Das Ende ist der Anfang

Портерильос, 3 июня 1978 — Это тебе, — говорит Ари, расположившись возле Йохана Второго. — Спасибо, Хаан, — криво усмехается Неескенс, забрав у него стакан. — Удивительно, что могут сделать с человеком всего три сезона в Бельгии… Уже не жалеешь, что не стал школьным учителем? — Иди ты, — беззлобно посылает Ари. Его действительно вытащили в «Аякс» с педагогического, и раньше Хаан в минуты страданий любил взвыть, что лучше бы, дескать, детей учил. А он, кроме шуток, похорошел и повзрослел после того, как в Бельгию свалил. Раньше Неескенсу было бы, наверное, приятно его общество, но сейчас ему любые люди отвратительны. За редкими исключениями. Одно из таких редких исключений сидит возле окна и треплется с Кролом, к которому льнёт Джонни. Йохан Второй перехватывает его взгляд и получает очередную порцию ледяного презрения. Что ж, спасибо. Вот они и в Аргентине. Когда уезжали, вслед им неслось «Пре-да-те-ли!» Два года назад здесь пришла к власти военная хунта и установила диктатуру, люди пропадают тысячами — то есть, их просто уничтожают. И расстреливали их, говорят, на стройках тех же стадионов, на которых будут играть сборные в борьбе за кубок. Это послужило хорошим алиби для Кройфа, он, мол, из-за политики не поехал. Как же. Изматывающий перелёт — тридцать часов с пересадками в Цюрихе, Монровии, Рио и Буэнос-Айресе. Долгая акклиматизация — здесь всё наоборот, в июне начинается зима. Бесконечные тренировки. Первый ожидаемый триумф: они разбили Иран со счётом три-ноль. Все три гола забил Ренсенбринк, два с пенальти, один с игры. Вон он, наслаждается славой и успехом в обществе товарищей и всяких прихлебателей, которые сразу примчались. Хаану сейчас быть бы с ним — они же вместе играли в «Андерлехте», а он всё тянется к Йохану Второму. Теперь Неескенс дефицитный товар, и он нарасхват. Кройфа рядом нет, и каждый считает своим долгом попытаться выяснить у Неескенса, почему Йохан Первый не поехал на самом деле. Провалив эту миссию, некоторые начинают клеиться — удручающе однообразно и тоскливо. Сурбир с Неескенсом теперь не разговаривает, поэтому единственный его заступник — Рууд Крол, он вмешивается, если замечает неладное. Джонни Реп и Ари Хаан обеспечивают подобие свиты, но Джонни слишком быстро испаряется, стоит Кролу его поманить. Хаан вроде уже заматерел, а до сих пор слегка робеет, оставшись наедине с Неескенсом. То ли Йохан Второй так мрачен и саркастичен, что даже самых преданных ухитряется распугать, то ли Ари с ним просто по привычке, а сам всё косит глазом, кого бы более покладистого подцепить. Неескенс снова ловит взгляд Вима, но тот сразу отворачивается, поджав губы. Чёрт, невыносимо. Теперь ещё и этот взялся его пытать на тот же манер, что и Кройф. Хорошо хоть они не делят комнату, а то Неескенс сошёл бы с ума от его молчания. Сегодня вечером в номер вообще нет желания подниматься, там будет Ренсенбринк, и у него вполне могут быть свои представления о том, как Йохану Второму полагается его, новую звезду сборной, поздравить с хет-триком. — Хаан, — говорит Крол, внезапно соткавшись рядом из воздуха, — Йохан Второй нам уже не принц, он наш король, наследник Йохана Первого. Изволь обращаться с ним соответственно, а то пожалеешь. Ваше величество, — кланяется он Неескенсу, — я уберу его, если он вам докучает. И ведь говорит всё это вполне серьёзно, без тени насмешки. — Спасибо, благородный сэр, я дам знать, когда он мне наскучит, — ухмыляется Неескенс, охотно протянув Кролу руку для поцелуя. — Ваше величество, — шепчет Крол, коснувшись губами его ладони. — Ари, пойдём со мной в бар, поможешь донести напитки. — Слушай, я ему только что принёс… — пытается сопротивляться Хаан, но Рууд берёт его за плечо: — Шагом марш! Ари приходится подчиниться. Показалось — или Крол посмотрел на Неескенса каким-то особенным взглядом, со значением и с намёком? Рууд стал удивительно чутким и внимательным. То ли постоянные страдания его этому научили, то ли совместная жизнь с Йоханом Вторым — они ведь долго делили одну комнату, и к моменту их расселения Рууд научился понимать Прекрасного принца с полувзгляда. Ах вот оно что. Крол сам ушёл к бару и утащил Ари за собой, Джонни ждёт их на месте, так что Сурбир остался у окна в гордом одиночестве. Самое время подсуетиться, пока этого не сделал кто-то другой. Отхлебнув побольше для храбрости, Йохан Второй направляется к нему. — Вим, — говорит он, пытаясь поймать взгляд старательно воротящего морду Сурбира. — Чего тебе? — недружелюбно огрызается он. — Надо поговорить, — вздыхает Неескенс. — Да неужто? — ухмыляется Сурбир, смерив его холодным взглядом. — Правда. Очень нужно. — Неожиданно ты созрел, — кочевряжится Вим. — Да хватит уже, — закатывает глаза Неескенс. — Я всё осознал. Пошли. — Насколько тяжёлый разговор будет? — уточняет Сурбир, заглянув под стол. — В смысле? — поднимает бровь Неескенс. — Ну, вино или коньяк? — Тянет на пару бутылок вискаря. — Ясно, пока одну берём. — Сурбир, накинув сверху тёплой кофты куртку, прячет под неё бутылку. — Пошли.       Неескенс даже предположить не мог, куда Вим его поведёт. Их база располагается в небольшой деревушке Портерильос под Мендосой. На отеле написано: «Gran Hotel», но что-то он ни разу не Gran. Только самых привилегированных ветеранов разместили по двое, остальных по четверо. В номерах ни телика, ни радио, вода из крана зачастую ржавая, бассейн есть, только вот он пустой. Небольшой сад имеется, и в нём ещё царит осенняя романтика, но он оцеплен вооружёнными солдатами. Неескенс тут попытался утром погулять и сразу услышал: «Стоять, это закрытая территория, возвращайтесь в отель — или мы будем стрелять». Фанатов в страну приехало дай бог по тысяче на самые популярные сборные — Аргентина далеко не всех впускала. Местные сидят по домам, будто у них комендантский час, и не высовывают носа на улицу. Наверное, боятся пополнить списки пропавших без вести. — Сюда, — шепчет Сурбир, заворачивая за угол. Твою мать, Вим тут ориентируется, будто здесь и вырос. Это у него врождённое. — Так, — говорит Сурбир, проверив, надёжно ли держится бутылка во внутреннем кармане его куртки, — теперь немного физнагрузок. Неескенс смотрит вверх — да это же пожарная лестница. Правда, подпрыгнуть надо, чтобы за неё ухватиться, и подтянуться потом, но, видимо, это единственное изолированное место в битком набитом отеле. Сурбир выполняет упражнение легко, бутылка даже не звякнула, хоть и была в опасной близости от лестницы. — Сам справишься? — спрашивает он, глядя вниз. Йохан Второй, презрительно хмыкнув, хватается за нижнюю перекладину и легко взбирается вслед за ним. Сурбир, усмехнувшись, влезает туда, где начинаются нормальные ступени, и поднимается на площадку. — Придётся основательно напиться, чтобы спуститься отсюда без травм, — предупреждает он, зубами вынув пробку из горлышка бутылки. — А других вариантов и нет, — отзывается Йохан Второй, нагнав его. — Ну хорошо. — Сурбир протягивает ему бутылку, а сам снимает куртку и кидает её на ступеньки. — Если б сейчас был день, отсюда открывался бы шикарный вид на заснеженные горы, но в ночи придётся поверить мне на слово. Ближайший город, Мендоса, зовётся вратами Анд — величественная горная гряда совсем рядом, и деревня расположена на уровне полутора тысяч метров над морем. Июнь — значит, в Андах начинается лыжный сезон, и, наверное, днём тут вправду красивый вид. В такое время суток отсюда можно полюбоваться только безлюдным шоссе и мусорными баками во дворе гостиницы. — Ты только не замёрзни нахрен, — отмечает Неескенс, хлебнув коньяка, и возвращает бутылку Сурбиру. — Нас не услышат? — Окна нескольких номеров находятся в опасной близости. — Да кто нас услышит? — пожимает плечами Вим. — Все бухают внизу. Ну ладно. Вроде окна тёмные, да и Неескенс лично видел абсолютно всех игроков в баре отеля. Они усаживаются на куртку Сурбира — не сильно мягче, зато теплее, опивают ещё по глотку. Неескенс, расстегнув куртку, достаёт из кармана рубашки сигареты. Вим косится на него: — Ты вроде не курил. Дежавю, ей-богу. Только тогда они победили ГДР, это был лесопарк возле озера, куртка, на которой они сидели, принадлежала Дику, в бутылке был виски, а наличие сигарет у Неескенса можно было списать на Кройфа. Теперь эта отмазка уже не прокатит. — Курю, только если выпью, — отвечает Неескенс, щёлкнув зажигалкой. — Значит, дымишь, как паровоз, — невесело смеётся Сурбир. — Ладно, говори уже, что хотел сказать. Тут тесновато, и они сидят совсем близко, впритирку. Йохан Второй косится на Вима, рассматривает его украдкой, вдыхает его запах и ощущает себя неожиданно уютно с ним рядом. Ещё в Голландии они оба, не сговариваясь, подстриглись — Неескенс сделал короткую стрижку, Вим более бережно отнёсся к своим роскошным волосам, но оба стали выглядеть взрослее и серьёзнее, не такими легкомысленными раздолбаями, какими остались на общем фото, сделанном в начале сборов. Да и на фотосессии для фанатских карточек Неескенс ещё был обросшим и с трёхдневной щетиной, подозрительно похожим на самого Сурбира. Теперь он стильно подстрижен, гладко выбрит, как иллюзорно благополучный и надежный молодой мужчина. Сурбир так и бреется через раз, наверное, думает, что щетина делает его мачо, но нет, только приближает к образу усталого алкоголика. — Либо ты рассказываешь, что собирался, либо я сваливаю, — ещё раз торопит Вим. — Сам же сказал, трезвым отсюда не слезть, — усмехается Йохан Второй, выдохнув дым. — Имей терпение, мне надо собраться с силами. — Весь боюсь, — вздыхает Сурбир, глядя на него. — Начни как-нибудь аккуратно, издалека. Неескенс решает прислушаться к его совету и принимается разматывать клубок их злоключений со встречи с Генералом в Амстердаме зимой 1976 года, когда Неескенс убеждал его вернуться в «Барселону». Сурбир не перебивает — только вздыхает периодически, как бы говоря: «Ну ты и сукин сын, Прекрасный принц». Неескенсу возразить нечего. Он рассказывает, как начались его отношения с Михелсом, как они встречались на той же квартире, где Неескенс принимал Сурбира во время его кратких визитов в Барселону. Впрочем, о чём тут говорить? О том, как Йохан Второй до сумасшествия хотел Михелса, как ублажал его всеми доступными способами, целовал его ступни, ласкал его языком, отдавался ему? Сурбир и так это знает не понаслышке. Йохан Второй ограничивается тем, что информирует Вима: «Он был точно таким, каким я его представлял, каким видел в тех фантазиях, которыми с тобой делился». Сурбир только хмыкает в ответ и присасывается к бутылке. Неескенс доходит до самой неприятной части рассказа. До фотографий и до того, что последовало. — Чёрт, — шепчет Сурбир. — Он этого всегда боялся больше всего на свете. Что кто-то узнает. Что всё станет достоянием общественности. — Прости, — вздыхает Неескенс. — За что? — морщится Вим. — За то, что ты соблазнил его? Значит, он искал кого-то нового, значит, хотел быть соблазнённым. Ты ему понравился, он оценил тебя, и его можно понять. За то, что ему было с тобой хорошо? Слушай, ну как я могу сердиться на тебя за то, что ты дарил ему счастье. Я был далеко, а ему… видимо, ему хотелось, чтобы кто-то с ним был. Рядом. Смотрел на него, как ты смотрел, влюблёнными глазами. Говорил ему приятное. Отдавался с радостью и был счастлив ему принадлежать. Он же не бросил меня, мы всё равно встречались, строили планы, всё такое. До недавнего, сука, времени. — За то, что всё вскрылось, — говорит Йохан Второй, отбирая у него