Teach me to die

Кажется, что Дом Вечного Рая застыл во времени вместе со своим основателем. После Обона быт вернулся в привычное русло. Каждый новый день похож на предыдущий. Он начинается с утренней церемонии и короткой молитвы. Монахи принимаются за свою службу ещё затемно, открывает её основатель самолично, но к рассвету он удаляется — у лидера культа много важных обязанностей внутри дома. За утренней молитвой следует завтрак. Все члены культа едят вместе в одном большом зале. Лидер редко присутствует на общем завтраке — после утренней церемонии он занят долгой медитацией, и никто не смеет прерывать его, поэтому еду приносят к его покоям и оставляют у двери. Его завтрак так же прост, как и у всех остальных, — он просит не выделять его, он всегда съедает всё, что приносят. «Наш лидер так скромен!» — восторгаются служители культа. Внутрь его комнаты никто и никогда не заходит, даже уборку в ней основатель делает сам, чем вызывает ещё большее восхищение среди сторонников: глава культа при всей своей святости не брезгует мирскими обязанностями! У Доумы свой способ медитации — во сне. После завтрака обитатели Дома Вечного Рая занимаются обычными бытовыми делами: ухаживают за садом, убирают дом, готовят еду и принимают прихожан. По утрам, как правило, прихожане обращаются к культу с бытовыми проблемами, и в присутствии основателя обычно нет необходимости, но если кто-то из прихожан просит у него аудиенции, Доума никогда не отказывает: в любое время суток он прерывает свои дела, чтобы выслушать каждого, кто нуждается в нем. Его последователи считают, что счастливее их быть не может, ведь им столь повезло с таким чудесным лидером, который отдает всего себя каждой несчастной душе. В Доме Вечного Рая всегда царит безмятежность. Шинобу думает о том, сколько из этих жизней будут спасены, но утратят смысл, когда она отберёт у них их обожаемого основателя. Окружённый своими восторженными последователями, Доума неуязвим. Не переживая о всё распространяющейся молве о нем, он словно смеётся над охотниками, которые даже если и заподозрят истинную природу его чудес, столкнутся с его верной армией из тех, кого они придут спасать. Он всегда дожидается её возвращения. «Добрый вечер, бабочка», «Я скучал», «С возвращением!»… Его улыбка всегда мягкая и беззаботная, его улыбка словно говорит: «Добро пожаловать домой». Шинобу вольна уходить на задания, когда хочет, выходить в город за ингредиентами для своих снадобий, даже видеться с товарищами, коль пожелает. Доума даже как-то раз то ли в шутку, то ли всерьёз обронил, что если она захочет привести своих друзей на званый ужин, то пусть непременно предупредит его заранее, чтобы он распорядился, что в этот вечер стол должен быть особенно богат. Доума не раз выражает заинтересованность в знакомстве с её товарищами и даже обещает вести себя "максимально прилично". Он говорит, что знакомство её избранника с близкими людьми является лучшим свидетельством серьёзности их отношений; более того, знание тех, кто ей дорог, поможет ему избежать повторения «досадных недоразумений». Она говорит, что он болен и её от него тошнит. Проживая каждый такой лишённый забот день, Шинобу знает, что её спокойствие — лишь безмятежность очередного насекомого, давно угодившего внутрь прекрасного хищного цветка. Опьяненная, она тонет в окружающем её тёплом сладком благоухающем нектаре. Он нежно обволакивает её крылышки и постепенно переваривает. Пока она полностью не растворится в нём. Ожидание этого доставляет ей удовольствия больше, чем сам нектар: она так долго искала именно этот цветок! Все последние годы она просыпалась лишь для того, чтобы приготовиться к этой встрече. Сейчас же смысл её жизни дремлет настолько близко, что можно дотянуться до него рукой. Шинобу часто засыпает, сжимая в крохотном кулачке длинный золотой хвост мягких волос. Когда она впервые так задремала, он рассмеялся и сказал, что она поймала его и он сдаётся. Но не сдвинулся с места, пока не пришлось уходить на службу. Она часто засыпает посреди их общения, он же никогда не тревожит её сон, а лишь бережно укрывает её и ещё какое-то время