Das Ende ist der Anfang

Санкт-Мориц, декабрь 1992 — Марко! — Неескенс бодро заходит в палату и прикрывает за собой дверь. — Шикарная у тебя клиника, никогда в таких не был. Ну как ты? — Спасибо, что приехал, — улыбается Марко, поудобнее усевшись на койке. — Да вроде ничего, хотя доктор Марти мне до сих пор толком не рассказал, как прошло. И Тавана, врач клуба, присутствовал на операции, сам всё видел, но что-то помалкивает. Подозрительно. — А по ощущениям? — Быстро поцеловав Марко в щёку, Неескенс двигает стул поближе к его кровати и садится рядом. — Да никаких ощущений нет вовсе, я же под обезболивающими, — вздыхает Марко. — Очень надеюсь, что всё будет хорошо. — Конечно, будет. — Неескенс касается его ладони. — Ты вроде говорил, что это ерунда, тебе ведь уже делали такую операцию. Да, делали. И Марко надеялся, что её не придётся повторять, но осенью его лодыжка снова стала болеть, припухать и краснеть после каждой тренировки и каждого матча, особенно в дождливую погоду, когда приходилось играть на сыром газоне. Это было единственным, что омрачало его футбольную жизнь и портило ему настроение. Остальное было великолепно. «Милан» остаётся непобедимым: уже полтора года они не проигрывают ни одного матча. На Капелло и на Марко разве что не молятся, фанаты счастливы. Марко преодолел отметку в сто голов, забитых за «Милан». В ноябре он получил свой третий «Золотой мяч» и сравнялся с Кройфом по количеству этих трофеев. На церемонию награждения в Париже они с Сильвио отправились вместе на его личном самолёте. И этот «Золотой мяч» Марко подарил ему. Без поддержки и вдохновения, которыми его обеспечивал Сильвио, Марко точно не получил бы свою третью награду — да и первые две, пожалуй, тоже. Сильвио был искренне тронут и счастлив. Марко устроили шикарную фотосессию с «Золотым мячом» в салоне самолёта, а потом они отправились домой. Как только набрали высоту — отстегнули ремни, скинули пиджаки и галстуки, развалились на диване и любовались сверкающим трофеем, мечтая о том, чего ещё могут достигнуть вместе. Сильвио любит строить планы и говорить о будущем. Над Альпами они попали в сильную турбулентность — пришлось покинуть уютный диван и пристегнуться. Они сидели напротив друг друга, смотрели друг другу в глаза и вместе держали «Золотой мяч», стоявший на столике между ними, чтобы не свалился. Это было очень смешно. Ещё не выветрилось шампанское, которое пили на банкете после награждения, и они оба хохотали, будто катались на аттракционе, а Марко думал, что, если они сейчас разобьются где-нибудь в Альпах, он совсем не против умереть таким счастливым и в такой компании. Жаль только, что он не успел даже поцеловать Сильвио. И, судя по взгляду Сильвио, тот размышлял примерно о том же. Когда они благополучно приземлились в Милане, Сильвио загадочно улыбнулся, сказал: «У меня для тебя сюрприз. Особенный, действительно особенный. Тебе понравится» — и пригласил Марко в гости через несколько дней. Ох, да, сюрприз удался. А уже в декабре они летали вместе в Португалию: в Эсториле состоялась церемония награждения лучшего игрока года по версии ФИФА — и им стал Марко. Несмотря на провальный Евро. Только за его достижения в «Милане». Сильвио был страшно горд, и Марко был рад за него даже больше, чем за себя. — Так, подожди, — перебивает Неескенс, — это всё понятно, а что за сюрприз он тебе устроил после «Золотого мяча»? — Не торопи, — подмигивает Марко, — попозже расскажу. — Ах ты, — возмущается Йохан, — ладно, мы всё-таки в больнице, буду умирать от любопытства — может, и откачают. После второй награды он тоже придумал что-то из ряда вон? — Мы собирались, но не успели, — качает головой Марко, — сначала у него были дела, а потом я попросил операцию в зимний перерыв, хотя наши врачи предлагали до конца сезона подождать. Он согласился. Привёз меня сюда на своём самолёте — у доктора Марти, как видишь, отличная клиника в Санкт-Морице. — Твой покровитель сейчас здесь? — понизив голос, уточняет Неескенс. — Да, — кивает Марко. — С утра как раз навещал меня. — Ох, Марко, — вздыхает Неескенс, откинувшись на спинку стула. — То-то я смотрю, ты нарядный, в красивой рубашке, а не в дурацкой больничной одёжке. И он сидел, где я сижу? — Нет, тут, — улыбается Марко, похлопав по кровати рядом с собой. — Господи, какой же ты счастливчик. Что говорил? — Как обычно, грезил о моём скором выздоровлении, о будущих победах, — нежно отвечает Марко. — Подбадривал, успокаивал. Он очень чуткий. А потом приезжал Джанни Аньелли… — Серьёзно?! Неескенс впечатлён. Ну ещё бы. Сам президент «Фиата», владелец «Ювентуса». Ещё один король севера Италии. — Ага. У него тоже тут дом имеется, сейчас самый сезон, все в горы потянулись, вот он и решил заскочить ко мне. — И какой он? — Ну такой, знаешь, совсем не похож на Сильвио, — задумчиво отвечает Марко. — Сильвио — сгусток энергии, бодрости, а он излучает мудрость, спокойствие. Аньелли сказал: он жалеет о том, что не купил меня для «Ювентуса» в восемьдесят седьмом. Такие слова много значат. — Да уж, — качает головой Неескенс. — Значит, вот почему ты сияешь от гордости. Рад за тебя, малыш, очень рад. Марко сжимает его ладонь. Йохан Второй с виду такой холодный, что даже не ожидаешь ощутить тепло, прикоснувшись к нему. Но Марко знает, каким жарким он может быть. — А что у тебя с Кройфом? — уточняет Неескенс. — Знаешь… — вздыхает Марко, — так замотался со всеми этими событиями, что едва созванивался с ним. — Может, оно и к лучшему. Всё только начинается — и самое интересное у тебя ещё впереди. — Да, — тихо отзывается Марко. — Особенно с Сильвио. — О, в вашей истории есть подвижки? — оживляется Йохан. — Сядь поближе, — просит Марко. — И я тебе расскажу. О том сюрпризе, который он приготовил для меня в Аркоре. Всё было очень таинственно. После вечеринки, достаточно скромной по меркам «Сан-Мартино», Сильвио увёл Марко в одну из гостевых спален. С ними никого не было, никаких девушек, которых Сильвио обыкновенно выбирал для них. В полутёмной комнате они остались наедине. Марко был одновременно испуган и радостно взбудоражен: неужели то, чего он так хочет, вот-вот случится? Сильвио велел ему сесть на кровать. Мягко, вкрадчиво попросил полного доверия и беспрекословного подчинения — всё это Марко ему охотно пообещал. Жестом фокусника Сильвио вынул из кармана шёлковую ленту и завязал Марко глаза, не забыв деликатно поинтересоваться, не туго ли, комфортно ли, всё ли Марко нравится. Пока да, заверил его Марко. «Значит, и дальше понравится», — многообещающе заявил он. Марко услышал, как открылась дверь, как в комнату вошли ещё несколько человек. Сильвио, прохаживаясь по спальне, объяснял, что сегодня он пригласил для Марко лучших. Специалистов, так сказать, высокого класса. И если Марко не испугается, если полностью доверится им, — откроет для себя много нового. Сильвио постоянно будет рядом и лично проследит, чтобы Марко было хорошо. — Ну разумеется, я согласился, — шепчет Марко, глядя в глаза Неескенсу. — Ох да, — кивает он. — И что же они с тобой делали? Проще сказать, чего с Марко не делали в ту ночь. Его полностью раздели, зафиксировали его ноги и руки, обездвижив и лишив возможности сопротивляться. При помощи мягких эластичных петель его подвесили где-то между полом и потолком — и Марко окончательно перестал понимать, что происходит, где верх, где низ. Оставалось только сосредоточиться на своих ощущениях — а они вправду были невероятными. Он не понимал, кто ещё в комнате, кроме них с Сильвио, сколько их, какого они пола. Эти люди молчали — вероятно, такое условие поставил им Сильвио. А вот сам Сильвио говорил. Марко постоянно слышал его голос. И казалось, будто всё, что с ним происходило, делал лично Сильвио. Он был везде и сразу. Ласкал Марко долго и изощрённо, причинял ему боль, которая только делала наслаждение острее. Требовал, чтобы Марко не сдерживал своих эмоций, чтобы показал свою страсть, свою похоть и своё наслаждение. Дай мне ещё, говорил он, дай мне больше. Марко чувствовал запахи — как женские, так и мужские, ощущал аромат возбуждённого тела Сильвио, который ни с чьим не спутает, понимал, что тот, скорее всего, и для себя пригласил женщину, которая занялась им, пока он любовался тем, что творят с Марко, и впитывал его удовольствие. Ему нравится, когда Марко хорошо, и в этом Марко несказанно повезло. Если бы Сильвио нравилось смотреть, как Марко страдает, было бы намного хуже. Те, кто обслуживали Марко, использовали разные приспособления — от самых простых типа плётки и горячего воска свечи до технологичных штук, о существовании которых Марко и не догадывался. Он не представляет, что вводили в его тело, чем дотрагивались и стимулировали, но временами он чуть не умирал от разрывающего на части наслаждения. Так хорошо, что больно, так больно, что хорошо. Всё перемешалось, и без одного было бы невозможно другое. — О чём же он говорил с тобой в такой, эээ, момент? — изумлённо спрашивает Неескенс. — Проповедовал гедонизм и радость жизни, — смеётся Марко. — Аскетов, мол, надо вешать на фонарях, они ничего и никогда не добьются, так как не знают настоящей радости, настоящего удовольствия, не умеют пользоваться своим телом и жить в полную силу, только прививают дурные привычки и смущают неокрепшие умы. А он, значит, может дать мне всё. Всё, чего я осмелюсь захотеть. Ему явно нравилось, что я повторял его имя, когда мне было так хорошо, и он хотел показать мне, на что он способен. — У этого должен быть какой-то феерический финал, — шепчет Неескенс. — Да, — отзывается Марко, сжав его руку. — К моим губам поднесли бокал, и я выпил. Там была его сперма, смешанная с белым вином. — Боже, как изысканно, — восхищается Неескенс. — Откуда ты знаешь, что это было именно его семя? — Знакомый вкус, — подмигивает Марко. — Я уже пробовал его. Слизывал с лица или груди очередной девушки. Он не возражал, нет, ему нравилось смотреть. — Господи, да когда ж он тебя трахнет? — качает головой Йохан. — По-моему, между вами уже столько всего было, что с его стороны даже не смешно продолжать отстаивать свою гетеросексуальность. — Мне кажется, это скоро случится, — тихо отвечает Марко. — Думаю, это была последняя ступень… не знаю, как сказать… моего посвящения, что ли. Моей инициации. Дальше только секс непосредственно с ним. — Ох, Марко. Сумасшедшая история, совершенно сумасшедшая, но я ей страшно завидую, — ласково погладив его ладонь, признаётся Неескенс. — В принципе, вам секс друг с другом уже не очень нужен… — Да ладно, лишним не будет, — усмехается Марко. — Я хочу его. По полной. — Ты так про него рассказываешь, что его даже я хочу. — Йохан обнимает Марко и прижимается виском к его виску. — Да-да, помню. Был бы ты лет на двадцать моложе, и вот это вот всё. — Марко вдыхает его прохладный парфюм. — Ничего. Осталось чуть. Подлечусь в этом санатории, съезжу на каникулы в Нидерланды к папе вместе с семьёй — а там вернусь уже без костылей, приду в форму, и всё состоится. Я уверен. — Ты обязан это сделать, Марко, — шепчет Йохан, коснувшись его щеки. — И рассказать мне. В деталях. — Даже не сомневайся, — тихо смеётся Марко. — Ты узнаешь первым.