бутылку. — Ты-то тут при чём, это могло случиться и со мной, — пожимает плечами Сурбир. — Нас точно так же мог кто-то выследить и сфотографировать. Вопрос в том, почему за десять лет наших отношений такого не произошло, а полтора года ваших встреч привели к такой хрени. — Выходит, дело всё-таки во мне, — предполагает Йохан Второй. — Или в нём… — задумчиво говорит Сурбир. — То есть, больше ничего не стряслось? — Ничего, — говорит Неескенс. — Я ещё месяц не мог заснуть без стакана вискаря и дозы успокоительных, страшно было. Но больше ничего не всплыло. Во всяком случае, мы об этом не знаем. — Надо искать, кому выгодно, — почёсывает подбородок Вим. — Для Кройфа это слишком жестоко, он боготворит Генерала и не стал бы заставлять его страдать. Он бы тебя мучил. — Он меня и так мучил, — морщится Неескенс. — И до сих пор, знаешь, хоть мы формально и помирились, он со мной говорит только таким тоном, будто я виновен вообще во всех преступлениях в мире. Убил Кеннеди, устроил холокост, утопил «Титаник». — Могу предположить, что так и будет, — усмехается Сурбир. — Ему выгодно, чтобы ты чувствовал себя виноватым, а он — великодушным и всепрощающим. — Это ужасно, — коротко сообщает Неескенс. — Это Кройф, — отзывается Вим. — Но мы отвлеклись. В общем, у тебя нет мыслей, кто это мог быть. — Нет, — признаётся Йохан Второй. — Понимаешь, это мог быть враг кого угодно из нас троих или общий враг. — Или друг, — предполагает Сурбир. — Очень ревнивый и обидчивый друг… — На что ты намекаешь? — хмурится Неескенс. — Подумаем, — говорит Вим, и эта формулировка внезапно согревает Йохана Второго даже лучше, чем коньяк. Обещание какого-то совместного действия дарит надежду, что он снова будет другом Вима. Как раньше. — Ты сможешь меня простить? — шепчет он, придвигаясь поближе к Виму. — Сначала поясню, за что на тебя злился, — нравоучительно говорит Сурбир, но не пытается отодвинуться. — Думаешь, за то, что что между вами было? Да нет, конечно, мой хороший. За то, что пытался утаить, какая хрень приключилась, и не хотел ничего объяснять. Если бы ты рассказал мне всё это сразу, мы бы не поссорились. Я же решил, что вы там что-то затеваете тайком от меня… Уехать куда-то хотите вместе или что-то такое… — Я не думал, что он из-за этого решит вообще пропасть с радаров, — качает головой Йохан Второй. — И никак не рассчитывал, что он так поступит с тобой. — А вот он наверняка считал, что ты мне объяснишь происходящее, — вздыхает Сурбир. — Он не знал, что я в курсе про вас, — возражает Неескенс. — Да всё он знал, просто не палился, — грустно смеётся Вим. — Он очень проницательный и чуткий. — Ох, господи, — бормочет Неескенс, закрыв лицо руками. — Так по нему скучаю. Что-то накрыло, когда всё это рассказал. Уже привык к этой боли, привык к постоянной пустоте на том месте, где был раньше сгусток тепла и нежности, но слишком яркие воспоминания о том, какое счастье было в жизни Йохана Второго, заставили острее почувствовать утрату. — Это ты мне говоришь? — Сурбир обнимает его. — Мой хороший. Я-то знаю, каково тебе. Он лучший, ведь правда… — Лучший, — шепчет Неескенс, уткнувшись в плечо Вима. — Лучший в мире. — Да. — Вим, поставив, наконец, бутылку на ступеньку, прижимает Йохана Второго к себе покрепче. — Теперь и ты это знаешь. Становится очень тихо. С минуту Йохан слушает только сердцебиение Вима, его глубокое дыхание и песню, которая доносится из ресторана, где гуляют игроки. Quisiera abrir lentamente mis venas Mi sangre toda verterla a tus pies Para poderte demostrar Que más no puedo amar Y entonces, morir después — Мой хороший, — повторяет Вим, коснувшись губами его волос. Неескенс поднимает голову, заглядывает ему в глаза. «Господи, мы вдвоём на краю света, в Аргентине, — внезапно осознаёт он. — И вокруг нас ничего, сидим на чёртовой пожарной лестнице в богом забытом отеле, над нами бешено звёздное небо, рядом — невидимые Анды, и у нас есть только мы сами». А дальше всё происходит само собой. Вим подаётся к нему, их губы соприкасаются, Неескенс закрывает глаза, отвечая на его поцелуй, потому что голова кружится — и от выпивки, и от того, насколько далеко они оказались от всего, что любят, что им дорого. Но Сурбир надёжно сжимает его в объятиях, закрывая собой от всего мира, и внутри теплеет, разливается по телу мягкая, успокаивающая истома — Йохан Второй в безопасности, с ним человек, который готов брать на себя ответственность и заботиться о нём, тот, кому Неескенс доверяет. Y sin embargo tus ojos azules Azul que tienen el cielo y el mar Viven cerrados para mí Sin ver que estoy aquí Perdido en mi soledad — Соскучился по тебе, — шепчет Сурбир ему в ухо. Его щетина колет щёку, но Йохан Второй только улыбается в ответ и чувствует, что ему с апреля не было так хорошо. — А я-то как, — отзывается он, послушно расстёгивая нижние пуговицы рубашки, — ладонь Вима уже пробирается под неё. Целуя его шею, нежно покусывая его ухо, Сурбир скользит рукой выше, от живота Йохана Второго к его груди. Неескенс прикусывает губу и глухо стонет, когда Вим добирается до его соска, ласково сжимает его, пощипывает. Йохан Второй мягко подталкивает его ниже, гладя по голове, и Вим, распахнув его рубашку, припадает губами к его соску. Господи, с ним можно хоть на снегу любовью заниматься, с таким мужчиной никогда не замёрзнешь. Неескенс тихо постанывает, перебирая его волосы, блаженно зажмуривается, наслаждаясь ласками Сурбира. Он знает всё, что любит Йохан Второй, всё, что его заводит, ему даже объяснять ничего не надо. — Посмотри на меня, мой хороший, — шепчет Вим, прервавшись. — Иди ко мне, — смеётся Неескенс. — У меня голова кружится. — У меня тоже, когда в глаза твои смотрю, но это такой кайф. Ты держись за меня, — предлагает Вим и снова накрывает пахнущими коньяком губами его губы. Да, вот так. Пусть Генерал где-то невозможно далеко, и чёрт знает, снизойдёт ли он до них обоих снова, — они-то друг у друга есть, и есть прямо сейчас, это точно, это железно и неоспоримо. Сурбир берёт руку Йохана Второго и кладёт на свой член, подсказывая, как его нужно гладить сквозь джинсы, — в каком темпе, насколько плотно прижать руку, чтобы ему было приятно. Неескенс делает, как ему нравится, и чувствует, как твердеет член Сурбира от его ласк. — Ох, — шепчет Неескенс в ухо Виму, — хочу его поцеловать. — Хм, тут прохладно, — решает поломаться Сурбир. — У меня во рту тепло, не успеет замёрзнуть, — заверяет Неескенс. — Да, детка, — отзывается Сурбир. — Сейчас дам его тебе. Вим, пошатываясь, поднимается. Йохан Второй сразу обнимает его бёдра, трётся губами сквозь ткань. Сурбир по-хозяйски запускает руку в его волосы, прижимает крепче — Йохан покорно смотрит на него снизу. — Какой ты у меня послушный, — усмехается Вим, расстёгивая ремень. И тут что-то меняется в освещении. Йохан Второй испуганно озирается, Вим торопливо хватает его за руки, помогает подняться. Чёрт, это всего лишь зажгли свет в одном из окон возле лестницы! — Твою мать, — выдыхает Сурбир, обняв Неескенса. — Хорошо, что это сейчас случилось, а не через минуту! — Да уж, — смеётся Неескенс, прижавшись щекой к его плечу. — Может, пойдём в более укромное место? Увлечёмся, а какой-нибудь папарацци с хорошей оптикой подкупит охрану и подкрадётся к нам… — Имеешь что-то против наших фотографий на первой полосе завтрашних газет? — подмигивает Вим, легко шлёпнув его по заднице. — Честно? Нет, мне уже наплевать, — признаётся Неескенс, коснувшись губами его колючей щеки. — Но хотелось бы, чтоб там было всё красиво, чтоб мы целовались, как в кино. А не вот это. — Ну ладно, пойдём тогда. — Сурбир, наклонившись, подбирает куртку и бутылку. — Чёрт, пробка куда-то укатилась. Тебе доверяю самое ценное, храни. — Вим отдаёт коньяк Неескенсу. — А ты куда? — удивляется Йохан Второй, потому что Сурбир направляется вверх по пожарной лестнице, а не вниз. — Сейчас узнаешь, детка. Не отставай. — Вим протягивает ему руку. — Ты моё спасение, — вздыхает Неескенс, вцепившись в его ладонь. — Как подумаю, что пришлось бы идти в номер к Ренсенбринку… Хрен знает, как, по его мнению, я должен его поздравить. — Устно, как ещё, — ржёт Сурбир. — Думаешь? Я даже не знаю, интересуется ли он такими вещами. — Поверь, твоим ртом заинтересуется любой, даже тот, кто ни разу мужчину не пробовал, — уверенно заявляет Вим, поднимаясь всё выше. — А если у него сдвиг на Кройфе, он может считать, что обязан трахнуть тебя хотя бы раз. Проверить, как это, — обладать тем, кто принадлежит Кройфу. — Но ты же меня ему не отдашь? — шепчет Неескенс, удержав Вима за руку и догнав его, чтобы поцеловать. — Никому, детка, никому. — Сурбир ласково целует его в губы. — Ммм, как ты пахнешь. Дай глотнуть. — И отбирает у него коньяк. Неескенс с нежностью смотрит, как он хлебает из горла, а потом Сурбир осторожно касается горлышком бутылки его губ — и Йохан Второй, приоткрыв рот, позволяет ему аккуратно влить в него немного коньяка. — Фантастический, — тихо говорит Вим, отдав ему бутылку. — Самый красивый в мире. И мой. — Похоже, что так, — смеётся Йохан Второй. — Скажешь, куда меня ведёшь, или нет? — А мы уже пришли, — кивает Сурбир на дверь пожарного выхода на последнем этаже отеля. — Подержи куртку. Давно я этого не делал, но руки-то помнят… — Рассказывай, — вздыхает Неескенс, следя, как он вынимает шпильку из кармана джинсов. — В Германии, небось, только этим на жизнь и зарабатываешь? — Да наоборот, там хорошо платят, вот и не было поводов практиковаться. — Сурбир, нагнувшись, просовывает шпильку в замочную скважину. — Так ведь пломба должна быть со стороны коридора, — хмурится Неескенс. — Я тебя умоляю, это Аргентина, какая тут безопасность, — вздыхает Сурбир, шуруя шпилькой в замке. — Ну не скажи, тут же была комиссия из ФИФА, они во все дыры свои носы длинные суют, — возражает Йохан Второй. — Признайся, что просто заблаговременно пломбу снял. — Тогда я бы заранее дверь отпер, а не корячился тут, — смеётся Вим. — Не отвлекай, Неескенс, нечем себя занять — пей коньяк. — Тридцать три года, Сурбир, а всё замки вскрываешь… — качает головой Йохан Второй. — И весьма успешно. — Вим распахивает дверь. — Прошу. Однако Сурбир знал, куда привести Неескенса. На последнем этаже всего четыре номера, и это люксы, им такая роскошь не положена. С замком одного из них Вим справляется ещё легче, чем с дверью пожарного выхода, хотя в коридоре темно — ни один из номеров не занят, и на электричестве тут экономят. — Ничего себе, — одобряет Неескенс, когда они заходят в номер. В комнате интимный полумрак, чтобы зажечь свет, нужен ключ — но им-то зачем освещение, они сюда что, читать пришли. — Пожалуй, наш друг Крол прав. — Вим запирает за ними дверь. — Ты у нас уже не принц, ты король, молодой и великолепный король. Так что тебя несолидно трахать на пожарной лестнице лютой аргентинской зимой. — Ммм, да, тут мне определённо нравится больше, — признаёт Йохан Второй, окинув взглядом широкую кровать и поставив на стол бутылку. — Прям идеально для первой брачной ночи, — отмечает Вим, обняв его сзади. — Кстати, мой хороший, а как ты отнесёшься к сексу в ванне? — В ржавой воде? — Так проверим. Уверен, в люксах нормальное водоснабжение. — Если сумеешь включить свет в ванной — я только за, — усмехается Йохан Второй, гладя его руки на своей талии. — В темноте там неуютно. — Ты не знаешь, как разобраться с электричеством без ключа? — изумляется Сурбир. — Нууу, детка, смотрю, мне многому ещё предстоит тебя научить. И не только в интимной сфере.