сидит в тишине, пока сам не задремлет. В его присутствии её сон стал спокойнее, чем за многие-многие годы. Пока Доума рядом, ничего не случится. Потому что она — его. Однажды, когда она вернулась в поместье бабочки больше, чем на неделю, Доума, заскучав без своей забавы, самолично навестил её, чтобы сообщить, что без неё он грустит и тоскует. Её подопечные и Аой уже крепко спали, но так невовремя вернувшаяся с миссии Канао не разминулась с ним. «О! Еще одна бабочка, — приветливо бросил Доума оцепеневшей от гнева Канао, а затем, хитро прищурившись и посмотрев ей прямо в глаза добавил: — мы с Шинобу-чан лишь друг для друга, не нужно нам мешать». Эта его фраза отпечаталась в её сознании слишком отчетливо. Он — для неё. А она — для него. Она уже давно была его, с момента той злополучной ночи, когда от его руки погибла её старшая сестра. А может, и раньше, с тех пор, как их родителей растерзали демоны и она запечатала в себе всю злобу и боль, бережно копя её всю свою жизнь, чтобы потом встретить его. Чтобы вылить на него всю эту ненависть, разрывающую её хрупкое маленькое тело. А он и не против принять её. Каждую ночь он просыпается перед рассветом. Он всегда аккуратно укрывает её и старается передвигаться ещё бесшумнее обычного, дабы не потревожить её сон. Она же всегда просыпается вместе с ним и тихонько наблюдает за его сборами — только в этот момент он выглядит хоть немного доступной для неё целью — растрепанный, помятый и заспанный, он похож на обычного человека, а не на третьего по силе демона в мире. У Доумы есть свой собственный ритуал, который он проводит ещё раньше утренней церемонии: уже умывшись и одевшись, он садится перед зеркалом в позу лотоса и начинает укладывать ещё влажные после мытья волосы. В этот момент она чувствует свою избранность больше, чем когда-либо: она единственный возможный зритель на этой церемонии. Те, кто «имеет счастье» заснуть рядом с ним, обретают уважительную причину не присутствовать при его пробуждении. Они оба тактично соблюдают правила этой игры: она делает вид, что спит, он — что не замечает обратного. Это их способ общения без масок. Подобно любовникам, заклятые враги трепетно берегут этот интимный ритуал. Перед уходом он всегда гладит её «спящую» по голове, а она «сонно» морщится. Так они желают друг другу доброго утра. Когда Доума показал ей свою коллекцию черепов, Шинобу почему-то не оценила этого жеста, сказав, что он «точно ненормальный». Доума удивился и даже обиделся, весь последующий день корча расстроенные гримасы, однако вскоре продемонстрировал ей пустые полки, сказав, что «разобрался с этим», что бы это ни значило. Пропал и череп из узорного горшка — теперь в нем цвели лотосы. Шинобу отметила, что эти изменения пошли на пользу интерьеру комнаты, Доума же проворчал, что Гёкко назвал бы это пошлостью и совершенно справедливо обвинил бы Вторую Луну в отсутствии вкуса, «но раз бабочки предпочитают цветы, значит, будут цветы». Шинобу на это лишь легонько улыбнулась, и он расцвёл, моментально позабыв о своих трофеях. Его новый трофей намного ценнее всех предыдущих вместе взятых. Похоже, что Вторая Луна настолько веселился от этой мнимой идиллии, что даже отпустил шутку, что они больше похожи на пару возлюбленных, нежели на врагов, на что Шинобу сразу же ответила, что его представления об отношениях далеки от реальности и что обычно люди не стремятся убить своего партнера. Он, не моргнув, парировал, что его мать убила отца, но семейной парой они определенно были. Однако он согласился, что некоторых пунктов им всё же не хватает для подобного сравнения. На какое-то время он затих. Затем одним утром он растолкал её и попросил поскорее одеваться. Он был воодушевленнее обычного и постоянно поторапливал, пока она, сонная, наощупь пыталась найти подаренную им юкату — её плату за убранные черепа. Недавно Доума притащил светло-фиолетовую юкату с простым изящным узором в виде белых силуэтов бабочек и гордо вручил ей, без перерыва рассказывая, что юката ей идет больше формы охотников, и что в гардеробе девушки должно быть много разных нарядов. Не принять её означало бы оскорбить