***

Мюнхен, 26 мая 1993 — Марко. — Капелло кладёт руку ему на плечо. — Как ты? — В норме, — цедит Марко, глядя в пустоту перед собой. — Подействовало. Я её не чувствую. — Ну хорошо. — Ни хрена не хорошо, и Фабио это знает лучше всех, но уж как есть. — Готов? — Готов. Тот самый «Олимпиаштадион» в Мюнхене, на котором Марко пять лет назад стал чемпионом Европы. Кажется, здесь, в этой же раздевалке они с Кройфом любовались кубком, который добыла сборная Нидерландов. Но сегодня ситуация кардинально другая. Совсем скоро начнётся финальный матч Лиги чемпионов. «Милан» сойдётся с марсельским «Олимпиком». И Марко впервые будет играть на уколах. После операции, которую ему сделали в Санкт-Морице, прошло целых полгода. Никакого облегчения она не принесла, стало только хуже. До хирургического вмешательства Марко чувствовал боль лишь после интенсивных нагрузок, а теперь лодыжка болит при каждом шаге. И боль стала совсем другой — острой, пронзительной. Сколько разновидностей боли вообще существует? Марти и Тавана обещали, что Марко восстановится через шесть недель. Но позади уже шесть месяцев. И непонятно, что будет дальше. Реабилитацией Марко занимается Тед Трост, гаптотерапевт, близкий друг Марко и его семьи. Он работал со сборной Нидерландов, он помогал Гуллиту с коленом и Марко с травмой бедра, они даже упросили «Милан» заключить с ним контракт, чтоб приезжал и регулярно осматривал их. Он может помочь в любой ситуации. Как-то раз Анжела плакала и не могла успокоиться, Лисбет обратилась к Теду, который был рядом, — и тот угомонил её за несколько минут. Иногда кажется, что Тед колдун или шаман, — как можно обычными прикосновениями полностью снять напряжение? — но ему это фантастическим образом удаётся. Только вот и его методы приносят Марко лишь краткосрочное облегчение. Тед возил Марко на берег холодного моря в Нидерландах, гулял с ним босиком по песку — да, если ходить по мягкому, обволакивающему, засасывающему грунту и, желательно, мочить ноги в ледяной воде, боль отступает. Но потом возвращается. Лодыжка Марко остаётся припухшей, покрасневшей и постоянно потеет. Тед говорит, что Марко переборщил с нагрузками, что ему надо было отдыхать, но у него никогда не было на это времени — да и сейчас нет. С декабря по май Марко выходил на поле лишь в двух матчах «Милана», и это было сущей пыткой. Боль вешала на него невидимые кандалы, сковывала, ограничивала движения до предела, заставляла думать не об игре, а о том, как уберечь себя от нового мощнейшего приступа боли. Конечно, в тех двух играх участвовал совсем не тот Марко, которого хотели видеть зрители, к которому привык Сильвио. Он забил один мяч. Головой, на ноги уже не рассчитывал. После такого долгого периода без футбола это его обрадовало — хоть никак не облегчило его страдания. Но сегодня — финал Лиги чемпионов. Принципиальный матч. Марко нужен на поле, нужен всем — и Берлускони, и Капелло, и команде, и фанатам. Марко понимал это, у него и в мыслях не было откосить по здоровью. Как можно подвести Сильвио. Те два матча, в которых Марко участвовал весной, ясно показали: чтобы думать о футболе, Марко нужно забыть о травме. А это можно сделать только с помощью обезболивающих. Так что Марко сегодня будет впервые в жизни играть на уколах. Ладно, всё когда-то бывает в первый раз. Хорошо бы, чтоб заодно и в последний. Франк подходит к Марко, садится рядом и молчит. Гуллита с ними нет — Капелло не взял его даже в запас. Понятно, что в межсезонье Рууд покинет клуб. — Я нормально, — предупреждая вопросы, сообщает Марко. — Знаю, — бурчит Франк. Он в курсе, что состояние Марко далеко от нормального. Как только Марко выбыл из игры, закончилась и магия непобедимого «Милана», прервалась их серия без поражений, которая казалась бесконечной. Причём всё пошло наперекосяк не только в футболе. Весна девяносто третьего выдалась сложной и для дона Сильвио — налоговая замучила обысками. Как в его холдинге Fininvest, так и в его офисах в «Милано Дуэ». Копают уже персонально под Сильвио, он теперь нервный, злой и встревоженный. На него дал показания Джанни Летта — раскололся, что Сильвио незаконно финансировал некоторые политические партии, чтобы получить содействие в своём бизнесе. И его закадычного друга Беттино Кракси, бывшего премьер-министра, обвиняют в том, что он принимал деньги Сильвио, а сам проталкивал нужные ему законопроекты — как с телевидением, например, без его помощи частные каналы Берлускони не получили бы возможности вещать на всю страну. Неприятности с Марко не прибавляют Сильвио оптимизма, ведь футбол долго был его единственной отдушиной и поднимал ему настроение в трудные времена. Его бесит долгая реабилитация Марко, да и сам ван Бастен уже на стенку лезет. Взяв с собой Теда Троста, Марко наведался к доктору Марти, чтобы призвать его к ответу, но хирург только руками развёл — я сделал всё, что мог, фрагменты кости вычистил из сустава, ну, кость слегка подпилить пришлось, чтобы лучше зачистить, а теперь, мол, отдых, только отдых. Ага, Марко ясно представил себе лицо Сильвио, когда тот услышит, что всё снова затягивается, и попросил Теда поискать альтернативу доктору Марти. Трост порекомендовал бельгийского врача Марка Мартенса, они вместе съездили к нему, тот заверил — он знает, как помочь, и вскоре финала Лиги чемпионов Марко предстоит новая операция. — Ты не грузись, ладно? — говорит Франк, наклонившись к Марко. — Просто играй. — Ага, — хмуро отзывается ван Бастен. Будешь тут просто играть, когда к тебе пристёгнута ничего не чувствующая нога, которую при этом беречь надо. Чего с ней вообще делать? У Марко нет такого опыта. — Я тебя в обиду не дам, — обещает Франк, — но и ты на рожон не лезь. — Ты не дашь, — вздыхает Марко, — уж как-нибудь сам обидишь. Всё, Франк, не надо. Не маленький, сам понимаю. Ван Бастен сейчас совсем не подарок — угрюмый и раздражительный, так что Райкаарду с ним непросто. Марко это понимает, но облегчать Франку жизнь не планирует. Да, ему хреново, да, ему всё время больно, да, ему ещё тяжелее, чем в первом своём сезоне, когда из-за травмы он никак не мог влиться в команду. Теперь-то он знает, что такое быть частью «Милана», и вынужден снова тренироваться отдельно от остальных — на другом поле или вовсе в спортзале. И наличие вполне здорового и бодрого Франка рядом только сильнее бесит. Какого хрена с ним всё в порядке — а Марко теряет время и форму, упускает свои лучшие годы? Ладно. С этим ничего не поделаешь, остаётся только ждать следующей операции. А после в Нидерландах состоится свадьба Марко и Лисбет, её назначили на 21 июня. Уже совсем скоро. Основными приготовлениями занималась Лисбет, Марко был озабочен собой и своим здоровьем, но в последний момент и он подключился. Нужно было утрясти много вопросов, связанных с приездом Сильвио, он непременно будет, что бы ни случилось. Марко дотошно выспрашивал о каждой мелочи — как он прилетит, куда, во сколько, кто его встретит, каким маршрутом его повезут, сколько человек с ним будет, где его разместить за столом. Обсуждал все нюансы с секретарём Сильвио и с его службой безопасности, которая предоставит охрану не только самому дону Сильвио, но и остальным гостям, они оцепят весь периметр, новобрачные будут перемещаться лишь в сопровождении телохранителей. Приятель Марко, Альфонс Петерс, который занимается организацией свадьбы, устало спрашивал: «Марко, ты вообще женишься или замуж выходишь? Всё, что связано с Берлускони, тебя, кажется, куда больше волнует, чем то, что касается тебя и Лисбет». Ну а как иначе. Из-за дурацкой травмы Марко теряет самое ценное — контакт с доном Сильвио. Они оба загружены своими проблемами, видеться стали реже — Сильвио не до кутежей, Марко тем более, да и темы для разговоров теперь куда более тягостные. За полгода Марко буквально пару раз съездил в Аркоре. Оба чувствуют, что недополучают друг от друга необходимого заряда, и это их огорчает. Конечно, Сильвио уверенно заявляет, что всё пройдёт, но пока этому дерьму края не видно. Так что хотя бы свадьбу надо устроить такую, чтоб было не стыдно на неё Сильвио пригласить, — церемония в прекрасном старом замке, полёты на вертолётах, как он любит, роскошный банкет. В конце концов, именно Сильвио настаивал, чтобы Марко узаконил свои отношения с Лисбет, а то что за дела — детей уже двое, и всё не расписаны. То, что у них с Вероникой трое детей появились гораздо раньше, чем мысли о свадьбе, он в расчёт не брал. Это ему так можно, а у Марко всё должно быть, как у людей. А вот Кройф на свадьбу Марко не приедет. За приглашение поблагодарил, сказал, что у него только в двадцатых числах июня испанский чемпионат закончится, так что никак — там очередное противостояние с «Реалом» и, скорее всего, опять до последнего тура не будет ясности, кто же чемпион. Марко прекрасно понимает — это отговорки, он сверился с календарём Примеры, Кройф всё успел бы, если б захотел. Но ему, видите ли, противно сидеть за одним столом с Сильвио. Ладно. Марко его может понять. Правда, они с Кройфом очень давно не виделись — сначала Марко был занят, потом травма, не до поездок стало. С другой стороны, может, им уже и вправду не стоит встречаться. Пока у Марко не хватает ни сил, ни времени, чтобы обдумать как следует свои отношения с Кройфом, — его занимают более насущные заботы. Сейчас нужно сосредоточиться на финале Лиги чемпионов и сделать всё возможное, чтобы поднять настроение Сильвио новым трофеем.       Деликатный стук в дверь выводит Марко из оцепенения. Слова с трудом удаётся сложить в связную фразу: — Там открыто. Вроде. В номер, который отвели Марко и Райкаарду, заглядывает их тренер, Фабио Капелло. — Где Франк? — спрашивает он, окинув взглядом комнату. — Ушёл, — безразлично отвечает Марко. — Мы… повздорили. — Это я понял. — Капелло заходит в номер, замечает разбитую прикроватную лампу, которую Франк в сердцах грохнул об пол. — Да и вся гостиница, думаю, тоже. — Неловко получилось, — вздыхает Марко, глядя в потолок. На самом деле ему всё равно. Ну, сбежал Райкаард куда-то в мюнхенскую ночь, пошатается по барам, ввяжется в какую-нибудь потасовку, пар выпустит и вернётся. В худшем случае в полицейском участке заночует после драки. Ему всё равно не будет так же хреново, как Марко. Впервые «Милан» проиграл в финале Лиги чемпионов. Марко делал всё, что мог, — и всё было напрасно. Вместо того, чтобы обрадовать дона Сильвио, они его разочаровали. У Марко было столько эмоций, чаяний, надежд. Почти мистическое чувство: сейчас он победит проклятие, которое отравляет ему жизнь, справится с этой напастью, и дальше всё наладится. Этот матч казался ему важным рубежом. И что теперь? Он провалил это испытание, выместил всю свою злость на Франке, а что будет после — вообще непонятно. — Марко. — Капелло садится на край кровати Райкаарда. — Не нужно во всём винить себя. — А кого? — хмуро спрашивает Марко, повернув к нему голову. — Никого. В этом нет смысла. — Фабио вздыхает. — Ты же не бог, не сверхчеловек, не супермен какой-нибудь из комиксов. Ты — лидер команды, лучший футболист в мире, но это не значит, что ты обязан творить чудеса и в каждом матче забивать по пять мячей, в каком бы состоянии ты ни был. Мы оба знаем, что ты не в форме. Весь мир это знает. Двое