***

Мендоса, 7 июня 1978 — Я тебе после матча сделаю лучший массаж в мире, — обещает Вим, поудобнее устроив голову Йохана Второго на своём плече. — Твои усталые ноги будут в надёжных руках, вот увидишь. — Да я тебе верю, верю, — смеётся Неескенс, бросив на него быстрый взгляд. — И на самых надёжных плечах… Персональный массажист — отличный бонус, в этом плане Йохану Второму с Сурбиром тоже очень повезло. Их тренер, австриец Эрнст Хаппель, проходит мимо, строго посмотрев на них, даёт понять, что он всё знает и сам тоже человек, но им следует держать себя в руках. — Зануда, — вздыхает Неескенс, не шевельнувшись. — Знаешь, уж сколько лет прошло, сколько тренеров сменилось, а мне всё равно иногда кажется, что он сейчас появится там, возле водителя. И именно он пройдёт мимо нас. — Знаю, — шепчет Вим, коснувшись губами его макушки. — Мне тоже так кажется порой. Сидящий впереди Крол оборачивается к ним, его глаза сверкают в зазоре между сидениями: — Мальчики, я понимаю, прибалдели, но всё-таки это не ваш медовый месяц, а Чемпионат, и тут полно лишних ушей. — Завидуй молча, Крол, — советует Вим, отмахнувшись. — Мне-то что завидовать, — закатывает глаза Рууд, и довольный смех Джонни, сидящего рядом, подтверждает его слова. — Но нас окружают люди, которые могут убить за сам факт нашего существования, а вы их только провоцируете. — Ты об аргентинцах или о наших товарищах по сборной? — смеётся Сурбир, гладя волосы Неескенса. — Идиот, — искренне, но с любовью вздыхает Крол и отворачивается. Им нечего терять — ни одинокому Виму, ни Неескенсу, оба брака которого уже трещат по швам. Что с Кройфом, что с Марианной. Так зачем себя сдерживать, если дальше будет вообще хрен знает что? После упоительной ночи в люксе «Гран Отеля» Вим сразу за завтраком прогнал подсуетившегося было Хаана и пересадил Неескенса за их с Кролом стол. Теперь едят они вчетвером — Крол, Джонни, Вим и Неескенс. Хорошо хоть живут всё ещё по двое. Ренсенбринка явно злит демонстративное пренебрежение Йохана Второго, который по вечерам в номере почти не появляется, предпочитая зависать с Сурбиром в люксе или где угодно на территории, которую им дозволяется обживать без риска получить пулю. Неескенс приходит, когда Ренсенбринк засыпает или уже спит, он соблюдает режим куда строже, чем сам Йохан Второй, но пока Хаппелю не заложил, и на том спасибо. А даже если и заложит, что Хаппель сделает? Посадит ключевого игрока на скамейку? Михелс посадил бы, но у Хаппеля другая ситуация и другой набор игроков в обойме. Жизнь одна, и Сурбир у Йохана Второго тоже один. После потери Генерала Неескенс научился ценить каждый миг с тем, кого любит, и не отказывать ни себе, ни тому, кто дорог, в совместном времяпровождении. И этот жуткий чемпионат в негостеприимной стране сразу стал казаться не удручающе длинным, а исчезающе коротким. С Вимом хорошо. И, кажется, Сурбиру тоже на редкость хорошо с Йоханом Вторым. Он сразу взбодрился, посвежел, готов на подвиги в любое время. Досуг они проводят вчетвером с Джонни и Руудом, играя в карты, болтая о ерунде, беззлобно шутя, а как только появляется возможность — исчезают вместе и балдеют друг с другом. Может, кого-то и бесит, что Вим и Неескенс стали встречаться почти открыто, их всё устраивает. Только они могут утешить друг друга и спасти от одиночества. Генерала они друг другу не заменят и отдают себе отчёт в том, что никогда и никого не полюбят так, как Михелса, но, раз уж они без него остались, могут хотя бы друг друга согреть. Сейчас их везут на матч со сборной Перу, а впереди новый восхитительный вечер, новая сумасшедшая ночь. Да, это слегка мешает сосредоточиться на игре, но что им какой-то там Перу? Вим бережно сжимает в руке ладонь Неескенса, подносит к губам, целует его пальцы. И это фантастика. Это ошеломляюще честно. По-настоящему. Так, что слёзы на глазах выступают. Сидящие через проход Ари Хаан и Ренсенбринк косятся на них с изумлением и недоумением — типа, как вы смеете при всех — но что они им сделают. Кройфу позвонят? О, Неескенсу хотелось бы послушать реакцию Йохана Первого из Барселоны. Хаппелю заложат? Он и сам всё видит, максимум — выволочку сделает, что, дескать, поостерегитесь, вас окружают завистники. В прессу продадут сенсацию? Невыгодно, сборная — единый организм, и они сейчас все заинтересованы в хорошем расположении духа и личном счастье друг друга. — Нам все завидуют, — шепчет Йохан Второй в ухо Виму. — Пусть, — смеётся Сурбир. — Зато мы проживём эти дни именно так, как хотим. Нам не в чем будет себя упрекнуть.

***

Портерильос, 11 июня 1978 — И что там написано? — спрашивает Сурбир, подвинув журнал к Неескенсу. — Давай растолкуй, ты-то их язык понимаешь. О да, только Неескенс и Джонни знают испанский, все остальные их постоянно дёргают, если переводчика нет под рукой. — Знаешь, ничего хорошего, — вздыхает Йохан Второй, вчитавшись. — Но как-то, хм, неожиданно. — Рассказывай уже, — торопит Вим, толкнув его в бок. — Нам вечером с Шотландией играть, что может ухудшить наше положение при одной победе над Ираном и нулевой ничьей с Перу. — В общем, тут написано, что ты и Рууд… — Неескенс нервно смеётся. — Что вы любовники и собираетесь заключить брак, короче. — Чего? — Крол возмущённо бросает вилку на стол. — Эээ… — поднимает бровь Вим. — У них старые данные. — Кто это вообще сюда приволок? — удивляется Джонни. — И когда это вышло? — Два дня назад, — говорит Йохан Второй, посмотрев на обложку журнала. — Погодите, а что, уже можно, что ли? — спрашивает Сурбир, оживлённо жуя свой завтрак. — Пока это в проекте, — пожимает плечами Неескенс. — Говорят, в следующем году у нас могут разрешить — как они там это назвали — нерегистрируемое сожительство, и тогда вступать в более-менее законные отношения можно будет всем. Ну, то есть, мало что поменяется. Да и браком это вряд ли можно считать. Но можно будет заявить государству, что вы живёте вместе, а оно скажет — вот и молодцы. — Охренеть, а я и не в курсе, — отмечает Вим, отпив глоток сока. — Мысль интересная, но с чего они взяли, что именно мы с Кролом? — Вы близкие друзья, ты разведён, Рууд не женат, — пожимает плечами Неескенс. — Кого ещё назначить лучшей парой сборной? — Господи, — качает головой Крол, — немцы уж на что свиньи, но хотя бы про баб писали. — Тут гулянки с бабами — не грех, а предмет гордости, — поясняет Неескенс. — Менталитет другой. А вот это — да, это бомба. — Эту дрянь только нам положили? — уточняет Джонни, указав на журнал. — Судя по тому, как на нас все пялятся, — не только нам, — вздыхает Рууд, окинув взглядом товарищей по сборной. — Интересно, как же они без Неескенса и Джонни смогли понять, что там написано? — Картинки посмотрели, — пожимает плечами Йохан Второй. — Ладно, — говорит Сурбир, вытерев губы салфеткой. — Значит, мой выход. — Твою мать, — бормочет Крол, догадываясь, что будет дальше, но Вима не остановить. — Дорогие друзья и товарищи, минуту внимания, — провозглашает Сурбир, встав и постучав ножом по стакану. Все, кто ещё не уставился на Вима и Крола, разворачиваются к ним. Голоса постепенно стихают. — Сядь, дебил, — с нежной улыбкой умоляет Неескенс. — Аргентинская пресса располагает устаревшими данными, — громко сообщает Вим, помахав журналом. — Как вы все знаете, Рууд Крол — мой лучший друг, да. Не меньше, но и не больше. Эти грязные инсинуации весьма далеки от реальности. Ставлю вас в известность, что намерен вступить в брак не с Кролом, а совсем с другим человеком. Моим мужем будет Йохан Неескенс. — Идиот, — шепчет Йохан Второй. Но Вим протягивает ему руку, и Неескенс, торопливо промокнув губы салфеткой, поднимается. — Что же касается Рууда, он заключит союз со своим давним спутником — Джонни Репом, — добавляет Вим, приобняв Неескенса. — Предлагаю за нас порадоваться и пожелать нам счастья. — Мудак, — выдыхает Крол. В гробовой тишине Вим касается губами губ Неескенса, и тот, обняв его, отвечает. Кажется, Вим не ожидал, что Неескенс так поступит. Даже замер на мгновение, почувствовав отклик, но быстро пришёл в себя и продолжил — а Йохан Второй его поддержал. Они целуются долго и чувственно, все смотрят на них, молчат и думают, вероятно, что эти двое совсем с ума сошли. — Оказывается, так заводит, — шепчет Вим, прижав Йохана Второго к себе, — когда целуешь тебя на глазах у всех. — Ты ненормальный, — отзывается Неескенс ему в ухо, — но я, как видишь, тоже. Мы отличная пара. — Приятного всем аппетита и хорошего дня, — завершает своё выступление Сурбир и садится обратно. Неескенс устраивается на своём стуле рядом с ним, вкладывает руку в его ладонь — теперь уже на столе, а не под столом. — В цирк тебе надо было идти, — ворчит Крол, — в клоуны. Чего я тебе такого сделал? Хочешь свою жизнь испортить — валяй, мою-то за что? — А мою? — возмущается Джонни. — Я вам исправить жизнь пытался, дураки, — пожимает плечами Вим. — Тебя об этом никто не просил, — огрызается Рууд. — Значит, спишете всё на хреновые шутки старого Сурбира, — подмигивает Вим. — Да и вам советую сделать то же самое, — вздыхает Джонни. — Хорошо, если никто из персонала не видел, мигом растреплют. Пока они доедают завтрак, к ним подходит бывший главный тренер, ныне помощник Хаппеля, и извещает Вима, что Хаппель желает с ним побеседовать после трапезы. — А почему только с ним? — возмущается Неескенс. — Тут ещё я есть. — И до тебя очередь дойдёт, пока сказали пригласить только Вима. — Есть, сэр, — вздыхает Сурбир. — Кофе допью и прибегу. А куда бежать-то? — У выхода из отеля встретитесь, — отвечает он и удаляется. — А, ну, наверное, Хаппель считает, что под дулом автомата его слова будут более доходчивыми, — предполагает Сурбир. — Так тебе и надо, — говорит Крол. — Нечего было тут шоу устраивать, — поддерживает Джонни. — Что он мне сделает, — смеётся Сурбир. — Выговор объявит, на скамейку посадит? Момент неподходящий, вечером нам надо рвать шотландцев. — Это ещё кто кого будет рвать, — вздыхает Неескенс, сжав ладонь Вима в своей. — Отставить уныние, мой хороший. — Вим, опрокинув в себя остывший кофе, поднимается. — Всё у нас получится.