Доуму в его лучших чувствах, а это чревато тем, что он может стать ещё более невыносимым. Когда он тянул её за руку по длинному коридору, Шинобу предполагала увидеть как минимум охватившие дом языки пламени, иначе к чему ещё может быть такая спешка? Шум ливня прояснил ситуацию. Небо было настолько затянуто тучами, что она не сразу поняла, что утро уже в самом разгаре. Укутывая её в хаори, Доума поделился сомнениями, что в солнечный день даже широкий зонт и слои одежды смогут ему гарантировать безопасность, и спросил, сильно ли критичен для неё дождь. Шинобу знала, как сражаться с демонами, как лечить товарищей, как создавать яды и как колко парировать его едкие выпады, но что ответить на это, она не нашлась. Ей не раз казалось, что Доума читает её, как открытую книгу, и лишь притворяется, что ему интересно её изучать. Она так долго готовилась к бою с ним, а он ловко перевел их сражение на неизвестное ей поле. Её молчание он счел согласием (он не первый раз уже так делал) и, раскрыв зонт, взял её за руку. Хоть вышли они ещё ранним утром, до города они добрались уже тогда, когда жизнь на его улицах кипела вовсю, несмотря на проливной дождь. В эту пору года дожди не были редкостью, привыкшие к ним горожане спокойно продолжали свой быт, как и в обычные дни. Товары были убраны под козырьки крыш, в окнах у входов в здания горели огни. — Одни и те же улицы днём и вечером выглядят совершенно иначе, словно идешь по совсем незнакомому городу, — отметил Доума. — Они сильно изменились по сравнению с тем, как выглядели, когда ты был человеком? — Моя человеческая жизнь не особо отличалась от демонической: я почти никогда не покидал Дом Вечного Рая. У меня были обязанности перед моими дорогими последователями. Всё необходимое домой покупали, а нуждающиеся сами приходили ко мне. Мои родители всем меня обеспечивали и считали, что чудесному ребенку не стоит лишний раз покидать стен Дома Вечного Рая, ведь снаружи столько опасностей. Ни родители, ни последователи не могли допустить, чтобы со мной что-то случилось. — Ты со сверстниками хоть общался? — У некоторых прихожан были дети моего возраста, но я с ними почти не говорил. Они считали, что негоже простолюдинам с посланцем Богов общаться, мне же они были не особо интересны. Видишь ли, дети обычно ещё глупее взрослых и точно так же верят в сказки, просто немного в другие. Но не думай, что я совсем ни с кем не контактировал: у меня были репетиторы, которые обучали меня грамоте, этикету, истории, религии и искусству. К тому же, у меня имелись книги. Думаю, что, не покидая стен Культа, я знал о внешнем мире и жизни больше, чем большинство моих последователей и даже учителей. Возможно, если бы они тратили меньше времени на молитвы и больше — на книги, то тоже поняли бы, что никакого Рая и богов нет, что есть силы природы и крошечные организмы, которые вызывают болезни, а не проклятия богов и злых духов. Наверное, трудно жить в мире, который ты совсем не понимаешь, и бояться всего неизведанного, объясняя это высшими силами. Но я не виню их: слабым людям жить верой в сказки проще, наверное. Конечно, когда я стал старше, никто не мог ограничивать меня от выхода за пределы Дома, но мои верные последователи сопровождали меня, сетуя на то, что даже для молодого человека мир всё ещё полон угроз и опасностей. Но со временем я нашел способ защититься от всех них — я сам стал опасностью. — Как тебя звали, когда ты был человеком? — Шинобу только сейчас понимает, что никогда не спрашивала его настоящего имени. — Человеческое имя, говоришь… — Доума задумчиво поднес палец ко рту. — Занятная ситуация, но сколько я себя помню, ко мне всегда обращались «Милостивый Основатель» или «чудесное дитя»; какое-то время мне казалось, что это и есть мое имя, затем, конечно, я понял, что, скорее всего, это всё же не имя, но мне было всё равно. Имя нужно для того, чтобы ты понимал, что обращаются именно к тебе, так что те обращения свою функцию выполняли. Мое нынешнее имя я получил, когда стал демоном. ОН предпочитает самолично давать нам новые имена. Они зашли в лапшичную и заказали 2 порции собы с уткой. Доума