет. — А если бы я был не один? — хитро улыбается он. — Неужели без меня тебе не спится, бабочка? — Ветер сильно шумит, — Шинобу выдавливает из себя безразличие. О причине она не врет, почти. — Вот как? Столпа, одолевшего множество демонов и замахнувшегося победить Высшую Луну, беспокоит какой-то ветер? Ты полна сюрпризов, бабочка! Ты уж прости, сегодня я не могу побыть с тобой до утра. — Из-за писем? — она рада перевести тему с грозы на них. — В культе Вечного Рая есть традиция писать письма ушедшим. Они хранятся на алтаре на протяжении всех дней обрядов. Затем их сжигают, чтобы они достигли адресатов. Прихожане искренне верят в то, что если Основатель попросит, Боги обязательно передадут эти послания. — И ты читаешь их? — Каждое, — Доума бережно откладывает письмо в стопку прочитанных. — Мои дорогие последователи долго пишут эти письма, подбирая самые ценные слова. — Не верю, что для тебя это значит хоть что-то, зачем же ты читаешь их? — Я хочу найти одно письмо… Видишь ли, я понимаю смысл слов в них, но я все никак не пойму, что они должны вызвать у читателя. — …ты ищешь эмоции. — Да, наверное. Мне все интересно, почему люди так ими дорожат. Хочешь почитать вместе со мной? Когда он усаживает её к себе на руки и обнимает, Шинобу прикрывает глаза. Спокойно. Было ли ей хоть раз в жизни настолько спокойно? Его ровное сердцебиение кажется единственным стабильным в этом мире. Он кутает её плечи половинкой своего хаори. Когтистая лапа перебирает её волосы. Это приятно. Он никогда не пересекает черту. Его тактичность порой невыносима. Близость смертоносных когтей и зубов успокаивает. Чувство беспомощности и смирения в этих крепких сильных руках умиротворяет. Как в крепких руках Гемея когда-то, но в то же время иначе. Доуме не нужны техники демонической крови или острые веера, чтобы одолеть её, ему достаточно лишь сильнеё сжать объятия. Он этого не сделает. Пока что. А ей в этих объятиях спокойнее всего. Она сама пришла в них. Доума безмятежен, и эта безмятежность переходит на всех окружающих. «Тебе больше не нужно быть сильной», — словно говорят эти объятия. Шинобу кажется, что она была рождена лишь для того, чтобы прийти в них. Она столько лет положила на то, чтобы найти его. А он все эти годы, а может, и всю жизнь, ждал её. И вот он перед ней, принимает её. Несмотря на свою бледность и ледяные техники, сам Доума теплый. Убери у него странный, похожий на кровавое пятно, окрас золотых волос на макушке, зубы да когти, и эти ненавистные цифры в радужных глазах, и перед ней будет обычный юноша. Ранее Шинобу никогда не задумывалась над полом демона, точнее, придавала этому значения не больше, чем люди придают полу животных. Из всех встреченных на её пути демонов, пожалуй, лишь Доума и Юширо больше всех походили на людей. Доуму всегда сопровождает шлейф из запахов цветов и благовоний. Его мягкий голос и манера речи убаюкивают. Он словно олицетворяет спокойствие. От этого совершенно не страшно уснуть — когда она задремлет, он укутает её в свое хаори и отнесет в её спальню, бережно уложит и укроет. В его объятиях хорошо и уютно. Настолько уютно, что в них хочется раствориться. Наверное, это же чувствуют его последователи, когда Доума оказывается рядом. Он изучает свою противницу каждое мгновенье. Не отрываясь от писем, он задумчиво протягивает: — Так что именно произошло в такую ночь с тобой, что тебя беспокоят тайфуны? — Наших с сестрой родителей убили демоны, когда я была совсем ребенком, — почему она рассказывает ему это? Еще одна из особенностей Доумы: он умеет расположить к себе так, чтобы ему хочется высказаться. — Мое счастье было разбито так просто. В тот день мы с сестрой пообещали друг другу, что сделаем все возможное, чтобы защитить ещё не разрушенное счастье других людей. Он внимательно слушает. После некоторой паузы он отвечает: — Мир — ужасно несправедливое место. Пока одни позволяют себе абсолютно все, попивая сладкий нектар и проживая жизнь безнаказанными, другие честные люди знают лишения и беды. «После смерти каждому воздастся», — утешают себя они, не в силах смириться с несправедливостью и принять такой простой факт, что после смерти нет ничего. Они придумали рай и ад для самоуспокоения и оправдания собственной беспомощности. Это так глупо и наивно. Прекрасные и глупые, они так и умрут с этой верой. — Все эти люди… что будет с Культом? — Когда меня не станет? — заканчивает за неё Доума. — Я думаю, что он развалится: верха со временем погрязнут во внутренней вражде за то, кто будет верховенствовать в Культе, прикрываясь моим именем. Из-за этого Культ придет в упадок, и последователи один за другим покинут его. Тщеславие и глупость восторжествуют. Чего ещё можно ожидать от людей?