твоих врачей препираются в газетах, как тебя правильно лечить. Поверь, мы все тебе и так благодарны, что ты рискнул и вышел на поле под обезболивающими. И я, и Берлускони, и команда, и наши фанаты. Да, хреново, что всё так кончилось, но давай ты не будешь добавлять к своим проблемам ещё и напрасные переживания. — От нас ждали совсем другой игры. — Ждали, да не дождались, — пожимает плечами Капелло. — Это же не последний наш матч. И не последний твой матч. У нас ещё будут возможности показать, на что мы способны. Я сейчас говорил с Берлускони… — Как он? — спрашивает Марко, приподнявшись. — Расстроен, само собой. — Сердится или грустит? — И то, и другое, — делает неопределённый жест Фабио. — Сам знаешь, какие у него перепады настроения. Марко знает, ещё как знает. Тем более, в этом году, когда ему треплют нервы постоянными обысками, когда по Милану неуклонно ползут слухи, что ему вот-вот могут предъявить обвинение и арестовать. — Пойди к нему, — советует Капелло. — Поговори с ним. — Он сказал, что хочет меня видеть? — уточняет Марко. — Не сказал. Это и так понятно. — Фабио снимает очки, устало трёт переносицу. — Меня не касаются ваши личные отношения, но я вижу, что вы друг на друга хорошо влияете. Он успокаивается, когда ты рядом, а ты… ты прямо сияешь возле него. — Это так заметно? — грустно улыбается Марко. — Да. Тебе стыдно за итог матча, а он не хочет тебя ещё сильнее расстраивать своими переживаниями по этому поводу, но, уж поверь, вам хуже не будет, если вы поговорите и друг друга поддержите. Он всегда умеет найти нужные слова. — Капелло усмехается. — Тебя проводить к нему? — Эээ… да, — охотно соглашается Марко. Ну а что такого, зайти к президенту клуба вместе с главным тренером — прилично и практически не подозрительно. Капелло помог Марко доковылять до апартаментов Сильвио — после долгого матча нога болит нещадно — и даже сам постучал в дверь. Только отступил на шаг, когда им открыли. — Заходи уже, — говорит Сильвио, поглядев на Марко, и впускает его. Всё, дверь закрылась, они остались одни. Стильный, роскошный люкс очередного отеля — Марко давно перестал их различать, все перемешались. Только вот ситуация иная. — Как нога? — помолчав, спрашивает Сильвио. Марко отмахивается — типа, о чём-нибудь другом спроси хоть для разнообразия. — Прости, — шепчет Марко, опустив взгляд. — Я тебя так подвёл. — Чего? — искренне удивляется он. — Марко, да что ты… — Я должен был победить. Ради тебя, — бормочет Марко, уставившись в пол. — Должен был… — Так, ты, похоже, бредишь после всех этих сраных уколов, — вздыхает Сильвио и берёт его за руку. — Пойдём. Сядь, отдохни, тебе надо расслабиться. Но Марко, не в силах двинуться, просто обнимает его — и Сильвио отвечает ему тем же. Его успокаивающие слова сливаются в один приятный шум, обволакивающий, убаюкивающий, лучше всего дающий понять — сейчас Марко там, где его ценят, понимают и примут любым, даже если он упустил ещё один ушастый кубок. Всё это не страшно. Сильвио в него верит и по-прежнему готов помочь, пусть Марко и не добыл для него новый сверкающий трофей.

***

Аркоре, январь 1994 Умывшись, Марко выключает воду, поправляет зубную щётку в стакане — криво встала — и несколько долгих секунд созерцает своё отражение в зеркале. Ну да, не модель, но вроде и ничего страшного. Не так уж сильно он располнел, хотя больше года без футбола и без нормальных тренировок. Диету соблюдает — в таком настроении даже аппетита нет. Лисбет огорчается, да и Сильвио ворчит, когда Марко трапезничает в его компании, — чего ты, мол, не ешь совсем, как выздороветь на такой скудной пище. В июне девяносто третьего Марко сделали операцию, свою пышную свадьбу он отпраздновал на костылях, избавляясь от них только для красивых фотографий. Прошло ещё полгода — а улучшений никаких. Новый доктор Мартенс говорит, что надо ждать, но сколько можно ждать? Тед придумывает всё возможное и невозможное. Массаж, иглоукалывание, травные отвары, в которые Марко приходится погружать свою многострадальную ногу. Припухлость спадает, а боль остаётся. Марко нечеловечески обидно, что остальные на «Миланелло» тренируются, а он вынужден сидеть в сторонке, завязав на ноге полиэтиленовый пакет с вонючим отваром. Почему? Почему именно с ним всё это происходит? Может, Рууд или Франк поддержали бы его в такой ситуации, но Марко сам оттолкнул обоих. Пока он был в свадебном путешествии (на костылях, ага), оба покинули «Милан». Франк вернулся в «Аякс», Гуллит перешёл в другой итальянский клуб, «Сампдорию», и Марко понимает — да, Рууд ушёл из-за Капелло, а Франк — из-за него самого. Марко достал его своими депрессивными настроениями и бесконечными наездами: вот, мол, ты, Райкаард, меня довёл, всё время старался что на тренировке, что в драке по больной ноге попасть, ты же ненавидишь эту мою ногу именно за то, что я так благодарен был дону Сильвио за своё исцеление. Франк открещивался и утверждал, что во всём виноват Кройф, из-за которого Марко получил травму, но Марко было уже не остановить. В первый раз выпалил сгоряча, а после уцепился за эту версию, и сам теперь не знает, было так на самом деле — или ему просто удобнее так считать. Марко завёл эту шарманку весной и не прекращал повторять свои обвинения, пока Райкаард не свалил из Милана с вещами. Ладно. Проехали. То, что творится с Марко, не позволяет толком ощутить все эмоции от потери Райкаарда. Наверное, будь он прежним, переживал бы по этому поводу куда сильнее, но сейчас — да гори оно всё огнём. После поражения в финале Лиги чемпионов, свадьбы Марко и сопутствовавших этому событий Марко и Сильвио снова сблизились. Та недосказанность, которая всегда была между ними, никуда не делась. Теперь Марко по состоянию здоровья не может участвовать в увеселениях на вилле, и Сильвио, если даже строил на него планы, отложил всё до лучших времён. На званых ужинах в Аркоре Марко тоже не появляется, ему не нравится, когда посторонние видят его хромым, больным, уязвимым и спрашивают о здоровье — сразу хочется либо нахамить, либо ударить. Но Сильвио стал чаще приглашать Марко в гости, чтобы просто пообедать вдвоём, поболтать за чашкой кофе или бокалом вина в саду, посмотреть вечернее шоу на одном из его каналов вместе с Вероникой и детьми. Личным встречам Марко всегда рад, а теперь у него гораздо больше времени для таких мероприятий. Он по-прежнему остаётся ночевать на вилле, по утрам он и Сильвио плавают в бассейне — в воде Марко гораздо легче, нежели на суше, нет такого давления на сустав, значит, и боли нет. Хоть что-то из них привычных ритуалов удалось сохранить… Погасив свет в ванной, Марко медленно ковыляет в спальню, озарённую тусклой прикроватной лампой. Марко никогда не выключает её на ночь. Уж слишком тут, в Аркоре, мрачно и тесно. Дом построен в восемнадцатом веке, и большинство жилых комнат темноватые, маленькие. Спальня Марко не отличается от них. Да, оформлена она жизнерадостно, в тёплых тонах, на стене напротив кровати висит игривая старомодная картина с симпатичными полуголыми нимфами. Но иногда по ночам здесь становится неуютно от всяких непонятных скрипов, шорохов, прочих звуков. Если бы дон Сильвио настолько спятил, что предложил Марко переехать на его виллу, Марко отказался бы. Он ночует здесь после каждого вечера, который они проводят вместе, и понемногу даже стал нормально спать в этих условиях, но разительный контраст с его просторным домом в «Милано Трэ», к которому Марко привык, действует на нервы. Надев старую футболку, Марко укладывается в постель — кровать здесь странного размера, слишком широка даже для двоих, в ней и трое, пожалуй, поместятся. Но это Марко нравится, он любит поспать, раскинувшись свободно, когда есть такая возможность. Впрочем, сегодня вряд ли получится быстро уснуть. Он лежит и смотрит в потолок, перебирая события прошедшего вечера. Как там Сильвио? Наверное, тоже лёг, но не спит. Думает о том, что случилось сегодня и о том, что делать дальше. Ещё осенью, общаясь с Сильвио, Марко заметил несвойственный ему прежде интерес к политике. Он много внимания уделял этой теме, будто случайно проговаривался, что уже проводил некоторые исследования силами маркетологов своей телекомпании. В июле он открытым текстом заявил в интервью, что не собирается идти в политику, — и Марко понимал, что он хочет отследить реакцию общественности. Стало ясно, что он прощупывает почву, для этого самое время: антикоррупционная кампания «Чистые руки» опустошила политическую сцену Италии. Пять партий сгинули. Кто сел, кто руки на себя наложил со страху. В игре остались одни левые, и это тревожит итальянских бизнесменов, — если к власти придут переодетые коммунисты, о спокойной жизни можно будет забыть. Пока Марко и Сильвио сидели в саду за тиковым столом, пили прохладное вино, лимонад или колу, Сильвио рассуждал — будто гипотетически — что с его влиянием, с его ресурсами пиарщиков и маркетологов он сможет легко создать политическое движение, которое охватит всю Италию. «Смотри, на современном политическом рынке предлагается только один продукт — коммунисты, — говорил он. — Давай представим, что это безалкогольный напиток, и эта газировка — горькая. Нужно дать покупателям альтернативу — сладкую газировку». И Марко хорошо осознавал, к чему он ведёт. Весной в Италии состоятся парламентские выборы. Очевидно, Сильвио собирается в них участвовать. Это категорически не нравится Марко. Быть может, для Сильвио это самый приемлемый вариант, чтобы получить иммунитет от уголовного преследования, — представители закона всё сужают круги и подбираются к нему вплотную. Но если он пойдёт в политику, то привлечёт только больше внимания. Особенно со стороны следственных судей, которые, как сам Сильвио говорит, в основной своей массе бывшие коммунисты — а значит, по умолчанию ненавидят его. Для самого Марко это тем более не значит ничего хорошего. Новый проект заберёт всё время и все ресурсы, которыми располагает Сильвио. У него не останется сил на футбол — и, уж тем более, на общение с Марко. Но к зиме решимость Сильвио только окрепла. С Марко он всё обсудил заранее. Марко одновременно чувствовал себя жутко польщённым, что Сильвио делится с ним такими важными планами, и страшно паниковал, но понимал, что возражать Сильвио, когда он так увлечён новой идеей, — не вариант. Он ничего не услышит. И вот сегодня вечером Сильвио собрал всех своих близких на вилле «Сан-Мартино», чтобы объявить о своём решении. Он намерен основать и возглавить новое политическое движение, которое назовёт «Forza Italia!» — «Вперёд, Италия!», на манер футбольной кричалки. Он будет участвовать в мартовских выборах. И, как уверял Сильвио, он идёт на этот шаг не от хорошей жизни, но ради своей страны, своего народа и тех людей, чьи судьбы зависят от него, иначе к власти придут левые, и они уничтожат всё. В первую очередь — частный бизнес. За столом присутствовали все важные для Сильвио люди: его восьмидесятитрёхлетняя мама, его жена, дети от обоих браков, его друзья и ключевые партнёры. Был и Марко — к нему уже привыкли, ни у кого не возникло вопросов, какого чёрта он тут делает. Эта пёстрая компания редко бывала в чём-то единодушна, но, когда Сильвио поинтересовался их мнением, абсолютно все высказались