не проявил особого энтузиазма к блюду, но всё равно всё съел, хоть и посматривал то на окружающих людей, то на саму Шинобу. Закончив завтракать, они отправились изучать улицы. Доума с неподдельным интересом разглядывал витрины лавок, и Шинобу подумала, что исходя из разницы в их росте, роль восторженного ребенка должна была полагаться скорее ей. Он неплохо знал район и постоянно тащил её в лавки, которые ему давно приглянулась при ночных похождениях по округе, а она прикидывала, скольким людям посчастливилось встретиться с ним теми ночами. — Единицы, — словно прочитал её мысли Доума. — Большое количество жертв в одном районе привлекло бы ненужное внимание. Судя по количеству кондитерских, в которых они останавливались, Доума явно поставил себе цель скормить ей все сладости в городе. Кондитерские сменялись магазинами с безделушками и украшениями. На стеклянную заколку-лотос пришлось согласиться — Доума настоял, что с распущенными волосами ей ничуть не хуже, чем с убранными, а разнообразие в причёсках должно сопровождаться разнообразием в украшениях для волос. В магазине с юкатами он попытался всучить ей полный комплект из бледно-салатовой юкаты в лотосы, оби и хаори цвета дымной розы, и сумочки (само собой в лотосы), чтобы «сочеталось с заколкой». Выбранный Доумой набор был действительно красивым, но Шинобу лишь сказала, что это перебор. Доума согласился, что с длиной перебор и, наверное, надо спросить, есть ли что-то в этих же цветах и узорах, но на детей, получил пощёчину, и на этом тема одежды была закрыта. На очереди была очередная лавка со сладостями. Доума то и дело поглядывал на тёмно-серое небо. Похоже, что перспектива появления солнца беспокоила его скорее из-за того, что придётся прервать их «свидание», а не из-за возможности умереть в любой момент. Дождь же лишь усиливался, вымывая краски дня. — Ну пожалуйста, съешь ещё хоть кусочек, ради меня. В сладком много энергии, а значит, ты станешь чуточку сильнее и, возможно, сможешь отруби… — палочка от данго впилась в его кисть, — … Шинобу-чан, ты такая жестокая! Ты Столп вредности! — простонал он. Она шумно вздохнула и отвернулась. Идя по улице, он не выпускал её руки из своей. Несколько прохожих, явно узнав Доуму, не решились подойти и потревожить его, но встретить самого лидера на улице они посчитали благословением их дня, и лица их засияли. Молодые девушки же оборачивались на Доуму. Когда Шинобу заявила, что лимит кондитерских исчерпан, Доума вздохнул, но не стал спорить и в последнюю зашел сам. Стандартное бодрое приветствие посетителя хозяином лавки перешло в радостный возглас: ещё один последователь был благословлен в этот день. Сколько людей на самом деле состоят в его культе? Шинобу осталась ждать на скамейке у входа. Наткнуться на одного из поклонников Доумы было внезапно очень кстати — Шинобу наслаждалась возможностью не слушать Доуму хоть какое-то время. Некстати же было увидеть из-под занавески в раменной через дорогу две слишком знакомые половинки хаори. Паника — это не присущее Столпам чувство, но именно его Шинобу испытала, когда Гию вышел из раменной и меланхолично посмотрел на затянутое тучами небо. Даже самому Кибуцуджи Музану она была бы сейчас рада больше, чем ему. — Уфты! Ещё один Столп! — булка во рту не помешала Доуме выразить свой восторг. Он появился внезапно и, естественно, как никогда «вовремя», с полными руками свёртков и пакетов. Шинобу подумала, что она бы сию минуту сама с удовольствием отправилась в ад, лишь бы не быть здесь и сейчас. — Интересно, если загадать желание между двумя Столпами, исполнится ли оно? — прожевав кусок, начал рассуждать вслух Доума, — Интересное хаори. А не он ли обезглавил Руя? Хочешь поздороваться или пойдем дальше? Отойдя от шумных улиц центра, они прошлись вдоль небольшого канала с деревьями сакуры по бокам; канал разделял широкую, но пустую улицу на две узкие дороги. Они сделали привал в крохотной старенькой чайной, которую внезапно не держал очередной поклонник Доумы. В отличии от лавок на центральных улицах, эта не была переполнена укрывающимися от дождя посетителями. За одним из немногочисленных