Мышеловка

      Гастроли – это всегда восхитительная катастрофа.       «Восхитительная» – потому что только в такие недели и месяцы, когда города, залы и люди мелькают перед глазами с безумной скоростью, Арс ощущает себя живым. Ему начинает казаться, что жизнь удивительна, прекрасна и до краев полна простых радостей. Он даже порой верит, что он не «один из тысяч», а что-то немного особенное. Что ему больше не нужно никуда бежать и ни за чем гнаться, что он уже чего-то стоит.       Но «катастрофа», потому что разменивать сутки на города весело и неутомительно только в первые несколько дней. А потом начинает тошнить, как на карусели. От маршруток, поездов, вокзалов, дешевого кофе из автомата и чемодана, который лучше не распаковывать, потому что утром снова – переезд.       В этот раз Арс устает где-то между пятым и шестым концертом. Причем устает внезапно, как-то с размаху, будто только что бежал и чувствовал, что дотянет до финиша, а потом вдруг резко врезался лицом в землю и больше не может встать.       Ему становится плохо еще на вокзале, минут за пятнадцать до отъезда. Ощущение неподъемной, не имеющей ничего общего с физической, усталости внезапно гасит свет где-то глубоко внутри. Арс не голоден, его не мучает жажда, он не хочет спать, просто ему вдруг становится жутко дискомфортно в собственном теле, в данной конкретной минуте и в целой жизни. Он страстно хочет куда-то «не сюда». Сменить декорации, выключить внешние раздражители. Отдохнуть. Не от чего-то конкретного – от всего.       За четверть часа до отъезда автобуса он исходится в ожидании так, будто оно заняло не меньше трех суток. Ему кажется, что как только вокзал останется позади, должно стать легче, но на самом деле стоит автобусу вклиниться в шумный поток машин и потащиться в сторону выезда из города, у Арса уже не остается сил сидеть на месте, ему хочется выброситься из окна.       Не помогает ни чтение, ни музыка, ни пустой разговор с карикатурно-жизнерадостной Оксаной. Тоска и желание сбежать нарастают с каждой минутой. Автобус преодолевает расстояние между городами довольно быстро, делает всего две остановки на каких-то маленьких и довольно убогих заправках, потом еще полтора часа трясется на невероятных ухабах и, наконец, останавливается у очередной гостиницы. Арс даже не читает название на светящейся в сумерках вывеске.       Ему кажется, что вот сейчас он поднимется в номер, примет душ, ляжет в чистую постель и ему сразу станет легче. А утром он проснется отдохнувшим и будет готов работать. Но номер встречает его слишком неуютным – казенным, неживым – нутром. Душ вовсе не придает бодрости, а кровать оказывается ужасно неудобной. К тому же ужасно храпит бессменный сосед по номеру – Матвиенко. Так что спустя бесконечное количество бесплодных попыток уснуть, вконец смяв постель, Арс решает спуститься в холл. Просто посидеть. Подумать. В конце концов, поймать чуть менее паршивый, чем в номере, интернет.       Едва опустившись на сероватый диван напротив стойки клюющего носом администратора, Арс понимает, что тут совсем сойдет с ума, если не придумает, чем заняться, и, прикинув разницу во времени, решает позвонить жене.       Алена берет после трех гудков. Довольно быстро для нее. Значит, не занята.       – Привет, – неосознанно стараясь говорить потише, произносит Арс. – Не спите еще?       – У нас семь часов вечера, – отвечает Алена буднично. Сухо. – Привет.       – Как дела у вас? – разговор как-то сразу не задается, и кроме банального вопроса и выдать-то нечего.       – Нормально, – тем же ровным, «никаким» голосом отвечает Алена. – Как доехали?       – Да как обычно, – Арс жмет плечами и с ужасом понимает, что ему больно где-то в области души так, что никаких слез не хватит, чтобы это выплакать.       «Я устал так, что, кажется, сдохну этой ночью, я хочу домой, в знакомую до мелочей квартиру, хочу распаковать вещи, а не жить на чемоданах, хочу есть домашнюю еду, а не непонятную хрень из кафе и столовых, хочу иметь возможность несколько дней не сверяться с гастрольным графиком, хочу просто выспаться и хоть раз встать не по будильнику... Хочу, в конце концов, посмотреть тебе в глаза, а не разговаривать с твоим пустым големом…»       – Дать дочери трубку? – спрашивает Алена, и Арсению кажется, что она намеренно так формулирует – называет Кьяру не по имени, а «дочерью», будто бы есть необходимость напоминать Арсению, о ком идет речь.       