***

Портерильос, 12 июня 1978 — Здрасьте, приехали, — моргнув, говорит Крол. — Это чего такое? — Они говорят, это для нашей безопасности, — отзывается Неескенс, обозревая дивное зрелище, открывшееся им. Сегодня они должны переехать из Мендосы в Кордову, где их ждёт второй круг Чемпионата. Но кроме автобуса, в котором их будут везти, возле отеля стоят несколько танков и даже зенитные орудия. Нет ничего более несуразного, чем огромные уродливые танки среди желтеющих деревьев рядом с маленьким отелем, который сразу стал казаться уютным и привычным. Неескенс коротко пообщался с военными, чтобы узнать, не началась ли случайно в Аргентине новая революция и насколько им следует бояться. Командир заверил, что Аргентина в порядке (интересно, а как тогда у них всё выглядит, когда не в порядке?) и долг армии — защищать гостей, если нехорошие люди задумают их похитить ради выкупа или просто ограбить. — Дела, — коротко комментирует Хаппель, докуривая третью сигарету подряд. — И вот это всё нас будет сопровождать до самой Кордовы? — До нашего следующего отеля, — подтверждает Йохан Второй, поморщившись от боли. — Почувствуй себя самим Хорхе Виделой, — смеётся Вим, очень осторожно приобняв его. — Может, захватим танк, раз пошла такая пьянка? Йохан, ты когда-нибудь на танке катался? — Сурбир, я думал, ты спросишь, трахали меня когда-нибудь в танке или нет, — устало улыбается Йохан Второй. — Только в нашем состоянии на броню и карабкаться. Игра с шотландцами принесла одни проблемы и разочарования. Они проиграли 3:2. Неескенс в самом начале матча получил тяжёлую травму после жёсткого столкновения с одним из шотландских игроков: когда его уносили с поля, Йохан Второй был уверен, что ребро сломано. Боль была непереносимая. Рентген в клинике, в которую его отвезла скорая, показал, что обошлось. Трещина в левом нижнем ребре. Приятного мало, да и делать приходится практически то же самое, что при переломе, но быстрее заживёт. Сурбир доиграл до финального свистка, уже после выяснилось, что он серьёзно повредил бедро. Так что в ближайших матчах точно не примут участие ни Йохан Второй, ни Вим. В этом есть, конечно, свои плюсы. Их сумки и чемоданы теперь таскают Джонни и Рууд, лично Хаппель вчера поделился с Неескенсом коньяком из своей фляжки и даже сигаретой, Вим уже предвкушает, как они будут смотреть следующие матчи со скамейки запасных. Он, кажется, рад немного отдохнуть. — Какие омерзительные, — говорит Неескенс, разглядывая танки и зенитки. — Обычные, — пожимает плечами Вим. — Ты же не служил, да? — Не служил, не довелось, — вздыхает Йохан Второй. Вим, засунув руку ему под куртку, ощупывает жёсткий корсет под его рубашкой: — Долго ещё тебе в этой штуке ходить? — Пока не зарастёт, — морщится Неескенс. — Может, и до конца чемпионата. — Если мы доживём до финала, — добавляет Джонни, заботливо распределив их вещи в багажном отделении автобуса. — Ребят, надеюсь, вас самих в автобус заносить не надо, справитесь? — Насидимся, Джонни, путь неблизкий, — вздыхает Неескенс. — Мы ещё чуть воздухом подышим, потом придём. — Как знаете, — пожимает плечами Джонни. Они остаются возле автобуса. Их тренер тоже не спешит внутрь — может, хочет лично присмотреть за такими неблагонадёжными кадрами, чтоб чего не выкинули на глазах у военных. Но Хаппель стоит поодаль, не нарушая их приватность. — Ты Кройфу не звонил? — тихо спрашивает Вим, потирая сквозь джинсы бинты, которыми стянуто его бедро. — Ночью звонил, — отзывается Неескенс. — У них ещё вечер был. Рассказал про травму, убедил, что ничего серьёзного, а то он после того, что увидел по телику, волновался, не надо ли меня отсюда эвакуировать. Говорит, было такое ощущение, что меня насмерть убили. Я его предупредил, что мы в Кордову переезжаем. — Ясно, — констатирует Вим. — В общем, про нас он не в курсе. — Пока нет, — говорит Йохан Второй. — Но, наверное, узнает. Вчера утром Хаппель пообщался только с Вимом — Йохан Второй наблюдал из окна отеля, как они прогуливаются в саду на фоне автоматчиков. Сурбир кратко пересказал Неескенсу их разговор: тренер всё понимает, но наглеть не надо, извинения Вима за дурацкую шутку во время завтрака принимает, разделяет гнев Вима по поводу провокаций в прессе — а их будет только больше, это информационная война, в такое время живём. Надо привыкать и не реагировать. Ренсенбринк, оказывается, Хаппелю всё-таки жаловался, что по утрам Сурбир вламывается к ним в одних шортах, чтобы почистить зубы вместе с Неескенсом, но в ванной они явно заняты чем-то другим, и это раздражает. Вим предложил тренеру переселить их в Кордове, но Хаппеля такой вариант не устроил — взрослые люди, дескать, учитесь уживаться, находить компромиссы и не бесить друг друга на ровном месте. Сурбир возразил, что им вполне подойдёт проживание вчетвером с Руудом и Джонни — и в этом ему отказали, Крол как капитан имеет право жить в двухместном номере, и нечего тут всю иерархию рушить из-за личных капризов. «А ещё, — тихо сказал Вим Неескенсу, — он рассказал мне, что перед тем как позвать его на пост тренера сборной, наши чиновники предлагали Генералу вернуться. Но он отказался». «Обалдеть, — вздохнул Йохан Второй. — Думаешь, это из-за…» «А что если он теперь вообще в профессию не вернётся?» — пробормотал Вим. «Кушать захочет — вернётся, — заверил Неескенс. — Не уйдёт же он в функционеры, это не для него». Но может уйти с первых ролей. Стать техническим советником, например. Господи, неужели вся эта чёртова история так ударила по нему? Ладно, этого они не узнают, пока кто-нибудь из них не встретится с самим Генералом. А это может случиться нескоро — или вовсе никогда. В данный момент главное — что Хаппель по каким-то причинам не проявляет к ним враждебности и, скорее, на их стороне, чем наоборот. Хотя к институту брака в целом он настроен скептически, сам не женат и Виму порекомендовал не торопиться брать Неескенса в мужья, даже если это будет дозволено законом. «Чем чёрт не шутит, — смеялся Сурбир, когда они отдыхали после всех страданий вчерашнего дня в облюбованном ими люксе. — Мой хороший, может, действительно подумаешь о том, чтобы выйти за меня замуж? С футболом завяжем, займёмся чем-нибудь другим, перестанем быть публичными людьми. Начнём, ну не знаю, тюльпанами торговать на экспорт». «Это мне предлагает человек, загубивший, если я не ошибаюсь, парикмахерскую и пивной бар, — напомнил Неескенс, ёрзая на кровати — ему всё время казалось, что он лежит как-то не так, корсет давил, ребро постоянно болело, и это злило. — Предложи план получше, тогда и подумаю». Если честно, ему очень хотелось согласиться. Ведь этого пока не может быть, а значит, он и не рискует ничем, согласившись. «Извини, мой хороший, башка другим занята, — отозвался Сурбир, гладя его ладонь. — Пытаюсь сконструировать позу, в которой нам обоим будет приятно и безопасно». «Господи, Сурбир, — вздохнул Йохан Второй. — Ты один вечер потерпеть не можешь?» «А что завтра изменится? Если что-то изобрету, это нам надолго пригодится». «У меня уже есть кое-какие мысли, — подмигнул Неескенс. — Давай попробуем». — Не станцевать нам с тобой танго, — смеётся Вим, залезая вслед за Йоханом Вторым в автобус. — А ты хотел? — удивляется Неескенс, протянув ему руку. — Конечно! — Вим сжимает его ладонь. — Когда ещё в Аргентине окажемся, тут сам бог велел. — Неескенс, аккуратно, он справится! — предостерегает физиотерапевт сборной. — А вот тебе одно неверное движение — и всё… Йохан Второй мученически вздыхает и пробирается к своему месту — врач туда подушку кинул, чтобы уменьшить последствия неизбежной тряски, но Неескенс понимает, как это выглядит. Был он Прекрасным принцем, а превращается в Принцессу на горошине. — Не кисни, — советует Сурбир, устраиваясь рядом. — Не киснуть в окружении танков и зениток, в тугом корсете, в котором спина и живот отвратно потеют, в этом древнем автобусе, после того, как мы просрали шотландцам три-два и чудом вылезли из группы на второй круг? — невесело смеётся Неескенс, пытаясь устроиться поудобнее. — А твоё настроение что-нибудь изменит? — пожимает плечами Сурбир. — Мы живы? Живы. У нас есть надежда оклематься к финалу? Есть. Может, в Кордове будут кровати помягче и из кранов будет течь не ржавая вода. Давай хоть ненадолго в чудеса поверим. — Ну попробуем, — вздыхает Йохан Второй, положив руку в его протянутую ладонь. — Странный у нас, конечно, медовый месяц получается, — признаёт Сурбир, гладя его пальцы. — И до свадьбы, и в Аргентине. — Вы там чего, серьёзно? — интересуется Крол, свесившись к ним сверху, — они с Джонни, как обычно, впереди сидят. — Вполне, — пожимает плечами Неескенс и тут же морщится от боли — с любыми жестами, в которых задействован корпус, лучше пока быть предельно осторожным. — Козлы, — вздыхает Крол. — Джонни наслушается и живьём меня сожрёт. — Пусть сначала с Корсики своей выберется, — рекомендует Сурбир, почёсывая заросший щетиной подбородок. — Ты к нему в «Бастию» не перейдёшь, надеюсь? А то будешь зваться новым корсиканским чудовищем. — Какая ему «Бастия», — смеётся Джонни, тоже встав коленками на сидение и облокотившись на спинку. — Счастливчик Рууд даже не знаком с милашкой Мишелем. А ему отвалили нехилые бабки за то, что продал меня туда в рабство. — Мишель? Что за Мишель? — оживляется Сурбир. — Агент Кройфа, я же тебе рассказывал, — напоминает Неескенс, ёрзая в кресле. Сидящий позади него Схрейверс выразительно прокашлялся, но пусть потерпит инвалида. — Джонни, а чего тебе-то эта белобрысая сволочь сделала? — Кройф тебе не говорил? — поднимает бровь Джонни. — Я ему всё выложил. Этот сукин сын обманом заставил меня подписать контракт с «Бастией». Соловьём заливался. Показал мне их зачуханный стадион «Фуриани», сказал, что это только тренировочная арена, а основной стадион у них огого… Короче, попал я по полной. — Кройф мне вообще об этой истории не рассказывал, — хмурится Неескенс, вздрогнув от боли. — Мать твою, Крол, ты у нас самый здоровый сейчас, сходи к врачам за какими-нибудь мощными таблетками, сил нет… — Или шприц возьми, я укол ему сделаю, — предлагает Сурбир. — А ты умеешь? — подозрительно косится на него Неескенс. — Я всё умею, детка, — смеётся Сурбир. — У меня жизнь была долгая и интересная. — Массажист, медбрат, взломщик, — перечисляет Неескенс, глядя в потолок автобуса. — Чего я о тебе ещё не знаю, Сурбир? — Многого, мой хороший. Тебя ждут сюрпризы… Джонни, убедившись, что о нём забыли, с грустным вздохом возвращается на своё сидение. Кролу кое-как удаётся разминуться в проходе с Хаппелем, пересчитывающим своих подопечных перед отъездом. — Вот, но это временное решение. — Рууд отдаёт Неескенсу горсть таблеток. — Тебе предлагают прилечь на заднем сидении. Да, там воняет бензином, трясёт, и дуло танка позади маячит, зато лёжа тебе будет легче. — Ладно, попробуем, — соглашается Неескенс и закидывает таблетки в рот. — Я с ним, — говорит Сурбир, поднимаясь. — Куда ж он без тебя, — закатывает глаза Крол. Автобус уже тронулся. Вим помогает ему улечься и устроить голову на его бедре — не на травмированном, конечно. — Удобно? — спрашивает Сурбир, взяв его за руку. — Удобнее не бывало, — успокаивает Йохан Второй. — Всегда бы так. — Неескенс, ты как? — интересуется Хаппель, появившись над ним. — Да не особо, — морщится Йохан, — жду, пока таблетки подействуют. — Выпить хотите? — Этот вопрос адресован им обоим. Фляжку, вынутую из кармана, Хаппель демонстрирует и Сурбиру, и Неескенсу. — У нас с собой, — отказывается Вим, показав свою фляжку. — И вы её не видели, а мы не видели вашу. — Идёт. — Хаппель, чокнувшись с Вимом фляжкой, садится рядом. — Ваше здоровье, ребят. — И ваше, господин главный тренер, — вздыхает Вим, отпивает глоток и вливает немного в рот Йохану Второму. — Не очень трясёт? — осведомляется он, пригладив волосы Неескенса. — Останемся тут пока? — Терпимо, — отзывается Неескенс. Даже интересно, почему Хаппель так спокойно и сочувственно к ним относится. Может, вспоминает какие-то свои истории из прошлого, — не зря же он до сих пор не женат, хотя имеет славу чуткого ценителя женской красоты и любителя дамского общества. Впрочем, приобрести такую репутацию очень легко. И она может не соответствовать действительности. Ладно, в целом он нормальный мужик, и, если перед ним не выпендриваться, будет хорошо относиться. Крол отлично наладил с ним контакт, Неескенс и Вим в этом тоже вроде преуспели. — А вы сознавали, в какой ад мы едем? — спрашивает Неескенс, запрокинув голову, чтобы увидеть тренера. Это не так уж просто, Йохан лежит ногами к боковому окну, а Хаппель сидит за его макушкой и за пределами видимости. — Очень приблизительно, — отвечает Хаппель, вслушавшись в рёв мотора едущего за ними танка. — И теперь понимаю, почему Михелс отказался. — Спасибо, что согласились, — говорит Сурбир, убрав фляжку во внутренний карман куртки. — Без вас было бы хреново. «А то с ним не хреново, — думает Неескенс, гладя пальцы Вима. — Но, возможно, без него было бы ещё хуже». Больше ни слова они друг другу не сказали. Хаппель сидел рядом с ними, прихлёбывая коньяк, Вим и Йохан Второй по очереди прикладывались к фляге Сурбира, а потом тренер просто ушёл на своё законное место возле шофёра. — И что это было? — тихо спрашивает Сурбир. — Невербальный контакт, как у индейцев, — предполагает Неескенс. — В порядке вещей прийти к соседу, сесть рядом, молча покурить трубку полчаса и уйти. Это тоже общение. Незачем сотрясать воздух, если и без слов всё понятно. — Ясно, — отзывается Вим, гладя его волосы. — Какой ты у меня умный. — Я не умный, я начитанный, — вздыхает Йохан Второй — вздыхать, впрочем, тоже больно. — Был бы умный, не попёрся бы в эту Аргентину. — Тогда слава богу, что не умный. Что бы я тут делал без тебя. — Сурбир, взяв его за руку, нежно касается губами его пальцев. Йохан придвигает голову поближе к нему и манит его наклониться. — Знаешь, — шепчет он, сжав ладонь Сурбира, — Генерал иногда делал со мной одну вещь, и мне безумно нравилось… Он кончал мне на лицо, потом собирал своё семя, вот так… — Неескенс гладит его рукой свою щёку. — А потом я слизывал всё до капли с его пальцев. — Йохан Второй плавно забирает в рот пальцы Вима. — И зачем ты мне это рассказываешь, садист? — отзывается Сурбир, медленно вытаскивая пальцы из его рта. — Хочу, чтобы ты сделал это со мной сегодня же, — просит Неескенс, глядя ему в глаза. — Больше ни с кем не хочу, с тобой — хочу. — Ценю твоё доверие, мой хороший, и всё сделаю, как ты сказал, — шепчет Вим, поглаживая его губы. — Но зачем было об этом говорить именно в такой момент? — Чтобы тебе было о чём подумать в дороге, — смеётся Йохан Второй, лизнув его пальцы. — Сукин сын, — нежно отзывается Сурбир. — Ты же понимаешь, как я хочу это сделать прямо сейчас? — Ну, а чего я один мучаюсь? Давай мучиться вместе. Вим, тихо вздохнув, накрывает его губы своими.