столиков сидела пожилая пара, а одиночное место у единственного окна занял мужчина средних лет: он читал газету, неспешно доливая себе чай из старого заварничка в неровную кружку. Доума и Шинобу разместись во внутреннем дворике на скамье под навесом. Дождь и не планировал затихать: он стучал по крышам домов, скользил по стеклам не закрытых ставнями окон и шумно бился о траву. Подвешенный под крышей фурин разбавлял глухой гул дождя звоном. Окрашенный в серый воздух был полон приятной прохладой, от напитавшейся солнцем за предыдущие дни земли исходило тепло. — Зря ты не захотела заходить в последнюю кондитерскую. Мабучи-сан — приятнейший человек. Представляешь, он распродал весь товар на сегодня и сможет уйти домой пораньше. Я так рад за него! — Ты скупил всё? — Шинобу оценила взглядом масштаб катастрофы с пакетами. — Я подумал, что сегодняшний день особенно хорош для того, чтобы провести его беззаботно. Но уверяю тебя, у Мабучи-сана, действительно потрясающие сладости — я бы взял их всё в любом случае! Все в Доме Вечного Рая обожали их, ещё когда он только начинал. Мы регулярно делаем у него заказ. Я очень рад, что смог наконец-то самолично навестить его и взглянуть на его магазин изнутри. Похоже, что он процветает. Его успех делает меня счастливым! Мне так не терпится принести гостинцы и порадовать моих дорогих последователей! Знаешь, мне кажется, что в такую погоду чай и свежие сладости просто необходимы каждому. Но я правда очень рад, что у Мабучи-сана началась светлая полоса. В прошлом году они с женой потеряли старшую дочь… Их сын ещё слишком маленький, но вовсю старается им помогать. И всё же потеря близкого человека — большой удар, Мабучи-сан лишь недавно снова начал улыбаться. — Интересно, при каких же обстоятельствах семья твоих последователей лишилась молодой девушки, — Шинобу прекрасно знала ответ, Доума прищурился. — Я присматриваю за их семьей. Они доказали свою верность мне. Мой долг — оберегать своих верных последователей. Дальше Шинобу не слушала. Мысль о том, что его трепетное отношение к ней самой тоже является своего рода платой… — Я ничего не должен твоей сестре, если мои слова натолкнули тебя на эту мысль, — техника демонической крови точно не позволяет читать мысли?! Конечно же, нет. Лишенный своих собственных чувств, Доума всегда внимательно наблюдает за окружающими. Даже если бы он и умел читать мысли, в этом не было бы никакой необходимости: Доума прекрасно читал лица. Развивать тему не хотелось ни одному из них. — В тот день... ты не съел меня. Я всё гадала, почему? — Зачем срывать не распустившиеся цветы? — Ты думал о том, как сложилась бы твоя жизнь, останься ты человеком? — Шинобу очень хотелось, чтобы он не услышал этот вопрос как «Поладили бы мы, встреться мы при других обстоятельствах?». Он, конечно же, прекрасно понял, какой именно вопрос ему задали. — При любых других обстоятельствах мы бы вот так не сидели. Я родился на несколько эпох раньше тебя. Не стань я демоном, мы бы не встретились даже с твоей бабушкой. Рядом со мной тебя удерживает только твоя ненависть. Любые другие чувства можно подавить и заглушить. Но от мести и ненависти человек отказывается в последнюю очередь. Разговоры о прощении и примирении — такие же сказки, как и рай. Те, кто не может ответить обидчику, оправдывают свое бессилие прощением и тем, что они выше мести. А ты сильная, Шинобу-чан. Так что не вижу ни одной причины, почему ты вдруг станешь отказываться от своей мести. Более того, откажись ты от неё, я был бы разочарован. Даже родись ты в те времена, когда я был человеком, между нами ничего бы и быть не могло. Семью себе могли позволить мои родители — настоящие основатели Культа Вечного Рая, но «божественное дитя» — это дар богов человечеству, никто бы не позволил ему принадлежать кому-то одному. Скорее всего, моя жизнь закончилась бы ровно так же, как и началась — в стенах культа. Но я был бы не против, ведь для этого я и был рожден. Знаешь, я думаю, что если бы я не стал есть своих последователей первым, рано или поздно они бы сожрали меня, — он рассмеялся. — Даже став демоном, ты не обязан был