против. «В итоге ты причинишь боль себе, своей семье, своим детям и всем, кого ты любишь, — сказала его мама, Роза. — И твой бизнес неизбежно пострадает». Марко решил благоразумно промолчать. Он понадеялся, что Сильвио прислушается к мнению своего ближайшего окружения и откажется от своих планов. Сильвио был ощутимо расстроен и обескуражен такой реакцией — он больше полугода вынашивал эту идею, всё продумывал, у него готовы макеты плакатов и раскадровки видеороликов, он наверняка уже считает себя премьер-министром. У Марко сердце сжималось, когда он видел Сильвио таким огорчённым, но лучше пусть он немного помучается сейчас, чем пожнёт все плоды позже. «Хорошо, — сказал он собравшимся. — Спасибо за честность. Я обдумаю всё утром на свежую голову и снова соберу вас». Они разошлись в молчании. Чувствовалось, что всем не по себе. Протянув руку, Марко выключает лампу. Ему вдруг захотелось побыть в темноте, окунуться с головой в атмосферу этого старого дома. В конце концов, это дом Сильвио, он весь пронизан и пропитан им. Вряд ли он может причинить вред. В тишине и темноте резко обострился слух. Марко показалось, что где-то далеко, во дворе хлопнула дверца автомобиля. Странно, все гости давно уехали. Нет, определённо, он слышит чьи-то шаги на лестнице… Кто это может быть? Неясный шум на третьем этаже — там расположены комнаты Сильвио. Потом всё затихает, «Сан-Мартино» снова погружается в дремоту. Марко чувствует, что сон окутывает и его. Он хочет протянуть руку, чтобы всё-таки зажечь лампу на ночь, но, кажется, слишком устал для этого. — Марко! Марко, ты спишь? Вроде только моргнул — а на самом деле совершенно вырубился. Чёрт. Откуда тут голос Сильвио? За долгие годы их отношений он ни разу не появлялся в спальне Марко. А, и сейчас ещё не зашёл, только в дверь заглянул. — Не сплю, — мигом открывает глаза ван Бастен и включает прикроватную лампу. — Так, слегка… Подожди, почему ты здесь? Что-то случилось? Сильвио быстро заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Ух ты, какой у него халат красивый. Тёмно-синий, расшитый золотом, с непонятными абстрактными узорами. Роскошно смотрится, но сюда он спустился явно не затем, чтоб халатом хвастаться. — Случилось, — сообщает он, присев на край кровати Марко. — Очень важная вещь случилась. Драматическая пауза. Марко успевает предположить всё что угодно — от того, что Сильвио увидел вещий сон, до апокалипсиса. — После ужина мама уехала, — говорит он, — домой, в Милан. Но, проезжая мимо старой квартиры, где мы когда-то жили, она попросила водителя остановиться, вышла из машины и долго смотрела на тот самый дом, где вырастила нас троих — меня, Паоло, сестру. А после велела отвезти её обратно. Сюда. — Так, — тихо отзывается Марко. Роза — самый важный человек в жизни Сильвио. Его отец умер в восемьдесят девятом, поэтому вполне естественно, что он практически боготворит маму, но Марко кажется, что она всегда значила для него больше. Отец дал ему начальный капитал для первого бизнеса, а мать воспитала его таким, каков он есть. — Она поднялась ко мне в спальню, — продолжает Сильвио, и его голос дрожит от волнения, — подошла к моей кровати и сказала: «Я обдумала твои слова. Я всё ещё против твоего решения. Они найдут тысячу способов, как навредить тебе, твоей семье и твоим компаниям. Но я понимаю твоё желание сделать это. Ты не был бы моим сыном, если бы не нашел в себе мужества сделать то, что велит твоё сердце, сделать то, что необходимо для твоей собственной свободы и свободы твоей страны». — Ох, — выдыхает Марко, глядя в блестящие от слёз глаза Сильвио. Марко никогда не видел его таким. Одухотворённым, растроганным, вдохновлённым. Ну всё. Раз мама его поддержала, решение Сильвио предопределено. — Я это сделаю, — подтверждает он. — Завтра же оставлю все свои посты в компаниях и объявлю об учреждении моей партии. — Что ж, — тихо отзывается Марко, — твоя мама права. Ты должен поступать так, как считаешь правильным. Если упустишь шанс, тебе в любом случае будет хуже, чем если ты… хотя бы попытаешься. Сильвио улыбается, хитро прищурившись: — Ты в меня не веришь? — Верю, — качает головой Марко. — Больше верю, чем в кого-то ещё. Но я так боюсь за тебя. Больше всего на свете хочу тебя защитить — и не знаю, как. — У нас всё получится, — заверяет он и манит Марко к себе. В его объятиях окружающий мир и в самом деле кажется не таким страшным и враждебным. Марко верит ему, знает, на что он способен. Но понимает, что политика — дело тёмное, грязное, никто там Сильвио не ждёт, никто ему не обрадуется. И, что самое мерзкое, если всё пройдёт хорошо — Марко сможет в будущем рассчитывать лишь на редкие телефонные звонки, ну а если всё будет плохо — он вовсе потеряет Сильвио. Может, он проиграет выборы? Марко на это очень надеется. Да, это станет сильным ударом по его самолюбию, но убережёт от более серьёзных проблем в будущем, он хоть с сатаной договорится, не то что с коммунистами, которые придут к власти. Однако вслух Марко говорит совсем другое: — Да. Ты сможешь. Мы их порвём. — Точно, — смеётся он. — Именно так мы с ними и поступим. Подвинься. Сильвио удобно устраивается на кровати рядом с Марко, улёгшись поверх одеяла, и принимается рассуждать о своей будущей программе, а Марко лихорадочно соображает: времени осталось совсем мало, что можно успеть за этот срок? — Кампанию организуем в американском стиле, — говорит Сильвио, властно простерев руку. — Жизнеутверждающую и позитивную. Возьмём лучшее от Мартина Лютера Кинга в риторике — про мечту и всё такое, броские лозунги вроде «Да, мы можем». Мне нужен будет тур по всей Италии. По всем значимым городам. Знаешь, какой цвет я хочу сделать основным для моей партии? — Синий, — предполагает Марко, поглядев на его халат. — Да, верно, глубокий, тёмный, благородный синий, — с удовольствием подтверждает Сильвио. — Как ты догадался? — Он тебе идёт, — усмехается Марко, подперев щёку ладонью. — Я могу на тебя рассчитывать? — щурится Сильвио. — Мне понадобится твоя помощь. — Всё, что ты скажешь, — отзывается Марко, мысленно обречённо вздохнув. — Только на телефоне сидеть в твоём штабе не буду, извини. — А мысль, — отмечает Сильвио, — это было бы сенсацией, я бы не отказался от такого оператора. Но мне нужно другое — твоё мнение. О каждом ролике, о каждом плакате, о каждом сюжете в новостях. — Всегда пожалуйста. Только не жалуйся, если оно будет не таким, на которое ты рассчитываешь. — Что тебя тревожит? — хмурится Сильвио. «Всё тревожит, чтоб тебя! То, что ты собираешься всем рискнуть, что ты подставляешь под удар и семью, и меня — представляешь, что начнётся, если кто-то узнает, что мы лежали в одной постели? — возмущённо думает Марко, глядя ему в глаза. — Что ты сам подставляешься — ты вообще сознаёшь, как в тебя теперь вцепятся все следственные судьи, прокуроры, налоговая? Ох, Сильвио». — Мне страшно, — более-менее честно говорит он. — За тебя. И за нас. — Думаешь, я всё брошу и с головой уйду в политику? — мягко спрашивает он, коснувшись щеки Марко. — Успокойся. Никуда не денусь. И ты никуда не денешься. — Ладно, — бурчит Марко, потёршись щекой о его руку. — Верю. Только вот он знает, что так не бывает. Не первый день на свете живёт.

***

Афины, 18 мая 1994 Марко видит его, едва выходит из подтрибунных помещений. Вон он. В светло-голубой рубашке, тёмный пиджак небрежно наброшен на плечо. Беседует со своим помощником Тони Бруинс Слотом. Где же его стильные «рэй-бэны»? Или он надевает их только на время матча, чтобы никто не мог прочитать эмоции в его взгляде? Вдох-выдох, надо пойти поздороваться. Просто поздороваться, наверное. С тех пор, как Марко замучили проблемы с лодыжкой, о поездках в Барселону пришлось забыть — а уж Кройф в Милан тем более не заглядывал. Так что не виделись они долго. Страшно долго. Едва созванивались. — Привет, Йохан, — говорит Марко, остановившись у кромки поля рядом с ним. — Привет, Марко. — Кройф разворачивается, жмёт ему руку и сердечно его обнимает. — Рад тебя видеть. Ты, смотрю, совсем большой и взрослый стал. Марко грустно усмехается — его этот факт не веселит, в октябре ему исполнится тридцать. Он здоровается с Тони, видит краем глаза, что их с Йоханом уже фотографирует пресса — что ж, надо попозировать и предоставить им хорошую картинку. — Как ты? — спрашивает Кройф, не выпуская его ладонь. — И так вроде видно, что дерьмово, — отзывается Марко, погладив его локоть. — А то готовился бы вместе с остальными выйти на поле. Со дня второй операции, сделанной бельгийским доктором Мартенсом, миновал почти год. Марко было предписано отдыхать, не нагружать сустав — и он, чёрт возьми, отдыхал изо всех сил. Лечился, делал всё, что предлагал Тед. А результат нулевой. Поэтому сегодня Марко в красивом спортивном костюме «Милана», но не в их парадной белой форме. Он будет смотреть финал Лиги чемпионов с трибуны. — Да чтоб тебя, — вздыхает Кройф. — Вообще никаких улучшений? — Ноль, — подтверждает Марко. — Даже шрам от скальпеля Мартенса толком не зажил. И в Штаты мне не ехать. Летом США примут Чемпионат мира. И Франк, например, туда отправится в составе сборной Нидерландов, а Марко — нет. — Да хрен с ними, — похлопывает его по плечу Кройф. — Меня, знаешь, приглашали, но я тоже не поеду. — Чего так? — интересуется Марко. — В девяностом ты готов был драться за место главного тренера сборной. — Перехотел, — ухмыляется Кройф. — Раньше всё было по-другому. Почудилось — или он имел в виду: «Это была наша общая мечта, без тебя она утратила смысл»? Чёрт разберёт. Они так давно не общались очно, не по телефону, что сейчас Марко больше смотрит на Кройфа, чем слушает. Да, Йохан постарел, похудел ещё сильнее, высох, морщин прибавилось, но он всё так же завораживает и гипнотизирует. Синим взглядом, голосом — уверенным, спокойным, с его характерными интонациями, от которых у Марко до сих пор мурашки по коже. — А кто этот пижон, с которым ты на трибуне разговаривал? — интересуется Кройф. Ничего себе, заметил. Марко казалось, что Йохан был полностью поглощён предматчевой тренировкой своих ребят. Марко поглядывал на него — и на эту его новую знаменитость, Гвардиолу. Там у Кройфа кого только нет — и бразилец-суперзвезда Ромарио, и болгарин Стоичков, на редкость удачная находка Йохана, но Марко интересовал только этот парнишка. Оказывается, Кройф тоже успел на Марко посмотреть, причём аккуратно, чтоб он не спалил. Шпион хренов. — Старший сын Сильвио, — холодно отвечает Марко, помолчав. — Пьер Сильвио Берлускони. — О. — Ухмылка Кройфа становится язвительной. — А сам твой покровитель где? — У него есть более важные дела, — сухо поясняет Марко. — Страной рулит. Всё-таки он теперь премьер-министр. Двадцать седьмого марта Сильвио выиграл выборы. «Вперёд, Италия!» получила сорок три процента голосов. Бесспорно, Сильвио заслужил этот триумф: всего за шестьдесят дней он провернул самую масштабную кампанию, которую можно представить, объехал всю страну, лично контролируя каждую деталь, проверяя свет и звук перед каждым своим выступлением. В те два месяца, как говорит Сильвио, спал он не дольше трёх часов в день. Вещая с трибун, выкрашенных ярко-белой краской, стильных и нарядных, словно источающих свет, он выглядел посланником небес. И его труды были