***

Буэнос-Айрес, 21 июня 1978 — В таком финале лучше и не выигрывать, — говорит Йохан Второй, с трудом перекрикивая голоса остальных. — Это ещё пор ке? — спрашивает Сурбир, сделав солидный глоток из своего стакана. Он стал говорить на какой-то безумной смеси голландского и испанского, но ему идёт. — Да потому что нас расстреляют к чертям, если выиграем, — заявляет Крол, поставив на стол стаканы для себя и Джонни. — Где уже наши стейки? Хоть кормят тут лучше, чем обращаются с гостями, надеюсь? — Чем ты недоволен? Мы ещё живы, а это немало, — пожимает плечами Джонни. Они только что вышли в финал Чемпионата мира и встретятся с хозяевами турнира — Аргентиной. В честь такого события пир горой в одном из гриль-ресторанов Буэнос-Айреса. Хаппель первым смылся в соседний клуб окучивать местных красоток, которые не против станцевать с ним горизонтальное танго, а своих игроков бросил на помощников и на произвол судьбы. Ребро Неескенса показало неплохие темпы восстановления, и в матче с Италией он провёл на поле все девяносто минут. Вим пока не готов включиться в игру, Хаппель оставил его в запасе, но уж в праздновании победы Сурбир будет первым, сомневаться даже не приходится. Они разгромили Австрию 5:1, сыграли вничью с чёртовыми немцами — 2:2, продавили Италию 2:1, спасибо Ари Хаану, он прямо-таки расцвёл на этом Чемпионате, как и Джонни. А Ренсенбринк — безусловный лидер, и Йохан Второй искренне рад за него. Неескенс с Сурбиром свой личный ЧМ уже выиграли. Правильно говорят, везти должно в чём-то одном. Игра складывается для них не лучшим образом, зато они друг друга обрели. Пока они вместе смотрели матчи на стадионах, под которыми, говорят, погребли трупы расстрелянных противников режима, за руки не держались, но касались плечом плеча, коленом — колена, им было удивительно хорошо. Обоим. Неескенс чувствовал, что Вим ощущает то же самое. — Пожрём — и надо будет куда-нибудь свалить, — делится соображениями Крол. — Хоть в тот клуб рядом, куда Хаппель удрал. Тут нормально в целом, но как-то уныло. — Да мы бы уже в отель, — честно говорит Йохан Второй, гладя под столом колено Вима. После деревень, в которым им приходилось жить, Буэнос-Айрес производит впечатление центра вселенной. Тут толпы людей, можно по магазинам походить и осмотреться, хоть сувениры какие-то прикупить и местным колоритом проникнуться. Поселили не у чёрта на рогах, а в нормальном отеле, и люксы там отличные. Даже бассейн есть! С водой! Бедные игроки от такой роскоши уже отвыкли, и, ей-богу, глаза разбегаются. — У вас медовый месяц, вам можно, — пожимает плечами Джонни. — А мы бы ещё погуляли. — Только если по коктейлю, — осторожно предлагает Вим. — Знаю я твоё «по коктейлю», — ворчит Неескенс. — Твоё «по коктейлю» заканчивается в пять утра на квартире у случайных знакомых. — А это вы ещё не поженились, — подчёркивает Рууд. — Подумайте, ребят, хорошо подумайте. Неескенс послушно пытается подумать. Ну ладно, Сурбир выпивает, а кто не выпивает. Ну да, он постарше, так это даже хорошо, Неескенсу возраст не помеха. Да, он небогат, но его карьера ещё не закончена, и он может сколотить капитал заново. Кто ещё столько знает про Йохана Второго, не осуждает его и принимает таким, какой он есть? Таких было двое, Генерал и Сурбир. Но Генерал отказал Йохану Второму даже в счастье проживания в одном городе, а Сурбир готов на всё — и хочет быть с ним рядом. — Подумал, — пожимает плечами Неескенс. — Ничего не поменялось. — Ты быстро подумал, а надо хорошо, — возражает Рууд, радостно глядя на бегущего к ним официанта с четырьмя тарелками мяса. — Ну неужели мы не сдохнем с голоду! — Не сдохнем, им будет некого расстреливать, — хмуро вздыхает Джонни. — Да не расстреляют они нас на глазах у ФИФА! Хунте нужнее всего, чтоб всё прошло идеально. — Если выиграем, то могут, — возражает Джонни. — Аргентинцы так-то милые, но футбол для них как война. С Кройфом созвоны редкие, разговоры только по делу. Как стадионы, как кормёжка, как ребро, как публика. Йохан Первый не нежничает — он подозревает, что его телефон прослушивается. Совсем с ума сошёл со своей паранойей. Пистолет с собой носит, двух доберманов завёл. Когда Неескенс приезжает, собак приходится запирать, они любого живьём сожрут. «Вы же понимаете, чем это может кончиться?» — увещевали Кройфа полицейские. «А для чего я их, по-вашему, купил?» — пожимал плечами Йохан Первый. Нет, Кройф стал определённо невыносимым. Но и свалить от него в такой момент будет нехорошо. Придётся искать компромиссные варианты. — Может, всё-таки в отель? — шепчет Йохан Второй, прижав губы к уху Вима. — А тебе уже можно нормально? — отзывается Сурбир, быстро проглотив кусок мяса, который увлечённо жевал. — Думаю, раз ты девяносто минут на поле провёл, то можно… — Сломаешь мне ребро — Хаппель сломает тебе два, — нежно отзывается Неескенс, легко прикусив его ухо. — О, ну давай, испугай меня Хаппелем, — смеётся Вим, погладив его колено под столом. — Ладно, я буду очень аккуратным. Идёт? Пока оба не оправились от травм, приходилось быть на редкость изобретательными. Жаль упускать хоть одну секунду времени, которое у них есть друг для друга, хоть одну ночь, которую они могут провести вместе, так что они нашли много способов друг друга осчастливить, не прилагая чрезмерных усилий. Но теперь они практически здоровы, и можно отрываться на полную. Неескенсу кажется, что они обрели друг друга в самый подходящий момент — Йохан Второй после Генерала открытый и восприимчивый до сумасшествия, а у Вима в первый раз такие плотные отношения с мужчиной, наверное. Йохан никогда не замечал, чтобы Сурбир к кому-то настолько привязывался и с кем-либо практически не разлучался, а у них именно так всё и складывается. И оба ловят кайф от того, что можно не скрываться хотя бы от своих, что можно обниматься у всех на виду, завтракать вместе, смеяться и говорить о всякой ерунде. Этих простых человеческих радостей им обоим с Генералом ужас как не хватало. Жаль только, что финал уже совсем скоро. Но, быть может, их роман не закончится вместе с Чемпионатом. Неескенс боится даже думать об этом — спасибо, ему хватило тревог и страданий, поэтому он просто будет счастливым, пока это возможно.