творить зло. Тамаё-сан… — …не получила бы ранга даже Низшей Луны. Тамаё до сих пор жива и «успешно скрывается» лишь потому, что никому до неё нет дела. Все демоны, включая моих дорогих товарищей, почтительны со мной не потому, что я такой хороший парень. Как только они почуют хоть малейшую слабину, мне перегрызут глотку свои же, лишь бы занять мое место. Я не перестану есть людей, и нынешний перерыв — это жест моей доброжелательности к тебе. В отличие от Тамаё, моя жизнь действительно зависит от этого. Не то, чтобы я очень сильно цеплялся за неё, но за неимением более интересной альтернативы я предпочитаю не спешить расставаться с ней без веской причины. Другое дело, если её заберешь ты. Возвращаясь к твоему вопросу, я не стал бы менять ничего в своей жизни, меня всё устраивает. Мы оба прошли долгий путь, все наши решения и поступки привели нас к этому моменту. Я бы без колебаний повторил каждое из своих действий, если бы это было необходимо для того, чтобы сейчас сидеть и пить с тобой чай. В который уже раз она не знает, что ответить? — Ты словно был готов к этим вопросам — Потому что мне их уже задавали. Котоха спрашивала похожие вещи… без некоторых деталей; её интересовало, желал ли бы я что-то поменять в своей жизни, если бы мог. Наверное она хотела спросить, счастлив ли я на своем месте. Я ответил, что меня всё устраивает. Кажется, мой ответ тогда разочаровал её, но я был искренен. Вам, людям, обязательно нужна драма, трагичная история, которую откроют только вам. Она думала, что лишь она видит меня настоящего, тогда как многие вещи мне приходилось скрывать, чтобы не разрушать её веру в сказки. Она была глупа и не была готова принять меня таким, какой я есть, а ты принимаешь. С тобой не нужно притворяться. Мне легко с тобой. «А вот мне с тобой чертовски сложно». Сняв свой причудливый головной убор, Доума убирает со лба прилипшие влажные пряди и принимается выжимать длинную копну светло-золотых волос. Шинобу ловит себя на мысли, что характер её гнева изменился. Она всё так же злится на него, но при этом совершенно иначе. Ушла ненависть, но злоба осталась. Шинобу старается думать о сестре и о том, что бы она сказала на эту её перемену. Сестра бы осудила её слабость и колебания? Конечно же, нет. Канаэ, хлопнув в ладоши, как она всегда делала, когда радовалась чему-то, лишь сказала бы, что очень рада, что её сестренка смогла отпустить часть этого гнева и дать место новому прекрасному чувству. Новому чувству… Понимание и сочувствие к своему врагу? Другие могли бы назвать это симпатией. Изменилось и то, как ложится его дыхание на её лицо, когда он по своей неизменной привычке склоняется слишком близко к собеседнику. — Бабочка, ты совсем промокла, нехорошо будет, если ты заболеешь. Давай возвращаться? *** Дом Вечного Рая уже погружен в дрёму, когда ночную тишину нарушает крик. Изодранный то ли когтями, то ли клыками мужчина лежит на залитом кровью татами. Рыдающая женщина крепко вцепилась в хаори. — Милостивый Основатель, умоляю!.. Это был не волк… и не медведь… я точно знаю, что видела! Он вышел во двор проверить, что за крики… Оно разорвало соседа в клочья… Доума не смотрит на женщину. Его взгляд прикован к окровавленному мужчине на полу. Шинобу же не сводит глаз с самого Доумы, прикидывая, сколько времени ей потребуется, чтобы добраться до своего клинка прежде, чем оголодавший Доума сорвется и случится непоправимое. Доума отстраняется от рыдающей женщины и на миг оступается. Наконец-то хоть мгновенье слабины. — Несчастное дитя! Какая ужасная трагедия! В Доме Вечного Рая никогда не оставят прихожан наедине с их бедами. А насчет того зверя — нам повезло, что у нас как раз гостит охотник на подобных существ. Прощу меня простить, я вынужден вас на время покинуть. *** — Ты так прекрасна в гневе! А в бою, уверен, ещё прекраснее. Позволь проводить тебя на охоту… — Доума не скрывает своего воодушевления. — Нет уж. Ты последний, кого мне хотелось бы видеть там. Я пойду сама, — она обрывает его резче обычного. — Шинобу-чан, ты всегда так груба со мной! — он театрально вздыхает. Она, ничего не ответив, выходит из комнаты.