вознаграждены: итальянцы ему поверили. Марко почти не виделся с ним ни во время предвыборной кампании, ни после голосования. Да, Марко отсмативал все его телевизионные ролики, все сюжеты о нём, а после Сильвио по телефону его расспрашивал, как и что. Иногда, если Сильвио был слишком занят, звонил его секретарь. Пару раз Марко приезжал в штаб, который Сильвио развернул прямо в Аркоре: он присутствовал на записи девятиминутного видео с проникновенной речью Сильвио, обращённой к избирателям, он бегло листал брошюры и бросал быстрый взгляд на листовки, которые предназначались для почтовых ящиков избирателей. Сильвио нужно было знать его мнение, и это было приятно, только вот Марко не мог избавиться от гадкого чувства, что он стремительно теряет Сильвио. Так и получилось. Вскоре после победы на выборах Сильвио попросил Марко помочь освоиться в клубе и войти в курс дела его старшему сыну, которому он планирует передать «Милан». Да, умом Марко понимает, что премьер-министру не положено занимать какие-либо посты в частных компаниях, но сердце от этого не успокаивается. Теперь Марко, прихрамывая, прохаживается с младшим Берлускони по газонам, смотрит с ним игры с трибуны и разъясняет нюансы, а старшего видит лишь по телевизору. И такая ситуация Марко совсем не устраивает, сколько бы он себе ни твердил, что за Сильвио надо радоваться. Сегодня финал Лиги чемпионов, чёрт возьми. Они играют с «Барселоной». А Сильвио даже не приехал с ними в Афины — он только-только официально вступил в должность и занят формированием коалиции с правыми в парламенте. Ну, классно ему, наверное. Лично у Марко настроение ниже плинтуса из-за его отсутствия. Вот и что изменилось к лучшему после его победы? Окей, Сильвио не сел в тюрьму и даже не оказался на скамье подсудимых. Пока. Сейчас его враги, надо полагать, перегруппируются и придумают какую-нибудь новую гадость. «И как называется его должность по-итальянски?» — спрашивал Неескенс, приехав к Марко в гости. «Presidente del Consiglio dei ministri della Repubblica Italiana», — хмуро отвечал Марко, и Йохан закатывал глаза от восхищения, мол, беллиссимо. Ну да. Звучит внушительно. И обращаться к нему теперь следует «Presidente», тоже впечатляет. Неескенс в восторге от такого поворота: «Марко, господи, твой мужчина теперь премьер-министр, это же так сексуально». Быть может, только Марко практически лишён возможности считать этого мужчину своим, млеть от его привлекательности и называть его «Presidente». В Милане Сильвио почти не бывает, живёт в роскошной римской резиденции — в палаццо Грациоли. На футбол у него времени нет — но «Милан» особого внимания и не требует, вроде всё нормально, скудетто выиграли, до финала Лиги чемпионов дошли даже без Марко, Райкаарда и Гуллита. Марко страшно скучает по нему и хотел бы поехать к нему в Рим, но Сильвио его пока не приглашает — а что ему теперь какой-то Марко. Кому он вообще нужен, этот Марко. Бывшая звезда, которая уже полтора года практически не играет, только пытается вылечиться, чтобы не кривиться от боли при каждом шаге. Тьфу. «Каким жалким ты стал, ван Бастен». — Вам хорошо. — Кройф, поняв, что не стоит дальше эксплуатировать тему покинутого своим покровителем Марко, переводит разговор на другое. — У вас Серия А первого мая закончилась, вы уже десять дней в Афинах, а мы ещё толком не протрезвели после победы в Примере. — Каждый год будешь вашим фанатам такое шоу устраивать? — смеётся Марко. — Пожалей их, если б я болел за «Барсу», у меня бы сердце не выдержало. Третий сезон подряд судьба чемпионского титула Примеры решается в последнем туре. В этот раз противостояние между «Барсой» и «Депортиво», одновременно игравшими финальные матчи, выдалось особо напряжённым: «Барса» пропустила два мяча, потом спасала положение и сделала это с блеском — 4:2, а «Депортиво» не смог забить даже с пенальти. — Зато адреналин и море эмоций, — подмигивает Кройф. — После стольких лет уныния каталонцы заслужили качественное зрелище. О да, в этом сезоне «Барса» устроила своим фанатам настоящую драму. 12 февраля их раскатал 6:3 «Реал» (Сарагоса), это было унизительно, можно представить, как отреагировала пресса и что творилось после этого в городе. Кройф собрал своих игроков на «Камп Ноу», и они принесли торжественную клятву: не потерять ни одного очка в оставшихся пятнадцати матчах. И, что самое удивительное, им это удалось. Марко наблюдал за всем этим со смесью недоумения — ну что за театр — и восхищения: смогли же! В «Милане» подобное просто невозможно представить, но Кройф — это Кройф, ему необходимо поддерживать свою репутацию мага, который способен исправить любую ситуацию (правда, предварительно её испортив до нужной стадии). «Ла ремонтада» — так теперь называют ту клятву — точно войдёт в историю «Барсы». — Три дня всего прошло, — возмущается Кройф, — как мы последний матч отыграли. Представляешь, насколько тяжело было Стоичкова с Ромарио вообще в самолёт запихать и сюда привезти? Лишь бы на арбитра не дыхнули… — Ну да, у нас разные условия, — пожимает плечами Марко, — вы на кураже и усталые, мы собранные и злые. Обязательно было в прессе поливать «Милан» грязью? «Работать в команде Берлускони — себя не уважать», «Может, они и неплохи, но мы сильнее»… Думаешь, тебе это так оставят? — Обычные любезности перед матчем, — усмехается Кройф. — Надо же бросить журналистам хоть что-то, из чего они смогут раздуть сенсацию, иначе они сами её выдумают. И где я сказал неправду? — Ох, Йохан, твоё счастье, что меня там сегодня не будет, — кивает Марко в сторону поля. — А то отомстил бы? — щурится Кройф. — Непременно, — с улыбкой отвечает Марко. — Горжусь тобой, — вздыхает Йохан, и в его голосе Марко слышит нежность. — Очень хочу, чтобы ты поскорее вернулся в игру. «И это всё? — думает Марко, глядя на него. — Это всё, что ты мне можешь сказать? Мы сейчас стоим на том самом стадионе, где я добыл тебе Кубок обладателей кубков в восемьдесят седьмом году. Ради этого трофея мне пришлось угробить тот самый сустав, из-за которого я стал в «Милане» кем-то вроде призрака. Уже полтора года, как я будто бы с ними — и не с ними, появляюсь на базе, но лечусь вместо того, чтобы тренироваться, ни шага не могу сделать без боли. Ты вообще отдаёшь себе отчёт, что всё это со мной случилось именно потому, что я выигрывал для тебя хренов кубок вместо того, чтобы нормально лечить свою травму?» Похоже, Кройф полагает, что он ни в чём не виноват. Ладно, он вправе не считать себя ответственным за всё — нынешнее состояние Марко, скорее всего, является следствием неверного решения доктора Марти, который подумал, что сделает свою работу лучше, если подпилит кость, но Кройф мог бы хоть выразить сожаление о том, что его ультиматум стал первопричиной всех проблем. — Я тоже очень хочу вернуться, — после долгой паузы сообщает Марко. — И приложу все усилия, чтобы это случилось как можно скорее. Тут к Марко подбегает Куман, потом подходит и Гвардиола — приходится переключиться на них. Йохан, пожав плечами, возобновляет свой разговор с Тони. Что ж, наверное, по его мнению, он сказал Марко всё, что должен был сказать. Он ведь всегда прав, на то он и Кройф.       Наблюдая с трибуны за тем, как «Милан» громит «Барсу», Марко испытывает смешанные чувства. Два гола Массаро, по одному от Савичевича и Десайи — 4:0, «Барселона» совершенно беспомощна, потеряна, дезориентирована и ничего не может сделать с атакой «Милана». С одной стороны, это чертовски приятно, Кройф и его ребята обязаны были поплатиться за всё, что Йохан наговорил про «Милан». Ни одного его слова не забыли, отомстили по полной программе. С другой стороны, Марко больно — физически больно, в груди, в голове — что всё это происходит без его участия. Что команда справляется со всем без него — значит, он ей больше не нужен. Что все эти парни полны сил и пышут здоровьем, бегают по полю, пинают мяч, делают точные передачи, забивают голы — а он, обладатель трёх «Золотых мячей», лучший игрок 1992 года, сидит на трибуне и шагу ступить не может без боли. Марко играет круче любого из них, он техничнее, эффектнее, он умеет то, чего не умеют они, он решил бы эти ситуации по-другому, он распорядился бы мячом иначе. Капелло — прагматик, ему главное — результат, и теперь над ним нет Сильвио, который заботился о зрелищности и элегантности. «Милан», который создал Сильвио, был обязан не просто побеждать, но и делать это красиво, тонко, с мастерством и грацией. Неужели та команда, в которую они с Сильвио вложили столько труда, прекратила своё существование? Ушли Франк и Рууд, выбыл Марко — и всё, футбол «Милана» стал другим? Может, Марко им больше и не понадобится, когда будет готов вернуться? Ёрзая на своём кресле рядом с Пьером Сильвио, Марко невольно косится на него — да, он смотрит футбол совсем иначе, не так, как его отец. Он простодушно радуется каждому голу, для него не имеет значения, как именно мяч затолкали в ворота. Может, он и прав, может, так и надо, — но за то время, пока Марко маялся с травмой, он успел посетить немало игр вместе с Сильвио, и ему гораздо больше нравилось отношение Берлускони-старшего к игре. Они совпадали в видении футбола, хоть и спорили порой о нюансах и способах достижения цели. А как объяснить Пьеру Сильвио, каким воспринимает «Милан» его отец, Марко не понимает. Если это не передалось с генами… то, наверное, никак. Когда матч завершается, Марко провожает взглядом Кройфа — тот нервно набрасывает на плечи пиджак и уходит, не глядя по сторонам, жестом давая журналистам понять, что поговорит с ними позже. Те покорно отступают, один раз испортишь с ним отношения — больше не подпустит. Марко представляет себе, как ему паршиво. «Дворовая команда» катком проехалась по его «Барселоне», пропагандирующей умный, изысканный, эстетский футбол. Да, Йохан, Фабио Капелло таких на завтрак ест. Тут никакие Стоичков да Ромарио не помогут, особенно если они с похмелья. Рецепт успеха Фабио понятен, тем более теперь, когда Сильвио не вгрызается в каждую деталь и не требует, чтоб всё было так, как желает он. Но у Марко нет никакого настроения злорадствовать. Наоборот, он сочувствует Кройфу, потому что как никто другой понимает, что сейчас ощущает Йохан. У него самого примерно те же эмоции. Вот так всё заканчивается. «Команда мечты» Кройфа, «Милан», который вместе создали Марко и Сильвио. Под овации болельщиков, под гимн «Милана», который они поют хором. Празднично и воинственно, с файерами на трибунах и счастьем на лицах тифози. — Папе позвоню, — говорит Пьер Сильвио, жестом потребовав у телохранителя громоздкий сотовый телефон. — Обрадуется. Поговоришь с ним? — Да, обязательно, — кивает Марко, хоть и совершенно не представляет, что можно сказать Сильвио. «Кубок наш, но это конец». Как-то так. Вслух он такое, конечно, не произнесёт, однако ничего другого подумать не получается. Так не должно быть. Марко должен бороться, он обязан отстоять то, что они с Сильвио сотворили вместе. Значит, нужно что-то делать, нужно искать новые варианты, чтобы скорее вернуться в команду. Доктор Мартенс недавно предложил один способ, и сначала он показался Марко бредовым, но теперь он чувствует, что готов согласиться. Просто сидеть и ждать, пока само пройдёт, уже невозможно.