***

Буэнос-Айрес, 25 июня 1978 — А чего они орут? — спрашивает Вим, на всякий случай держа Неескенса за колено. Ладно бы просто орали, они качают автобус так, что и перевернуть могут. В день финала на стадион решили добираться отдельными группами, на маленьких автобусах, чтобы вся сборная сразу не попала в передрягу, если что случится. Не учли только, что за несколько часов до игры с Аргентиной все улицы вокруг стадиона будут забиты болельщиками — и, само собой, болельщиками совсем не сборной Голландии. — Тебе лучше не знать, — отзывается Йохан Второй, напряжённо глядя вперёд, чтобы не встретиться взглядом с бешеными аргентинцами, стучащими по бортам автобуса. — Считай, что эти выражения с испанского не переводятся. — Бедный мой, а ты всё это понимаешь, — вздыхает Сурбир. Он даже побрился в честь такого события, одет с иголочки, пахнет вкусно, на любой торжественный приём в таком виде можно. Правда, на банкет сборная не пойдёт вне зависимости от результата — чтобы не отвечать на поздравления генерала Хорхе Виделы, лидера хунты, не жать ему руку и не принимать от него медали. Какими бы эти медали ни оказались в итоге. Дни перед финалом выдались нервными. Игроки пререкались из-за премиальных — каждый хотел урвать побольше. Потом поссорились с послом Голландии: он не разрешил им поехать на Площадь Мая, где каждый четверг собираются матери пропавших без вести за время диктатуры военной хунты — их счёт идёт на многие тысячи. Дескать, мы, конечно, хунту не поддерживаем, но и за оппозицию выступать не должны, не обостряйте голландско-аргентинские отношения. Крол на посла обиделся — он проникся трагизмом ситуации Аргентины и стал жалеть этих когда-то жизнерадостных, а теперь несчастных, забитых людей, которые живут в постоянном страхе, что придут и за ними. Или, что ещё хуже, за их близкими. Неескенс и Сурбир были с Руудом совершенно согласны, они тоже искренне хотели поддержать противников Виделы. Но — как ни крути, политика всё-таки не их конёк, и в этой сфере они обречены всегда кого-то слушаться и вечно быть чьим-то рупором либо оружием. «Мы же, фактически, на стороне хунты выступаем, приехав на этот Чемпионат», — мрачно сетовал Крол за кружкой пива в баре. — «Мы этим людям дарим праздник, — возражал Сурбир, — футбол — это сейчас единственное, что их может сделать счастливыми, так пусть у них хоть футбол будет. Мы и так огребли от всех правозащитников за то, что вообще поехали, и тут тоже кругом виноваты? Рууд, прекращай, я тридцать часов сюда летел в футбол играть, а не политикой заниматься». А вот сейчас, когда они раскачивают автобус и колотят по стенкам, выкрикивая оскорбления, что они имеют в виду, эти странные аргентинцы? Это им, голландцам, за то, что приехали на Чемпионат, ради ускорения подготовки к которому Видела бросал людей в тюрьмы и расстреливал их? Самому диктатору недовольство не выскажешь, а их можно обзывать, да? Или это просто за то, что они сегодня соперники, что они будут играть против сборной, в которую эти люди вкладывают всю свою веру, всю поддержку, все человеческие эмоции, которые им позволено проявлять? Вот сборную они от диктатуры отделяют, получается, а весь ЧМ-78 — к ней приравнивают… — О чём ты так задумался? — спрашивает Вим, коснувшись его ладони. — О жизни, — вздыхает Неескенс. Сопровождающим их военным надоело расталкивать толпу прикладами, и они пару раз пальнули в воздух. Во всяком случае, Неескенс надеется, что в воздух. После этого автобусу удалось набрать хоть какую-то скорость, а люди вокруг и не особо удивились. Привычные. — Ух, мой хороший, — качает головой Сурбир, — в интересное время мы сюда попали. — Но вот сейчас мне домой захотелось, — усмехается Йохан Второй. — А какое место ты считаешь домом? — интересуется Вим, развернувшись к нему. — Барселону, — признаётся Неескенс, ответив на его взгляд. — А ты? — А я пока бродяга, — с грустной улыбкой пожимает плечами Вим. — В этом есть свои плюсы, — отмечает Йохан Второй. — Но и минусы тоже, — говорит Сурбир. — Например, сейчас мне как-то и некуда захотеть. — Можешь тоже хотеть в Барселону, я угощаю, — широким жестом приглашает Неескенс. — Там слишком много воспоминаний, — вздыхает Сурбир. — Тогда расскажи, как ты устроился в Гельзенкирхене, — просит Йохан, коснувшись его руки. — Теперь доеду к тебе в гости. — Правда? — недоверчиво переспрашивает Вим. — Правда, — кивает Йохан Второй, сжав его ладонь.       Неескенс заходит в свой номер уже под утро. На кровати у окна дрыхнет Роб Ренсенбринк, на полу в беспорядке валяется его одежда, а на тумбочке возле него стоит серебряная бутса — приз за второе место в списке бомбардиров Чемпионата. — Вот ты ж молодчина, — искренне вздыхает Йохан Второй и пытается раздеться — каждое движение вызывает адову боль. На нём живого места не осталось. — Сам такой, — сонно отвечает Роб. — Включай свет, я не сплю. — Чего так? — спрашивает Йохан, повернув выключатель лампы над своей кроватью. — Ой. Чёрт. Это ты положил? На его подушке красуется медаль. Называется она серебряной, но на деле позолоченная, и в мягком свете лампы приятно сверкает. — Ага, — говорит Ренсенбринк, приоткрыв глаза. — Уже совсем поздно было, когда Мейлеман с банкета приехал. Привёз медали наши и вот это, — он указывает на свою серебряную бутсу. — Вы с Вимом к тому времени смылись, так что Крол взял медаль Вима, а я забрал твою. — М, — без выражения отзывается Неескенс. — Спасибо. Они с Сурбиром про какие-то там медали вообще забыли. Теперь президент КНВБ подумает, что они ушли в самоволку из отеля. Да и хрен с ним, какая кому разница. Ведь всё кончено. — Ты был героем, — сообщает Ренсенбринк, привстав на локте. — Хотел тебе сразу сказать, но как-то не до того было. — Герой, от которого нет толку, называется неудачником, — презрительно поправляет Йохан Второй, вешая в шкаф свой пиджак. — Брось. Как себя чувствуешь? — уточняет Роб. — Жить буду. Неескенс, морщась, стаскивает рубашку, кидает её на пол, осторожно дотрагивается до пострадавшего ребра — теперь, наверное, надо всё лечение сначала начинать. Пока и тугой перевязки хватит, больше он в этот сраный корсет не полезет. — Спрашивать, не кружится ли голова, теперь глупо, — устало смеётся Роб. — Да уж. Сейчас у всей сборной кружится, — невесело отзывается Неескенс. — И, увы, не от шампанского. Чего не спишь-то? — Пришёл не так давно, если честно. — Ренсенбринк трёт глаза. — Бухло уже не лезет, а сна ни в одном глазу. Йохан Второй и сам не уверен, удастся ли уснуть после такого дня. Расстегнув штаны, он садится на край своей кровати, а раздеваться дальше уже сил нет. Матч начался со скандала. Голландская сборная дошла до финала с существенными травмами, у одного из игроков рука была закатана в гипс, и аргентинцы устроили истерику: он нас всех, мол, этим гипсом перебьёт, или меняйте его, или снимайте гипс. Хаппель тёртый калач, его так просто не обескуражишь: он отмахнулся от репортёров, холодно сказал: «Тогда мы уходим» — и увёл свою сборную с поля под свист и улюлюканье ничего не понимающих болельщиков Аргентины. В раздевалку прибежали перепуганные функционеры ФИФА: им совсем не хотелось ощутить на себе гнев Виделы, испортив ему долгожданный праздник. Гипс ван де Керхофа быстро облепили поролоном, решили, что и так сойдёт, и выгнали сборную обратно на поле. Матч был нервный, как любой финал. Йохану Второму категорически не везло: один раз ему досталось именно по треснутому ребру — ощущения были так себе, потом он и аргентинский игрок столкнулись головами в борьбе за мяч. Оба заставили тренеров и болельщиков понервничать, лёжа на газоне в полубессознательном состоянии. Подбежали врачи, убедились, что Неескенс может встать, а чего ещё от него надо? Ключевой игрок, авось и придёт в себя. Ну и за несколько минут до конца матча Йохан огрёб по полной: ему попали со всего размаху локтем в лицо. Без злого умысла, конечно, только от этого не легче. Самостоятельно подняться он не мог, опять медики, опять разбирательства, опять «сколько пальцев видишь» и фонариком в глаза — проверяли, нет ли сотрясения. Было ясно, что Неескенс совсем плох, и ребро болело, и всё расплывалось, невозможно было ни на чём сфокусировать зрение. А замен уже не осталось, Хаппель сделал обе — так что тренер сидел себе под навесом такого дурацкого оливкового цвета, будто его сделали из танковой брони, нервно курил да молился, чтоб Неескенс хотя бы прямо тут не помер. Вторым игроком, которого выпустили на замену, был, кстати, именно Сурбир. Что поделать, не оставлять же команду вдесятером. Неескенсу запихнули в разбитый нос ватные тампоны, чтобы кровь на футболку не капала, обезболили в области ребра, как смогли, похлопали по плечу и снова погнали в бой. Счёт к тому времени уже был 1:1. Открыли его аргентинцы в первом тайме, голландцы чудом сравняли за несколько минут до конца второго. Ренсенбринк чуть не вывел команду вперёд за минуту до конца матча, но попал в штангу. Так что Неескенсу пришлось играть все девяносто минут — а потом и два дополнительных тайма по пятнадцать минут. В перерывах он просто лежал на газоне, вокруг суетились медики, бинтовали и подлатывали его, насколько это было возможно в таких обстоятельствах. Сурбир к нему даже не лез, ходил в сторонке, тревожно косясь на него, и Йохан был ему за это благодарен, ему было крайне неприятно, что Вим вообще видит его таким. В дополнительное время аргентинцы забили ещё два гола, и счёт стал совсем гадким: 3:1. Так и закончили. Аргентина — чемпион мира. Голландия опять вторая. Что ж за проклятье такое. В раздевалке почти все плакали. Некурящий вратарь Йонгблуд попросил и ему папироску свернуть — этим озаботился автор единственного гола, скромный парень по имени Дик, который, вообще-то, значительно больше увлечён своим цветочным магазином, чем футболом. Зато гол забил в финале. Офигенный чувак. Неескенс угрюмо всхлипывал в углу, а вот Сурбир ни одной слезы не проронил — только сочувственно сопел рядом и гладил Йохана Второго по плечу. После поехали в отель. Вим регулярно спрашивал, как Неескенс себя чувствует, чем страшно бесил. Йохан Второй поспешил отобрать у Хаана бутылку рома, сделать глоток и сказать: лучше всех, чёрт тебя побери, Сурбир, лучше всех. В отеле пили. Много пили. Неескенс попытался позвонить Кройфу, но оказалось, что тот в Лондоне, его на «Би-Би-Си», видите ли, пригласили финал комментировать. Искать Кройфа по лондонским отелям не было ни малейшего желания, Неескенс только сильнее разозлился, поняв, что Йохан Первый там весь аккуратный и в белой рубашке сидел перед микрофоном в лондонской студии, пока он умирал на поле в Аргентине, корчась от боли и утирая кровь ребром ладони. И, главное, сам не позвонил в отель, даже не попытался поддержать в такой момент. Наверное, чувствует свою вину и понимает — был бы он там, всё могло бы кончиться совсем иначе. Поганое настроение и усталость сделали своё дело, некоторые ушли в свои номера, даже толком не захмелев. Йохан Второй посмотрел на Вима, тот кивнул, и они тоже удалились, только не по своим комнатам, а в очередной люкс, облюбованный ими. Там долго целовались и не говорили ни слова. Йохан Второй иногда с раздражением чувствовал, что слёзы обиды опять начинают течь по щекам, и злился от этого ещё сильнее. Он никогда не был так зол. Он практически совершил подвиг, сделал всё что мог, никто его не вправе упрекнуть, что он не выложился на сто процентов, — а в результате опять серебро. И непонятно, что за сборная будет через четыре года у Голландии, будет ли у них хоть мизерный шанс на чемпионство… Пройдут ли они вообще отбор… Может, это был последний шанс — и он упущен. Нет, просран. «Тише, тише, — успокаивал его Вим, вытирая его слёзы губами. — Ну и хрен с ним, с этим золотом. Сам же говорил, может, тут лучше вовсе не выигрывать». «Говорил, — мрачно шептал Йохан Второй, — а думал другое. Кто не хочет стать чемпионом мира?» «Я не хочу», — грустно смеялся Вим. «Это у тебя возрастное, — мстительно шипел Неескенс, а сам только обнимал его крепче. — Почему ты даже не плакал? Совсем не расстроился?» «А я от горя никогда не плакал, — помолчав, признался Сурбир. — Ни сразу, ни после. Даже когда мама умерла. Даже когда в аварию попал с Майей, и у неё была такая рана — думал, до больницы не довезу. Когда на тебя сегодня смотрел и думал — что они творят, что они могут понять вот так, чисто по внешнему виду, у тебя может быть серьёзная травма головы, ты ведь можешь в любой момент упасть на поле и уже не подняться. Смысла нет плакать. Это поможет кому-то? Не поможет, а тогда какой толк?» «Но тебе же станет легче», — возразил Йохан Второй. «Я сам справлюсь, — пожал плечами Вим. — Мне это просто не нужно. Вот от радости, знаешь, иногда слёзы на глаза наворачивались. Если нельзя закричать или ещё что-то такое сделать… Да, бывало. А от горя — никогда». «Как мало я о тебе знаю», — прошептал Йохан Второй, коснувшись его непривычно гладкой щеки. «Мне нравится быть загадочным, — подмигнул Сурбир, осторожно поцеловав его в кончик разбитого носа. — Но ты можешь обо мне узнать больше, если захочешь». Неескенс хочет, очень хочет. Вима он хочет во всех смыслах слова. Как любовника, как друга, как человека. Даже сегодня, когда они оба были вымотаны до предела и поднялись в люкс, просто чтобы отдохнуть от шума и поговорить, было жаль терять целую ночь. На то она и ночь, чтобы друг другом наслаждаться по полной программе. Вим сначала никак не мог поверить, что после всего, что было в этот день, Неескенс действительно его хочет, а не просто считает, что это нужно самому Сурбиру, и согласен из вежливости потерпеть. Начали с взаимных оральных ласк — самый безопасный вариант, и Йохан Второй любит, когда Вим сверху в этой позе, но показалось мало для последней ночи в Аргентине. «Да какая теперь разница, сколько травм у меня будет! — не выдержал Йохан Второй. — Трахни меня по-настоящему, и хрен с ним, с этим ребром, пусть сломается, если такое нежное». «Ну нет уж, — прошептал Вим, очень аккуратно переворачивая его на бок, — вот так с тобой ничего не случится, гарантирую». В этой же позе Йохан Второй трахал Кройфа почти год назад, когда тот восстанавливался после операции, и от такого совпадения стало смешно и грустно, про Кройфа думать совершенно не хотелось. Когда-то с Вимом Неескенс представлял Генерала, но теперь хотел быть только с самим Сурбиром, слушать его дыхание, чувствовать прикосновения его губ, ощущать его в себе всем телом и называть его по имени, отдаваясь ему. Они попрощались настолько легко, насколько вообще может быть лёгким прощание перед расставанием на неопределённый срок. Обещали друг другу звонить, Неескенс поклялся приехать в Гельзеркирхен, как только сможет. Вим в очередной раз весело намекнул на перспективу — «Мой хороший, мы же будем на приёме у королевы Юлианы сразу по прилёту, может, уболтаешь её, чтоб нам побыстрее всё разрешили?» Неескенс отшутился, хотя эти слова Вима были ему приятны. Вдруг они и в самом деле созданы друг для друга и только друг с другом будут счастливы? Сурбир уже нагулялся, Неескенс, в принципе, тоже. После Генерала на других мужчин и смотреть смешно. Чем чёрт не шутит, как сам же Сурбир говорит. Но сейчас это всё кажется бесконечно далёким. Как сказка. Мираж. Суровая реальность — серебряная медаль ЧМ-78 на подушке, внимательный серый взгляд Ренсенбринка с соседней кровати и отсутствие сил даже для того, чтобы нормально раздеться. Дьявол. — Поздравляю тебя, — с трудом выговаривает Неескенс, кивнув на его награду. — Ты провёл Чемпионат блестяще. Жаль, что мы тебя подвели. — Да ладно, — вздыхает Ренсенбринк. — Не стать мне всё-таки «новым Кройфом», как ты говорил. — Зато ты будешь собой, — пожимает плечами Йохан Второй, кое-как стаскивая штаны. — Это важнее. — Пожалуй, — усмехается Роб. — Ладно, давай спать. — Давай, — соглашается Неескенс, кинув свою медаль на тумбочку. — Чёрт, а обратно нам тоже лететь тридцать часов?! — По идее, на пару часов меньше, тогда мы ещё из Буэнос-Айреса в Мендосу летели, а теперь мы уже в столице. Не думай сейчас об этом, — советует Роб, отворачиваясь к окну. — Отдыхай.