Его накрывает чувство вины. Он действительно всегда слишком далеко. Всегда «где-то». В последнее время все чаще он ловит себя на панических мыслях о том, что слишком многое пропускает, что его дочь – единственный человек в мире, которого он любит больше, чем себя самого, – став взрослой, будет помнить непростительно много телефонных разговоров и непоправимо мало объятий.       – Привет, – бодро говорит Кьяра в трубку и что-то спешно дожевывает.       – Привет-привет, – пытается также радостно прозвучать он. Кажется, не совсем выходит. – Как твои дела?       – Хорошо, – отвечает она. Пока еще не так сухо, как мать, ограничивающаяся пустым словом «нормально», но все равно уже достаточно дежурно. – А твои?       – Я очень-очень сильно соскучился, – говорит Арс тихо.       – Я тоже, – отвечает Кьяра своим бодрым голоском.       – Что ты сейчас делаешь? – спрашивает Арс, когда пауза слишком затягивается.       – Смотрю телевизор с мамой. А ты?       Вежливая девочка, думает Арсений… Почти чужая девочка.       – Я… Я уже хотел ложиться спать, но решил вам позвонить. Поговорить… – последнее звучит слишком уж просительно, но Кьяра пока еще не улавливает таких вещей.       – А в каком ты сейчас городе? – спрашивает она, но Арсу кажется, что это Алена ей подсказала. Чтобы дочь не молчала.       – В Благовещенске, – отвечает Арс. – Знаешь, где это?       – Не-а, – отзывается Кьяра, а потом в трубке что-то шумит.       – Приеду – покажу тебе на карте. Привезти тебе что-нибудь? Тут, говорят, очень вкусные конфеты. Или мед.       – Конфет тогда, – отвечает она, подумав.       – Хорошо, договорились.       – Хорошо, – она молчит какое-то время, а потом бросает: – Ну ладно. Пока?       – Ага… – говорит Арс, которому так тоскливо и паршиво, что хуже, кажется, просто некуда. – Пока. Я скоро приеду.       – Хорошо.       Она давно перестала спрашивать его о том, когда он вернется. В ее мирке отсутствие отца дома является нормой. Простой, понятной и естественной вещью. Арса это сводит с ума.       Он сидит еще какое-то время, слушая тишину холла гостиницы, а потом тяжело, очень по-стариковски поднимается и тащит себя в номер. Коридоры встречают его запахом казенного дезинфицирующего и пыльным эхом шагов по ковролину неопределимого цвета.       И вдруг Арс замирает, дезориентированный тем, как прерывается тишина раздающимся откуда-то тихим голосом. Осмотревшись, он замечает у одного из высоких коридорных окон Шастуна, разговаривающего по телефону. Тот стоит боком в почти полной темноте – лампочка над окном как раз не работает – и явно не замечает появившегося в коридоре Арсения.       Арс в первые несколько секунд собирается привлечь внимание каким-нибудь нарочито громким шагом или «случайным» покашливанием, но потом почему-то не делает этого, а, наоборот, затихает и прислушивается. Если быть честным – осознанно подслушивает.       – И я по тебе, – очень тихо говорит Антон, – просто невероятно. Как-то прям… Бля… Неебически скучаю, Ир, правда, я… Никогда не думал, что скажу такую романтическую херню, но я прямо сейчас готов хоть пешком отсюда сбежать. Лишь бы к тебе.       Потом он какое-то время молчит, слушая голос в трубке, и стучит сжатым кулаком по оконной раме.       Арсу кажется, что он сейчас задохнется. То ли от ревности, то ли от простой человеческой зависти.       – О, поверь мне, – изменившимся голосом – мягким, утробным – говорит Антон, – не только обнять… Что еще? Еще, – он ухмыляется, – дай-ка подумать. Поцеловать тебя, отнести в спальню, а там долго-долго заниматься с тобой жестким сексом… Правда? М, ну-ка расскажи…       Арс бесшумной тенью бросается к своему номеру, всерьез боясь, что странная тянущая боль в груди свалит его с ног раньше, чем он доберется до двери. Пару минут назад он думал, что хуже быть не может. Ошибся.