***

Милан, весна 1995 Наверное, сейчас часа четыре утра. Нет ни малейшего желания это проверять. И какая разница. О сне уже можно забыть — боль слишком сильная, а таблетки, которые даёт Тавана, почти закончились. И под обезболивающими чёртова лодыжка всё равно находит способы о себе напомнить, взрываясь от малейшего контакта с чем угодно. Марко чувствует острую боль, даже когда аккуратно дотрагивается до неё. Поморщившись, он переворачивается на левый бок, но это мало помогает. Боль, ноющая, постоянная боль. Час за часом, день за днём. В сероватом свете можно различить коробки с настольными играми, аккуратно сложенные в стопку на тумбочке в углу, — «Монополия», «Риск» и прочие. Марко смутно припоминает, что раньше любил настольные игры, пытается воскресить приятные эмоции, связанные с ними, но эти ассоциации притягивают и другие — например, как они играли в пинг-понг на пляже во время отпуска. Чёрт. Как же хочется сыграть снова. С Лисбет, с ребятами из «Милана», с кем угодно. Тоска по нормальной жизни сразу убивает все хорошие воспоминания. Всё тускнеет, утрачивает краски, будто навсегда погружается в сумерки или в предрассветный полумрак. Марко теперь спит в игровой комнате детей на первом этаже, чтобы не сходить с ума от боли, пытаясь одолеть лестницу, и не мучить Лисбет по ночам своими бесконечными стонами, вздохами и попытками найти положение, в котором нога будет меньше болеть. Отсюда можно кое-как добраться до туалета — только ползком, стараясь ничего не задеть травмированной ногой. Стоять или ходить совершенно невозможно, разве что на костылях, но по ночам ими можно шуму наделать и разбудить девочек либо Лисбет. Чтобы отвлечься от боли, Марко каждый раз шёпотом считает секунды, пока ползёт в сторону ванной. Раньше, чем на счёт «сто двадцать», добраться туда не получается. Особенно тяжело перекатываться через порог — если задеть его больной ногой, ощущения будут такими, что придётся орать, иначе не вытерпеть. Так что надо ухитриться закинуть в ванную верхнюю часть тела, лечь на спину и уже после этого аккуратно перенести через порог эту чёртову ногу. Кажется, ещё немного — и Марко сам себе её отпилит, только бы это прекратилось. А ведь в мае девяносто четвёртого он считал, что хуже быть не может. Ха-ха, наивный идиот, что он тогда знал о боли и о том, что такое «по-настоящему хреново»? После финала Лиги чемпионов Марко согласился на предложение доктора Мартенса, и четырнадцатого июня ему поставили аппарат Илизарова. С виду это напоминало некое пыточное приспособление, которое только русские и могли изобрести. С помощью медицинской дрели в кости Марко вогнали двадцать две спицы, пронзив всю его ногу до колена в разных точках. Железная рама фиксировала спицы по контуру. Выглядело жутковато, ощущалось ещё хуже. Едва увидев, во что превратилась его нога, Марко прикинул, как будет себя чувствовать, когда анестезия перестанет действовать, и осознал, что грядущие три месяца вряд ли станут лучшими в его жизни. Да-да, три месяца. Столько ему предстояло выдержать с этой штукой на ноге. Идея доктора Мартенса была такова: аппарат Илизарова используется в том числе для удлинения конечностей, чтобы помочь людям, у которых одна нога короче другой, или сделать карлика выше. В случае Марко им необходимо увеличить расстояние между теми костями, которые соединяются повреждённым суставом, между берцовой костью и лодыжкой. Зазор заполнится соединительной тканью, которая заменит собой стёртый хрящ, и боль уйдёт. «А это сработает?» — скептически спросил Марко. «А вам есть что терять?» — удивился доктор Мартенс. О, тогда Марко казалось, что терять ему совершенно нечего, и он, дурак, согласился. Чтобы раздвинуть кости, Марко был обязан каждый день поворачивать колёсико на раме аппарата. Два оборота. Также три раза в день он должен был дезинфицировать спицы ватой и спиртом. Это было ужасно. Те места, где спицы вошли в кожу, были открытыми ранами, из которых постоянно сочилась какая-то дрянь. После установки аппарата боль стала постоянной, Марко необязательно было шевелиться, чтобы ощутить её в полной мере. Спасали только обезболивающие. Несмотря на то, что Марко чётко выполнял инструкции, трижды в раны попадала инфекция, и за этим следовал сепсис со всеми положенными спецэффектами: температурой сорок градусов, лихорадкой, адскими болями и потерей сознания. Лисбет и Теду три раза приходилось грузить полуобморочного Марко в машину и мчать с ним из Нидерландов, где они тогда окопались, в Антверпен, к доктору Мартенсу, чтобы всё исправить. Через шесть недель после установки аппарата одна из спиц сломалась. Вот тогда-то Марко понял, что до сих пор ничего не знал о настоящей боли и мучениях, — это был ад. Прибыв к доктору Мартенсу для срочной замены спицы, Марко спросил: «Доктор, может, снимем этот аппарат к чёртовой матери? Невыносимо, правда». «Вы уже на полпути к успеху, — уверенно ответил Мартенс. — Нужно довести дело до конца. Вы не пожалеете». И Марко, дурак, поверил ему. А кому ещё было верить? Приходилось терпеть. Одуревший от бессонных ночей — с этой штукой на ноге было невозможно принять сколь-нибудь удобное положение для сна, Марко сидел перед телевизором и покорно протирал спиртом спицы, убирал мерзкую жидкость, текущую из ран. В новостях показывали саммит «Большой семёрки» в Неаполе — грандиозный успех Сильвио, организовавшего это пышное мероприятие. Дефицит положительных эмоций был такой, что Марко искренне радовался за него. Он жадно смотрел на Сильвио, трепетно ловя каждую секунду, когда он мелькал на экране, напоминал себе, что всё это он делает не только ради себя, но и ради него. Чтобы снова быть с ним, играть в его команде, ездить к нему в гости — и не чувствовать при этом себя ущербным, не вызывать у него жалость, не огорчать его своим состоянием. Чтоб всё было как раньше. Чтобы делать его счастливым — и самому быть счастливым рядом с ним. Через три месяца абсолютного ада, приехав в клинику Мартенса, чтобы снять аппарат, Марко был уверен, что худшее позади. Но он горько ошибался. Всё самое страшное только начиналось. Когда аппарат убрали, Марко обнаружил, что попросту не может ходить. Нога его больше не держала. И боль лишь усилилась. С сентября девяносто четвёртого Марко способен передвигаться только на костылях. Всю нагрузку он переносит на левую ногу, и она подаёт сигналы, что ей это не нравится, — теперь ещё и левое колено ноет. Из-за большого количества таблеток, которыми Марко глушит боль, появились резь в желудке и проблемы с пищеварением. Это кошмарный замкнутый круг, одна проблема тянет за собой другую, и Марко уже отчаялся выбраться из западни, в которой очутился. Он практически не выходит из дома. Целыми днями он лежит на диване перед телевизором. Когда они вернулись в Италию, где можно смотреть телеканалы Сильвио и где его чаще показывают в новостях, Марко стало чуть легче. В его жизни не было никаких просветов, так что он радовался каждому успеху Сильвио, как своему собственному, а его редкие звонки были главными событиями недели. Но в ноябре девяносто четвёртого Сильвио вызвали в суд, сорвали ему саммит ООН. Стало ясно, что долго он на посту премьер-министра не продержится. К январю всё кончилось предсказуемо и горько: Сильвио пришлось уйти в отставку. Он сообщил Марко по телефону раньше, чем об этом сказали по телику. Марко поддержал его, как мог, — впрочем, вряд ли в таком состоянии у него получилось бы кого-то приободрить. Особенно после такого краха, какой пережил амбициозный, гордый Сильвио. Во время их разговора он был измотанный, усталый и разбитый. Марко чуть не плакал, слыша его таким. После было официальное сообщение в новостях, а потом Сильвио пропал с радаров. Месяцы идут, он не проявляется, Марко даже не знает, где он, — и очень хорошо понимает его. Марко тоже больше всего хочется, чтобы его, как раненое животное, оставили в покое и не шевелили. Когда каждое движение причиняет такую боль, лучше просто лежать. Тед всё ещё не сдаётся, он даже предлагал отвезти Марко в Индию, к какому-то местному целителю, но Марко отказался. Он не выдержит. Три месяца в аппарате Илизарова и восемь месяцев без нагрузок привели к тому, что мышцы правой ноги практически атрофировались, а Марко не может ничем заниматься при таких болях. Только велотренажёр кое-как осиливает, да и то под такой дозой таблеток, что непонятно, чем он делает себе хуже, — бездействием или медикаментами. А по ночам, особенно под утро, после того как Марко проделывает очередной нелёгкий путь от кровати до сортира, возвращается, кое-как взбирается на кровать, закинув туда сначала верхнюю часть туловища, потом левую ногу, а затем уже ювелирно подняв и правую, — приходят мысли. Много мыслей. Целый рой мыслей окутывает и жалит, жалит. «Мне тридцать лет, и я не могу ходить. У меня двое детей, с которыми я не могу играть. Я был знаменитым спортсменом, а сейчас не могу даже прогуляться по своему кварталу. Я доверял двум докторам, но мне стало только хуже. Я обещал Лисбет, что она ни в чём не будет нуждаться, а теперь чувствую себя камнем на её шее. У меня был Сильвио, ради которого я был готов на всё, и я ему больше не нужен, потому что я старый и больной, вряд ли он вспомнит обо мне. И какое будущее меня ждёт? Какие у меня варианты?» Марко не знает ответов на эти вопросы. Они только сгущают тьму. От страха бросает в холодный пот. Что станет с ним дальше? Неужели это конец? А чем он будет заниматься, раз не умеет ничего, кроме футбола? А как жить? А как научиться ходить снова? Он что, так и будет на костылях до конца жизни? Никто не может помочь, совета спросить не у кого. Да