***

Мальорка, июль 1978 — Не понял, — говорит Неескенс, уютно привалившись к изголовью кровати. — В смысле — тебя продали, пока мы были в Аргентине? Ты же не вещь. — Ну, мой хороший, я такой контракт с этими немцами подписал, что для них был немного вещью, — вздыхает Сурбир. — Только приехал после приёма у королевы — и мне велели паковать чемоданы да валить в другую страну. — И откуда ты мне звонишь в таком случае? — хмурится Йохан Второй, вертя закрученный пружинкой провод. — Из Франции, — отвечает Сурбир. — Из города Мец. — Это где вообще? — Это столица Лотарингии, — смеётся Вим. — Лотарингия… — задумчиво повторяет Неескенс. — Так, про Лотарингию я знаю только то, что Франция получила её вместе с Эльзасом после поражения Германии в Первой мировой. — Умница, — искренне восхищается Вим. — Тогда тебе нетрудно догадаться, что это рядом с Германией. — Допустим. — Не так далеко от Гельзенкирхена, в принципе, — добавляет Вим. — Считай, что ничего и не поменялось. Просто будешь пересекать другую границу, когда будешь ездить ко мне. Мда. Неожиданно. — Погоди, окно прикрою, — говорит Неескенс, плечом прижав трубку к уху. — Дети Кройфа во дворе орут… — Хорошо хоть ты успел мне этот номер оставить, — смеётся Сурбир. — А то искал бы тебя по всему острову. Кройфы и Неескенсы отправились на Мальорку всей своей большой семьёй — Йохан Первый, Данни, дети, Йохан Второй и Марианна. Они ещё зимой забронировали ту же виллу, на которой отдыхали в прошлом году. Зимой, господи. Как в прошлой жизни было… В общем, да, Неескенс знал, где они будут, и дал Виму телефон, по которому будет доступен в отпуске. — И чего, как Франция? — спрашивает Йохан Второй, захлопнув окно и поставив телефон на стол. — Мерзкая, как обычно, — бодро отвечает Вим. — Не люблю французов. Пьют свои вина, жрут чёрте что и, разумеется, называют меня «Сурбье». — «Сурбье»… — повторяет Неескенс, посмеявшись. — А что, тебе идёт. — Забудь, — вздыхает Вим. — Ладно, это Лотарингия, тут кухня больше похожа на немецкую, чем на французскую. К той я хотя бы привык. И пиво нормальное есть. — А как устроился в целом? — Шикарно, — отзывается Сурбир. — Приезжай — посмотришь, тебе понравится. Квартира отличная, машину дали, ну и вообще, я тут звезда. — Ты везде звезда, — ласково говорит Йохан Второй, расположившись в кресле возле окна. — Не скромничай. — А у тебя-то как дела? — интересуется Вим. — Кройф тебя нормально встретил? Нормальнее, признаться, чем Неескенс рассчитывал. То ли соскучиться успел, то ли отдохнул от бурных эмоций и смирился с ситуацией. Про Вима спросил так, дежурно — типа, с кем там зависал, с Сурбиром? Неескенс признал, что с ним, Кройф кивнул и больше не поднимал эту тему. Только поинтересовался, много ли было шуму после выхода журнала со статьёй про Вима и Крола. В Европе это явно вызвало более бурную реакцию, чем в Аргентине, — наверное, потому что европейцам было легче в эту утку поверить. На Мальорке больше радости, больше солнца, меньше охраны и больше свободы, поэтому здесь Кройф ощутимо расслабился и ловит кайф. На все вопросы Йохана Второго, что же у него дальше в планах, загадочно улыбается и говорит, что скоро Неескенс всё узнает. Вполне возможно, не зря же Йохан Первый даже на отдыхе ведёт с кем-то долгие разговоры по телефону. Данни тоже не в курсе. Темнит. С одной стороны, это на него похоже, с другой — как бы дел не натворил… — Теперь уже я параноиком становлюсь, — вздыхает Йохан Второй, подобрав под себя ноги. — Ну когда у Кройфа что-то не получалось, если вдуматься… — Тебе не кажется, что это была больше заслуга Костера? — осведомляется Вим. — Кройф долго вёл с ним дела, не мог не нахвататься полезных навыков, — пожимает плечами Неескенс. — В общем, пока всё в порядке. — Ясно, — отзывается Сурбир. «Нет, ну, а чего он ожидал, что я такой с порога расстанусь с Кройфом, разведусь с женой, разорву контракт с «Барсой» и уеду к нему в… господи, как его там… Мец?» — озадаченно думает Йохан Второй. — А когда ты с Мальорки возвращаешься, когда заехать сможешь? — интересуется Вим. — А, может, лучше ты к нам? — неожиданно для самого себя предлагает Неескенс. — Дом большой, места хватит, у тебя, по идее, ещё каникулы. Тебя там никто не держит. Ты же не собираешься до старта вашего чемпионата французский учить и вино потягивать на веранде? — О, мой хороший, тебе, смотрю, понравилось, как мы зажгли втроём в Загребе, жаждешь продолжения? — смеётся Вим. — Жажду тебя, — возражает Йохан Второй. — Ты даже не представляешь, как скучаю. — Представляю лучше всех, — отвечает Вим. — Ладно, я подумаю над твоим предложением и сверюсь со своим календарём, а ты спроси, что Кройф там думает на эту тему. Аккуратно как-нибудь пусти пробный шар. И сделаем выводы. — Ладно, — закатывает глаза Неескенс. — Зануда. — Я? — возмущается Вим. — При встрече ты мне за это ответишь. — Ты же знаешь, с удовольствием, — смеётся Йохан Второй. — Кстати, слушай, а как там Дик? — вдруг вспоминает Сурбир. — Вы вроде были такие друзья, а ты давно его даже не упоминаешь. Да потому что совестно, если начистоту. В последнее время Йохан и Дик едва созванивались, и, словно пытаясь наверстать, Неескенс продолжал вести дневник о Дике. Записи в нём всё сильнее отдалялись от реальности, но в его уютный мир было приятно возвращаться, там было комфортно и тепло, не было всех тех проблем, которые обступали в жизни. «Это уже какая-то литература, что ли», — понимал Неескенс, но доставал дневник из тайника снова и снова, чтобы перечитать записи в нём или сделать новые. После Аргентины, правда, не успел. Да и потребность в таком бегстве от реальности перестала быть столь острой, они с Вимом успешно осуществили побег вдвоём — на целых три недели. Пока не уехали на Мальорку, Йохан Второй успел с Диком созвониться, спросить, как дела, и осторожно затронуть тему личной встречи. Дик отреагировал нормально, обещал подумать о визите в Барселону. Чувствуется, что тревожится за Неескенса. Совестно перед ним. — Да как-то в последнее время отдалились мы, — вздыхает Неескенс. — Посмотрим, может, снова сблизимся в будущем сезоне, а может, и нет… Деликатно постучав, в комнату заглядывает Кройф. Хм, у него в руках какие-то бумаги. — Ой, слушай, тут Кройф со мной поговорить желает, — говорит Неескенс в трубку, кивая Йохану Первому. — А ты с кем? — спрашивает Кройф. — С Вимом, дать его тебе? — протягивает трубку Неескенс. — Да, давай, — охотно забирает трубку Кройф и садится к столу напротив Йохана Второго. — Привет, Сурбир, как жизнь? Пока Вим рассказывает ему о своём внезапном трансфере, а Кройф убеждает его, что Франция не так уж плоха, Неескенс настороженно косится на бумаги. Йохан Первый так и не положил их на стол, всё держит в руке. Что у него там? Потрепавшись с Вимом, Кройф вешает трубку, даже не предложив Неескенсу попрощаться с другом, и это бесит. Ну да, сидя прямо перед Кройфом, Йохан Второй, конечно, не сказал бы ему «Целую» или «Скучаю», но, чёрт возьми, хоть послушать голос Вима мог бы разрешить. — У меня к тебе важное деловое предложение, — говорит Кройф, навалившись грудью на стол. — Так-так, — отзывается Неескенс, подперев голову рукой. — Я весь внимание. Кройф излагает в своей обычной манере, импульсивно, быстро и сумбурно. Йохан Второй мыслями сейчас слишком далёк от бизнеса, чтобы вслушиваться всерьёз в названия, которые он перечисляет: «Ганадера Каталана», «Огрикультура Медитерранеа», «Инмобилиариа Ибица»… Насколько он понимает, это части большого бизнеса, который Кройф затеял со своим агентом, этим белобрысым Мишелем, их концерн называется «CBP International», и до текущего момента Кройф никогда не приглашал Неескенса погрузиться в их дела. «Вот мутит там что-то со своим агентишкой, а мне даже с Сурбиром поговорить нормально не даёт, — хмуро думает Неескенс, пытаясь изобразить заинтересованность. — Видимо, и заикаться не стоит о том, чтобы пригласить Вима к нам». — «Инмобилиариа Ибица»? — цепляется Неескенс за подозрительное название. — Ты теперь и недвижимостью решил заняться? Только ещё одного брокера ему не хватало. — Да, а что? — пожимает плечами Кройф. — Это только часть, ты не понимаешь. Тут у нас экспорт растений и цветов в Саудовскую Аравию, тут животноводство и сельское хозяйство, ну да, есть и недвижимость, но это не главное. — И всё это через Мишеля? — щурится Неескенс. — Ну да. — А ты в курсе, как Мишель твой обошёлся с Джонни? — уточняет Йохан Второй. Кройф выдаёт пространное объяснение, что Джонни сам лопух, не так всё понял, Мишель ему не врал, и то, что Джонни принял невзрачный стадион «Бастии» за тренировочный — косяк исключительно Джонни, никак не Мишеля. В общем, ясно, Кройф Мишелю своему верит, и его никак не переубедить. Может, он и прав. Он же Кройф. Ему лучше знать. — От меня ты чего хочешь? — спрашивает Неескенс. — Так, а почему ты скис? — возмущается Кройф. — То всё меня терроризировал — что будешь делать, а теперь едва слушаешь. — Ну извини, наверное, я ожидал услышать что-то другое, — отзывается Йохан Второй. — Где сельское хозяйство — и где ты? — Не «ты», а «мы». «Мы»? Кройф давно не называл их одним местоимением. То есть, это не только план бизнеса, но и план укрепления их разваливающихся отношений? Давно пора, Йохан Первый, где ж ты был? — Предлагаешь поучаствовать? — наклоняется к нему Йохан Второй. — Да, — кивает Кройф. — Предлагаю. И очень надеюсь, что ты согласишься. — Соглашусь, — кивает Неескенс. — Ты же знаешь, что соглашусь. У него сейчас нет моральных сил переваривать всё, сказанное Кройфом. Раз это бизнес самого Йохана Первого, он будет заботиться о нём как о родном, а роль Неескенса наверняка сведётся к тому, чтобы вложить капитал. Хорошо, на это Неескенс готов согласиться. В любом случае, деньги ему понадобятся, да и будущее пока туманно. «Барселона» подписала с ним контракт всего на один сезон, а значит, через год другой источник дохода будет очень и очень кстати.

***

Мец, июль 1978 — Иду, иду! — кричит Сурбир на чистом голландском, потому что не знает, как сказать это на французском. Наверное, почтальон, страховой агент, коммивояжёр или кто там ещё не понимает, что он орёт из-за двери, вот и хорошо, пусть испугается и удерёт. По-французски Вим пока знает только «Bonjour», «Bonsoir» и «Merde». К ситуации подходит лишь последнее, но ругаться на весь дом не хочется. — Твою мать, — ворчит Вим, кое-как устроив пакеты с продуктами на столе в кухне и подобрав то, что успело из них вывалиться на пол. — Кого там черти принесли… Добравшись, наконец, до двери, он открывает — и пару секунд просто смотрит на того, кто стоит на пороге. Моргает. Недоверчиво щурится. — Да не может такого быть, — скептически говорит Вим. Но это он. В светлом костюме, в тёмной рубашке, как обычно, неотразимый и сногсшибательный даже в свои пятьдесят. Особенно в свои пятьдесят. — А, ну если не может — я пошёл, — усмехается Генерал. — Охренел?! — Сурбир распахивает дверь и втаскивает его за руку в квартиру. — Ты как здесь? Ты что тут… Господи… Больше ничего сказать ему не удаётся, да и не надо. — Сурбир, если тебя потянуло наш первый раз вспомнить — мы даже тогда дверь заперли, — довольно усмехается Генерал, оторвавшись от его губ минут через пять. — Да, сейчас… Подожди… Я… — нервно смеётся Вим и тянется к замку трясущимися руками. — Предупреждать надо, чёрт, ну я ж не готов… — А раньше был всегда готов, — отмечает Генерал, проходя в комнату. — Не в том смысле, — закатывает глаза Сурбир. — К этому — всегда. Как раньше. Чёрт. А ты мне точно не снишься? — Какая разница? — смеётся Генерал, обернувшись. — Ладно, показывай, где у тебя тут кухня, сваришь мне кофе, я пока отдохну, а ты мне всё расскажешь. — Да подожди, дай хоть посмотреть на тебя! — шепчет Вим, вцепившись в его плечи. — Ещё насмотришься, — успокаивает Генерал, погладив его по щеке. — Времени будет достаточно. — В смысле? Ты не из Амстердама сюда приехал? — бормочет Сурбир, с обожанием глядя на него. — Нет, знаешь, решил отдохнуть от Голландии, — усмехается Генерал. — Снял на лето уютный домик в красивой старой деревушке на берегу Мозеля, отсюда полчаса езды. Если понравится, останусь подольше. Так что будь любезен, сделай так, чтоб мне понравилось. — Так это ты придумал этот безумный трансфер, пока я в Аргентине убивался?! — Ты преувеличиваешь, — лукаво улыбается Генерал. — Так, слегка поучаствовал. Познакомился случайно с главой местного футбольного клуба, подбросил ему идею, а немцы и рады были от тебя избавиться, почитав газеты… Кстати, когда я говорил, что тебе надо наладить личную жизнь, я имел в виду вовсе не Крола! — Господи, и ты туда же… — качает головой Вим. — Ладно, ладно, пойдём пить кофе. Обеспечив Михелса чашкой, Вим садится на пол у его ног и прижимается виском к его колену. — Сурбир… — ласково вздыхает Генерал, перебирая его волосы. — Дай чуть-чуть побалдеть, — шепчет Вим, потёршись щекой о его колено. — Я так соскучился. Думал, сдохну без тебя… Старомодный венский стул уютно поскрипывает от каждого движения Михелса. Господи, и как Виму могли не нравиться этот французский город, эта светлая и просторная квартира, эта чёртова страна? Да он, оказывается, в раю. А Генерал выполнил своё обещание именно тогда, когда Вим окончательно утратил веру и решил, что потерял его навсегда. — Неескенс тебе рассказал? — спрашивает Генерал. — Да, — отзывается Вим, глядя на него снизу. — Не сразу, правда, пришлось его долго мучить, он держался, как партизан. — Знал, что он тебе всё объяснит, — говорит Михелс, нежно гладя его лицо. Сурбир блаженно щурится от его прикосновений. — Прости, что пришлось так. Не рискнул выйти на связь с тобой. — Почему? — тихо спрашивает Вим. — Ты уехал оттуда, ты всё бросил, ты мог бы встретиться со мной на нейтральной территории и сказать. Ты бы только знал, что я успел себе надумать, когда ты вот так взял и исчез… — За мной могли следить. — Нет, думаю, что нет, — возражает Сурбир. — Это какая-то личная история. И, к сожалению, под раздачу попал именно ты. — Считаешь, что это связано с Неескенсом? — уточняет Генерал. — Да, — кивает Вим. — Но его вины тут нет, ни ты, ни он не могли знать… Видимо, у него есть какой-то обожатель, очень ревнивый, очень одинокий и очень на него сердитый. — Ну, а если ты ошибаешься? — хмурится Михелс, отпив кофе. — Я много лет провёл в Барселоне, у меня там и своих врагов хватает. — А твой враг послал бы фотографии не Кройфу, — приводит довод Сурбир. — Руководству клуба. В жёлтую прессу. Ещё чёрте куда, но не Кройфу… — Может, он так и сделал бы, если бы я не уехал, — возражает Генерал. — Но своих целей он добился. — Кто их теперь тренирует? — спрашивает Вим. — Люсьен Мюллер. Вим пожимает плечами. Что-то тут не срастается. Конкурент или ненавистник Генерала не стал бы действовать через Кройфа. — Нет, тут личные мотивы, — упирается он. — Я чую. — Сурбир, сядь уже напротив, — велит Генерал. — У меня шея заболит внизу тебя выглядывать. — Слушаюсь, — усмехается Вим и перебирается на стул. — Так вот, давай я разовью до конца свою теорию с личными мотивами… Если это кто-то, сильно влюблённый в Неескенса, ему надо было разлучить и тебя с Неескенсом, и Неескенса — с Кройфом, чтобы появиться таким благородным и непогрешимым спасителем… Но, кстати, это может быть и ухажёр Кройфа, — цепляется Вим за новую мысль. — Которому выгодно, чтобы Кройф поссорился с Неескенсом, причинил ему боль, которую Неескенс простить не сможет, в конце концов остался один — и тут опять появляется наш таинственный интриган и забирает Кройфа себе… Что-то очень знакомое вырисовывается. — Я знаю, кто, — вдруг говорит Вим, хлопнув ладонью по столу. — Это стоит моего разлитого кофе? — упрекает Генерал. — Ничто в мире не стоит твоего разлитого кофе, — вздыхает Сурбир и вскакивает, чтобы взять тряпку. Михелс выжидающе смотрит на него, пока Вим тщательно вытирает расплескавшийся кофе. — Ну ты скажешь или нет? — не выдерживает он. — Дик ван Дайк, — заявляет Вим, швырнув тряпку в раковину. — Мотив? — быстро спрашивает Генерал. — Он любовник Кройфа, это я знаю от самого Кройфа, — говорит Сурбир, опершись на стол. — И он совершенно точно ухаживал за Неескенсом. И сейчас они дружат, а может, и не просто дружат. Но когда ты появился — Неескенс сам же мне говорил! — он почти перестал общаться с Диком. — И какой-то сраный Дик ван Дайк устроил всё это? — морщится Михелс. — Так всё устроил Кройф, — пожимает плечами Вим. — Дик просто подбросил ему фотографии, а он развернул из этого целый заговор. И Неескенсу это так преподнёс, чтобы тот прибежал к тебе в панике, а ты, в свою очередь, поспешил исчезнуть. Ну ты что, не знаешь, какой Кройф параноик? Он испугался, что всё вскроется, а раз Неескенс — его лучший друг, и он сам под ударом окажется… — Думаешь, ван Дайк на такое способен? — сомневается Генерал. — Он производил впечатление хорошего, честного парня, в команде у него были авторитет и уважение. — Ой, вот только мне не рассказывай, какой он ангелочек, — заявляет Вим, сев за стол рядом с Генералом. — Думаешь, я не помню, какими путями он пытался в «Аякс» попасть? И как он с нами всеми перезнакомился, чтобы к тебе подобраться? Хорошо, что ты был гордый, грозный и неприступный, хоть это его отпугнуло, он на Кройфа переключился… Ван Дайк ушлый и хитрый, — уверенно резюмирует Вим, — а теперь ещё и покинутый всеми и озлобленный. Кройф весь сезон не мог с ним видеться, он был под охраной полиции… — Охренеть сверхсекретная информация, ещё не встречал того, кто её не знает, — ворчит Генерал. — А Неескенс был занят тобой, — продолжает Вим. — Он мог решить, что его все кинули, и попытаться перевернуть ситуацию. Отдадим ему должное — перевернул. Сука. — Ты это никогда не докажешь, — отмечает Генерал. — Не докажу, — признаёт Вим. — Но я чую, что это он. — А раз не докажешь, то мы не можем сбрасывать со счетов и другие версии, — подчёркивает Михелс. — Значит, расслабляться нельзя. — Но ты же приехал ко мне, — шепчет Сурбир, взяв его за руку. — Значит, уже не боишься. — Я приехал, потому что пытаться связаться с тобой иначе было опасно, — отвечает Генерал, сжав его ладонь. — Но нам надо будет найти другое место для встреч. Как раньше. Чёрт. Это опять расходы, между прочим. — Не делай такое лицо, — рекомендует Михелс. — Это не Амстердам и не Париж. Тут цены на жильё совсем другие. Можешь даже не в самом Меце присмотреть квартиру, а в каком-нибудь городке между Мецем и моей деревней. — Ну ладно, ладно, — сдаётся Вим. — Для тебя что угодно, сам знаешь. Ты только не исчезай опять. — И не подумаю, чего ты. Сурбир счастливо вздыхает. Главное — не проснуться внезапно и не обнаружить, что всё это было просто сном. — И как же ты догадался, что Неескенс про нас знает? — всё-таки решает уточнить Вим. — Когда он сказал, что синие туфли ему подарил ты, — отвечает Михелс. Хм. Неочевидный вывод. — Не улавливаю логику, — признаётся Вим. — А я тебя и не заставляю. И многим ты ещё про нас рассказывал? — Не, не, ты чего, — хмурится Вим. — Только ему и Кройфу. Да и то, потому что случайно напоролся на Неескенса с ван Дайком, когда за подарком для Майи ездил в центр… Ой. — С ван Дайком? — поднимает бровь Генерал. — Сука, — бормочет Вим, напряжённо сопоставляя факты. — Нет, он не знает. Неескенс и Кройф не могли ему проболтаться. — Не знал, — поправляет Михелс. — Если всю эту историю с фотографиями действительно затеял ван Дайк, теперь он наверняка догадался, какого чёрта ты делал тогда в Барселоне. — Ну тогда нам придётся его убить, — пожимает плечами Вим. — Или Кройфа с Неескенсом тоже? — Нет, этим двоим я доверяю, — отмахивается Генерал. Вим подозрительно щурится: — Не думал, что ты кому-то в принципе доверяешь. — Смирись, даже ты не знаешь обо мне всё, — усмехается Михелс. Сурбир, хмыкнув, откидывается на спинку скрипнувшего венского стула. Хотя они говорят о вещах весьма важных, он видит, как смотрит на него Генерал: с предвкушением, как на желанный подарок, который вот-вот освободит от упаковки, чтобы вступить в обладание им. И во взгляде Вима он наверняка видит то же самое. — Сурбир, хватит раздевать меня глазами, — подбадривает Генерал. — Руками попробуй, быстрее добьёшься результата. — Так давно с тобой не был, что прямо не знаю, с чего начать, — ухмыляется Вим. — Хочу всего и сразу. — Начни с начала, — предлагает он. Вим плавно поднимается и делает шаг к нему. — Сначала задёрни шторы во всех комнатах, — велит Генерал, снимая пиджак. — Потом нам будет не до того. — Слушаюсь, — вздыхает Вим и идёт выполнять его распоряжение. — Сурбир, стол прочный? — спрашивает Михелс за его спиной. — Ещё не проверял, — смеётся Вим, зашторив окно кухни. — Не с кем было. — Вот сейчас и проверим.       Телефон на прикроватной тумбочке внезапно оживает. — Чего тебе, зараза, — ворчит Вим, неохотно выползая из объятий Генерала. — Алло. — Это я, — слышит он голос Неескенса. — Ох, — вздыхает Вим. — Привет. «Он?» — взглядом спрашивает Михелс. Вим кивает. — Что-то мне кажется, погорячился я с приглашением, — говорит Йохан Второй. — Кройф тут своими новыми делами занят, весь в бизнесе и посторонним рад не будет. Отлично, эта ситуация разрешилась сама собой. Теперь главное отвечать не очень радостным голосом. — Да знаешь, может, оно и к лучшему, — бодро отзывается Вим. — У меня тоже тут… другие планы появились. — Господи, Сурбир, только не говори, что ты уже склеил какого-нибудь смазливого француза и едешь с ним на Лазурный берег, — смеётся Неескенс. — Нет, ну что ты, я местных не перевариваю, — кривится Вим. — Другое. Пару секунд в трубке шуршит дыхание Йохана Второго, а потом он произносит только одно слово: — Он? Вим шумно вздыхает и косится на Генерала, пытаясь выбрать подходящую формулировку, чтобы уклониться от ответа. Но Михелс просто протягивает руку и мягко отбирает у него телефонную трубку. — Йохан, — тихо говорит он. — Здравствуй, Йохан. Видимо, Неескенс ошарашено молчит, потому что Генерал предлагает: — Ну скажи что-нибудь. Хочу послушать твой голос. Как твоё ребро? — Зачем ты это делаешь… — горько шепчет Вим, глядя на него, но Михелс только поднимает руку — молчи. — Хорошо, — говорит Генерал, дослушав ответ Неескенса. — Очень хорошо. Значит, к сезону всё будет в порядке. Что там Кройф? «Ну чего ты творишь? — думает Сурбир, глядя на него с глубоким непониманием. — Он только-только отошёл, я ему помог в меру моих скромных сил, а ты… Всё равно что ребро ему ломать, которое едва срослось». — Серьёзный шаг, — отмечает Михелс, выслушав, что сказал ему Йохан Второй. — Ладно, если так, то всё наладится. — И снова замолкает, внимая Неескенсу. «И зачем ты меня подставляешь? — злится Сурбир, раздражённо теребя телефонный провод, который Генерал беспардонно перекинул через его плечо. — Думаешь, он простит, что ты опять со мной, что у меня есть то, чего он так жаждет и чем уже никогда не будет обладать?» — Не могу тебе сказать, — отвечает Генерал. — Лишняя информация. Наверное, Неескенс спросил, где он сейчас живёт. — Я тоже, — добавляет Генерал. «Скучаю»? Или «Люблю»?» — скрипит зубами Вим, борясь с желанием «случайно» уронить телефон или нажать на рычаг. — Да, — помолчав, говорит Генерал. — Знаю. Ладно. Удачи тебе. Я рядом. «О, даже так, — отмечает для себя Сурбир. — Что-то не припомню, чтоб ты мне такое хоть раз говорил». — Прощай, — коротко отзывается Михелс и возвращает трубку Виму. Сурбир подносит её к уху, но там уже короткие гудки. Впрочем, что тут ещё скажешь. — За что ты так с ним, — вздыхает Вим. — А если он пойдёт и утопится? У него там море рядом. — Уже не утопится, — говорит Михелс, взбив подушку и улёгшись обратно. — Утопился бы в Барселоне, там море тоже есть. Он всё пережил и принял. С Кройфом у него всё налаживается понемногу, Кройф ему даже долю в бизнесе предлагает. — А ты ему даёшь ложную надежду, — возражает Вим. — Что раз тебе не всё равно, раз ты про него думаешь и хочешь услышать его, то когда-нибудь… — Вряд ли, — отмахивается Генерал. — Ему не шестнадцать. А то, что он мне дорог, придаёт ему сил. Сурбир, хмыкнув, укладывается рядом с ним. Всё, Неескенс потерян. Побарахтаться стоит, конечно, и позвонить ему обязательно надо. Но он будет вправе отказать Сурбиру и не поехать к нему в какой-то там Мец. Раньше его заводила принадлежность Вима Генералу. Теперь это будет его ранить и напоминать о том, что было у него в руках — и что он упустил. — Надо его предупредить насчёт Дика, — бормочет Сурбир, прижавшись щекой к плечу Генерала. — Да и Кройфа тоже. — Не торопись, — качает головой Михелс. — А вдруг ты ошибся? Испортить жизнь человеку просто, и ты это никогда не исправишь, если сделаешь. Подумай. — Тогда надо найти доказательства, — предлагает Вим, коснувшись губами его плеча. — Вот и я говорю — подумай, — подчёркивает Генерал, поцеловав его в макушку. — И не спеши. Сурбир крепко обнимает его и закрывает глаза. Сейчас он настолько счастлив, что даже боится себе в этом признаться. А ещё страшно подумать, каково в этот момент Йохану Второму. Вим привязался к нему и меньше всего хочет быть причиной его страданий. Но, чёрт возьми, если нужно выбрать — он выберет только Генерала.