и Марко пока не готов принять то, что о спорте придётся забыть навсегда. Кройф звонит, и это странно — может, он всё-таки чувствует себя отчасти виноватым, но никогда не признается. Он даже хотел приехать, но Марко отказался. Он не желает, чтобы Кройф увидел его таким, и опасается, что придушит его за всё, что привело Марко к такому состоянию. Йохану сейчас тоже хреново: после поражения от «Милана» в прошлом году всё посыпалось, шестого января мадридский «Реал» похоронил «Барсу» со счётом 5:0. Кройф обрушился в прессе на своих главных звёзд — после гневных высказываний Йохана импульсивный бразилец Ромарио психанул и покинул «Барсу» посреди сезона. Той «Барселоны», которую создал Кройф, больше нет. Видимо, скоро там не будет и самого Кройфа. Что, как хвост прижало, вспомнил про Марко? Нет, спасибо, он от Кройфа уже достаточно натерпелся и совсем не хочет снова подпускать его к себе. Звонит и Йохан Неескенс — Марко искренне благодарен ему за это. Он не бросил Марко после неудачной операции, с января девяносто третьего до лета девяносто четвёртого старался почаще приезжать к нему в Милан, иногда в одиночку, иногда — с Марлис и детьми. Поддерживал, успокаивал, говорил, что всё обязательно наладится. Тогда Марко чувствовал себя вполне сносно по сравнению с его нынешним состоянием, так что они сплавляли жён с детьми развлекаться в какой-нибудь луна-парк, выдав им побольше денег на мороженое и карусели, а сами оставались в доме и очень приятно проводили время. Правда, разговаривали шёпотом или во дворе, в доме предпочитали словами не разбрасываться — но тут им слова и не были нужны. У Неескенса большой опыт секса в условиях самых разных травм, так он говорил, и, судя по его уверенным действиям, не лгал. Сейчас Марко вспоминает их встречи с тоской и горечью, и всё бы отдал, чтобы вернуть хотя бы их. Теперь он и Йохана Второго к себе не допускает. Увидит его — станет ещё хуже, потому что сразу в памяти всплывут их разговоры о Сильвио. Нужно прогнать мысли и страхи, связанные с будущим. Марко ложится на спину, складывает ладони на животе и старается сконцентрироваться на своём дыхании — этому его научил один аура-практик, с которым его свёл Тед. Должно помогать и от боли — фокус внимания смещается, и от всяких дурных мыслей. Но как только уходят одни вопросы, их тут же сменяют другие. «За что мне всё это? — думает Марко, глядя в потолок. — Какого чёрта это случилось именно со мной? Это наказание за мою гордыню, за то, что я стал слишком высокомерным, думал, что мне всё подвластно? За то, что я никогда не умел быть благодарным за то, что имею, и требовал большего? За то, как я относился к своим близким, как поступал с ними? Бросил Джона, хотя он был моим лучшим другом. Мучил Рууда, изводил Франка — впрочем, это было взаимно… Не ценил дружбу Сильвио, стремился к интимной близости с ним, не задумываясь о том, чего хочет он сам… Обманывал Лисбет… Это всё такая кара небесная, что ли?» Ответов нет, но они и не требуются. Раньше проблемы Марко заключались в том, что бы ещё такого выиграть да как бы ещё изумить публику своим талантом (окей, и в том, как бы трахнуть дона Сильвио), теперь — в том, как не обоссаться, пока ползёшь до туалета. Весьма наглядно. Может, Кройф был прав — и Марко действительно продал душу за своё мастерство, трофеи, титулы, просто не заметил этого. А потом дьявольская магия закончилась, и пришла пора за всё платить годами страданий. Кажется, ему больше нечего ждать от жизни. Он своё получил. Если так — то какой смысл жить дальше? В постоянной боли, в постоянном страхе, что станет ещё хуже, что и с другой ногой начнутся проблемы от чрезмерных нагрузок, и тогда что? Инвалидная коляска, которой ему ещё в подростковом возрасте врач пригрозил? Спасибо, до такого лучше не дотягивать. Но что будет с Лисбет, с дочками? Надолго ли им хватит денег, оставшихся на счетах Марко? Позаботится ли Сильвио о них, если Марко не станет? «Сын, господи, я же так хотел сына, — вспоминает Марко. — Чтоб как у Кройфа и у Сильвио. Две девочки и мальчик». Но перспектива завести сына кажется не более реальной, чем снова сыграть в пинг-понг. Ладно. Стоп. Думать о смерти сейчас опасно. Марко старается снова сконцентрироваться на дыхании, чтобы придать мыслям другое направление, но это оказывается нелегко. Надо заставить себя увидеть финал в чём-то другом, не в самоубийстве. Признавать поражение нужно поэтапно. Начать следует с малого: свыкнуться с тем, что он уже не сможет вернуться в «Милан». Никогда. Марко устал сопротивляться и сражаться с собственным телом. Хватит. Пора сдаться. Вроде и страшно, будто делаешь шаг с обрыва, — но почему-то приятно, словно ощущаешь, что сдвинулся с мёртвой точки. И, если Марко отказывается от продолжения борьбы, об этом нужно сообщить Сильвио. Так будет честно.       Звонит телефон, который Лисбет оставила на диване. Марко несколько секунд смотрит на него, собирая мысли в кучу, и только потом решается взять трубку. — Привет, — говорит Сильвио. Марко едва узнаёт его голос. — Мне сказали, ты меня искал. — Привет. Искал, — вздыхает Марко. Наверное, и его манера речи изменилась. — Надо поговорить. — Ладно. Давай. Или мне к тебе приехать? — Нет, не надо, — отказывается Марко. — Я… как бы… не в форме. — Думаешь, я в форме? — невесело смеётся он. — Ты извини, что долго не звонил, как-то всё… навалилось. Надо было разобраться и привести мысли в порядок. — Да, — отзывается Марко. — Понимаю. Я тоже тебе не звонил. Не хотел огорчать. Но больше не могу откладывать. — Раз не можешь, то говори, — разрешает Сильвио. Марко глубоко вздыхает. Он наглотался обезболивающих, чтобы сконцентрироваться на разговоре, однако всё равно ощущает эту грёбаную лодыжку, будто это не часть его тела, а некий паразит, который пьёт из него соки, грызёт его и портит ему жизнь. — Галлиани звонил мне по поводу контракта, — сообщает Марко. — Который в июне истекает. Сказал, ты разрешил продлить его ещё на два года. — Всё верно, — подтверждает Сильвио, — и что тебя не устраивает? — Я… — Марко запинается. Долго думал, как это сказать, но всё равно слова застревают в глотке. — Я уже не вернусь в «Милан». — В смысле? — недоверчиво переспрашивает Сильвио. — Я вообще не смогу больше играть в футбол. Пауза. Марко разглядывает собственную гостиную так, будто видит её в первый раз, цепляясь за каждую деталь — и не видя, фиксируясь на случайных предметах. — Почему ты так уверен? — помолчав, интересуется Сильвио. — Потому что я пытался победить своё тело с декабря девяносто второго. Сейчас весна девяносто пятого. Ни черта, кроме страданий, я не получил, — отвечает Марко. — Никакого результата. Чем больше способов я пробую, тем хуже. Теперь я даже ходить не могу. Пока у меня хоть одна нога осталась, Сильвио, надо остановиться. — И что ты будешь делать дальше? — Не знаю. Но точно знаю, что мне скоро тридцать один, и у меня нет шансов снова прийти в форму. — Марко… — Сильвио тяжело вздыхает. — Слушай, не пори горячку и заключи новый контракт с «Миланом». Ещё на два года. Плевать, что скажут люди. Может, тебе только кажется, что всё кончено, может, ещё появится шанс. — Нет, — твёрдо отвечает Марко. — Я не могу больше тянуть деньги из тебя, из «Милана». Чуда не будет. На хрена тебе футболист, который не играл целых два сезона и ещё чёрте сколько не будет играть? Что я смогу? На что я буду похож, насколько отстану от футбола за это время? Я ценю твою доброту и благодарю тебя за щедрость, но нет. Со мной покончено. Прости, что не оправдал твоих ожиданий. — Прекрати, ты успел превзойти их в десятки раз, — возражает Сильвио. — Дай подумать, как лучше поступить. Чем ты займёшься, если не футболом? — Не знаю, — Марко мотает головой, будто Сильвио может его увидеть. — Ещё не строил планов. Пока пытаюсь принять тот факт… что придётся уйти из «Милана». Это нелегко. «Ага, и хочу заставить его вникнуть в мои проблемы, а сам даже не спросил, как он, — запоздало доходит до Марко. — Впрочем, спрашивать про его настроение сейчас как-то неуместно, он пытается с уголовными делами справиться». — Да… понимаю, — вздыхает Сильвио. — Что ж, если ты уверен… — Если бы я мог играть, — тихо говорит Марко, — я играл бы только за «Милан». Одной надеждой на это и жил. Но я не могу больше бороться, правда. У меня нет сил. Всё. Сдаюсь. — Не нравится мне твой голос, — отмечает Сильвио. — Точно не хочешь, чтоб я приехал? — Хочу увидеть тебя, — признаётся Марко, — но не так. А как было тогда. Чтоб я был прежним, и ты тоже. Чтобы мы сидели у тебя в Аркоре на диване, смотрели телик, и дети твои вокруг носились. Наверное, это были мои лучшие дни. Очень скучаю по ним. И по тебе. — И я по тебе, — отзывается Сильвио. — Но как раньше — уже не будет. Теперь придётся привыкать к тому, каким всё стало. — Да, — шепчет Марко. Они друг друга поняли. — Обещай, что будешь жить. Чёрт. Вот этого ван Бастен как раз и не собирался ему гарантировать — он сам ещё не решил, хочет ли остаться на этом свете, но если Сильвио настаивает… Наверное, и в самом деле будет несправедливо заставлять его сейчас ещё и хоронить любимого игрока. — Ну хорошо, — отзывается Марко, будто делает ему большое одолжение. — Ладно. Попробую. — Обещай, — настаивает он. — Обещаю, — уступает Марко. — Могу поклясться, если хочешь. — Не надо. Я тебе верю. — Спасибо, — помолчав, говорит Марко. — Это для меня много значит. — Обсудим всё подробнее при встрече, — добавляет Сильвио. — Не думай, что так легко от меня избавишься. И кладёт трубку. Обиделся. Но, наверное, скоро остынет. Теперь он тоже знает: иногда необходимо сдаться, чтобы сохранить жизнь и рассудок себе и близким.

***

Милан, 18 августа 1995 «Сан-Сиро» переполнен, кажется, здесь куда больше людей, чем восемьдесят тысяч — такова его предельная вместимость. Выходя на поле вместе с игроками, Марко обводит взглядом трибуны, читает баннеры, вывешенные болельщиками. Они старались, рисовали, роняя слёзы на полотнища. Надо оценить. Много трогательных слов. Нужно как-то поблагодарить их — Марко поднимает руки над головой, аплодирует своим фанатам. Их овации оглушают: все вскочили, как только он появился на газоне, все хлопают ему. Многие плачут. Даже Капелло, которого Марко считал непробиваемым, отвернулся и сделал вид, будто ему что-то в глаз попало, когда Марко прошёл мимо скамейки запасных. Кажется, Марко тут самый спокойный. Собранный и хладнокровный, как всегда. Он не знает, как себя правильно вести в такой ситуации. Он словно присутствует на своих похоронах и вынужден нести собственный гроб — своё тело, в котором покоится прежний ван Бастен. Тот, который был футболистом. Который провёл в «Милане» восемь лучших лет своей жизни. Так дико, так неправильно выходить на родной газон любимого «Сан-Сиро» в обычной одежде — джинсах, розовой рубашке, коричневой вельветовой куртке. Смотреть на команду, которая стоит в центральном круге, облачённая в красно-чёрную форму, и понимать, что в этот самый момент ты перестаёшь быть одним из них. А они — почётный караул на траурной церемонии прощания с великим игроком, которого больше нет. Хочется упасть на газон, зарыться лицом в траву, вцепиться изо всех сил и завыть. Это всё принадлежало Марко. Это был его мир. Это была его жизнь. Теперь она закончена. Но Марко не может себе позволить такой роскоши. Никто не должен знать, что творится у него в душе, какие мысли он думает, обводя взглядом трибуны, хлопая фанатам. Кажется, он и в самом деле мёртв. Ничем другим он не может объяснить, что сейчас, идя по полю без костылей, на своих двоих, он не ощущает, как взрывается от боли его лодыжка. Само собой, он принял ударную дозу препаратов, чтобы не выглядеть жалким, ковыляя на костылях, и полагал, что ему придётся поплатиться за это страданиями, которые нужно будет тупо вытерпеть. Но боли нет. Вообще ничего нет. Преодолев десять, двадцать, тридцать метров, Марко понимает, что в таком темпе круг, который он должен пройти по стадиону, станет бесконечным, и переходит на бег — щадящий, лёгкий бег трусцой. И тоже ничего не чувствует. Просто бежит по газону «Сан-Сиро», словно погрузившись в транс. Но скорбь собравшихся на стадионе, чтобы попрощаться с ним, их горе, их печаль наполняют Марко эмоциями куда более мучительными, чем физическая боль. Он никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким и потерянным. Это несправедливо. Так не должно быть. Он должен стоять там, в центральном круге, и ждать стартового свистка, чтобы броситься в бой. Он столько не успел сделать, столько голов не успел забить, столько трофеев не успел выиграть — как для «Милана», так и лично для себя. Наверное, так и напишут в газетах: «Оставил позади себя большое будущее». Завтра опубликуют статьи, похожие на некрологи, подведут итоги его карьеры. Какие, к чертям, итоги? Почему так рано? Почему сейчас, ведь он так мало сделал! Он планировал выступать за «Милан» до конца тысячелетия как минимум! Лучше бы кирпич на голову упал, ей-богу. Лежал бы в гробу без мыслей, без эмоций и не скорбел бы о себе самом. Хочется остановиться и закричать — да что за хрень, ребят, зачем мы всё это устроили, кому от этого легче? — но Марко знает, что его никто не услышит за шумом оваций восьмидесяти тысяч собравшихся здесь тифози. А это станет ясным подтверждением того, что его больше нет. Теперь он лишь призрак великого футболиста ван Бастена.       Едва Марко покидает поле, оставив его тем, кто ещё может играть, и возвращается в подтрибунные помещения, заканчивается магия, которой с ним поделился родной стадион. Сразу вгрызается в лодыжку знакомая боль, накатывает усталость, будто он прошёл без отдыха километров десять, а не сделал круг по газону «Сан-Сиро». А главное — теперь он совсем не понимает, как и что делать дальше. Чего ради. Зачем. У него больше нет цели, нет смысла. Он — просто воспоминание о том Марко, которого называли лучшим игроком в мире. Марко приходится опереться на стену, иначе он упадёт и не сможет подняться. Окидывая взглядом тех, кто столпился вокруг, он ищет человека, которому отдал свои костыли, — на всякий случай привёз их, мало ли, вдруг понадобятся. Кажется, сейчас именно такой момент. Сначала он видит, собственно, костыли. А потом обращает внимание на того, кто их держит. Эээ, он оставлял их другому человеку, но это уже не имеет значения. — О господи, — выдыхает Марко. Сильвио молча пихает его костыли в руки своему телохранителю и подходит к Марко, чтобы обнять. Вот так, без слов, без прочей мишуры. — Не знал, что ты здесь, — шепчет Марко, вцепившись в его плечи. — Думал, я не приеду? — спрашивает он, гладя спину Марко. — И меня не будет с тобой в такой момент? Марко о нём вообще не думал, честно говоря. Он был полностью погружён в себя — в свою тоску, в свои страдания. — Поехали отсюда, — говорит Сильвио, отстранившись. — Ко мне, в Аркоре. — А матч? — слабо возражает Марко. Ведь сейчас начнётся первая игра нового сезона. — Никого не хочу видеть, — морщится Сильвио, — и не хочу, чтобы кто-то видел меня. Идём. Марко остаётся только послушаться. Ему бы и в голову не взбрело сопротивляться.       После шумного, ревущего «Сан-Сиро» тут оглушительно тихо. Сильвио приоткрыл окно. Пахнет спокойным августовским вечером, в саду поют птицы, где-то лает собака — наверное, дети Сильвио с ней гуляют. — Ты этого не застал, — негромко говорит Сильвио, поглаживая лицо Марко. — Ещё до твоего появления было. Когда я только купил «Милан», мы устроили шикарную презентацию клуба. Игроки прибыли на стадион на вертолётах, под Вагнера — «Полёт валькирий». Как у Копполы в его фильме «Апокалипсис сегодня». Было чертовски эффектно, публика визжала от восторга… — Нам видео показывали, — шепчет Марко, прикрыв глаза. — На «Миланелло». Когда мы впервые приехали на базу, и нам Галлиани объяснял, где мы очутились… — Это всё равно не то, — усмехается Сильвио. — Жаль, что тебя там не было. Всего лет десять прошло, а кажется — целая жизнь. Как ты? — Он проводит пальцами по щеке Марко. — Тебе удобно? — Удобнее не бывало, — заверяет Марко, подставляя лицо его прикосновениям. Они расположились в просторном кабинете Сильвио. Марко никогда не видел здесь такого порядка, тут был вечный хаос. Наверное, Сильвио успокаивал нервы, перебирая и систематизируя свои бумаги, награды, подарки, а может, перепрятывал конфиденциальные документы на случай обыска. Вон на том стеллаже, около которого стоят костыли Марко, красуется «Эмми», американская телевизионная премия, полученная Сильвио в девяносто втором. Кажется, на другую полку перекочевала… Марко лежит на большом диване, вытянув ноги, устроив голову на коленях Сильвио. Такого интима между ними раньше не бывало, но Сильвио настоял, чтобы Марко лёг, расслабился и был к нему поближе. Что ж. Года три назад Марко пищал бы от восторга и умирал бы от возбуждения. Сейчас всё иначе, совсем другие эмоции. Прежде всего ему тепло, хорошо и спокойно, потому что Сильвио рядом, потому что Марко слушает его голос, чувствует, как Сильвио дотрагивается до его лица, его волос, и, как раньше, заряжается от него жизненной силой. Так всегда было. Только теперь Марко не знает, зачем ему это. Что ему делать с энергией, которую переливает в него Сильвио своими уверенными, спокойными, нежными прикосновениями. — Очень болит? — спрашивает он, кивнув на ногу Марко. — Могу вызвать медика, укол сделает. — Не надо, — отзывается Марко, глядя на него. Короткое премьерство его заметно вымотало, но всё равно выглядит он куда моложе своих лет. — Терпимо. С тобой мне легче. — Прости, что меня не было рядом, когда я был тебе нужен. — Да ладно, — вздыхает Марко, прижавшись щекой к его ладони. — Я и не думал сердиться. У тебя были уважительные причины. И потом… я сам не хотел никого видеть. И чтоб меня видели таким. Если бы совсем помирал, то, наверное, позвонил бы тебе… сказал бы — приходи, хоть попрощаемся. — Да ты всё время так делаешь, когда тебе больно. Сворачиваешься в клубок и вроде не хочешь, чтоб к тебе приближались, — а сам ждёшь, что обо всём догадаются, найдут и спасут. — Как ты меня спасёшь теперь… — возражает Марко, погладив его запястье. — Уже не получится, всё. — Ты жив, это главное. — И во что я превратился? Сильвио, вздохнув, сжимает его ладонь в своей: — Когда думал, покупать тебя или нет, мои люди приготовили кассету — на ней было записано тридцать шесть твоих голов. — Сколько посмотрел? — интересуется Марко. — Четырнадцать. Словно в насмешку, всплыло счастливое число Кройфа. — И ты решил, что каждым своим движением я говорю, как хочу тебе принадлежать, — шепчет Марко, вспомнив, какими словами Сильвио обычно описывает встречу со своей первой женой: «Весь её силуэт говорил — возьми меня». — А что, я ошибался? — Нет, — признаётся Марко. Их пальцы переплетаются. — Так было. Ты был нужен мне, хоть я ещё тебя не знал — да и сейчас не знаю. Кройф говорил — я никогда не пойму, как ты мыслишь, что у тебя на уме. Он был прав. Но я тебе верю. Только тебе и верю теперь. У Марко ничего не осталось, кроме семьи, для которой он стал обузой, — и Сильвио, которого он ранее тоже записал в перечень потерь. Но столь синхронный крах стал сблизил их. Они оба всё поставили на карту — и всё проиграли. Марко бился за право защищать цвета «Милана» — и превратился в неходячую развалину. Сильвио сражался за то будущее своей страны, которое считал правильным, — и получил унижение перед всем миром, отставку да уголовные дела в придачу. Оба сделали всё, что могли, оба выложились на все сто, оба рискнули, совершили ошибки — каждый на своём поле. И, раз Сильвио забрал Марко с «Сан-Сиро», чтоб привезти в Аркоре, их отношения для него всё ещё что-то значат. — Никто не отнимает у тебя «Милан», — напоминает Марко, глядя ему в глаза. — Найдёшь новых звёзд, соберёшь новую команду, всех победишь, выиграешь всё, что можно и нельзя. — Без тебя «Милан» будет совсем не тем клубом, которым я хотел управлять, — говорит Сильвио, поглаживая большим пальцем его ладонь. — Ты был воплощением того футбола, о котором я мечтал. — Если бы я мог оставаться им вечно. — Так ты останешься, Марко. Для всего мира. Даже если ты не достигнешь новых высот, те, которые уже покорил, никуда от тебя не денутся. «Высоты. Какие-то абстрактные высоты, — думает Марко, чуть шевельнув правой ногой и убедившись, что делать этого не стоит, более удобного положения не найти, а вот спровоцировать небольшой разрыв бомбы в лодыжке вполне реально. — Покорил ли я конкретного тебя? Теперь только это имеет значение». — Знаешь, вспомнил, как мы с тобой на аквабайке катались, — тихо говорит Марко, — там, у берегов Сардинии. — Было весело, — усмехается Сильвио. — Ага, особенно когда байк заглох намертво, — напоминает Марко. — И мы с тобой болтались, как идиоты, далеко уже ушли, да ещё и без ракетницы. Сначала смеялись, а потом как-то не по себе стало. Ты меня успокаивал и говорил, что нас обязательно найдут. Так и дрейфовали, пока нас не хватились. — Но всё кончилось хорошо. — Вот и сейчас мы в таком же дурацком положении. — Марко стискивает крепче его ладонь. — На аквабайке, у которого мотор сдох, в открытом море. Я не знаю, что дальше будет, придёт ли помощь. Только вот смеяться что-то не тянет. — Ты сказал, что веришь мне. — И это правда. — Марко подносит к губам его ладонь. Раньше это было прямо событием, а теперь… просто факт, просто данность, вот, он целует руку Сильвио, да, потому что его чувства к Сильвио остались прежними — но теперь непонятно, кто такой тот Марко, который их испытывает. — Значит, я смогу тебе помочь, — уверенно заявляет Сильвио, — и вылечить тебя. — Зачем? — спрашивает Марко. — Мне почти тридцать один, я уже не буду добывать для тебя престижные трофеи, забивать эффектные голы. Я не способен делать то, благодаря чему вообще рядом с тобой оказался. И компаньон для вечеринок теперь из меня никудышный. На хрен я тебе такой нужен? — То есть, ты считаешь, я не умею быть благодарным? — оскорбляется Сильвио. — Что я могу только использовать тебя? Ну, Марко, не знаю, как ты, а я воспринимал нашу дружбу совсем иначе. — Я… надеялся, — подбирает нужное слово Марко, — но боялся ошибиться. Скажи уж как есть, назови вещи своими именами, чтобы у меня не было шансов понять неправильно и вообразить что-то большее. — Пусть ты уже не сможешь играть, — говорит Сильвио, глядя на него, — но снова будешь ходить. И жить нормальной жизнью. Это я тебе обещаю. А об остальном поговорим потом. — Но ты ведь даже не знаешь, что со мной, — возражает Марко. — А если это рак костей или какая-то неведомая хрень, от которой не излечиваются. — Успокойся, нет у тебя никакого рака. Я говорил со всеми твоими врачами, с твоим Тедом, даже с тем… как там этого аура-практика? Берт? — Эээ, да. — Марко немного растерялся. — И что? — И то. Конечно, случай сложный, может статься, эту болезнь назовут в твою честь, — усмехается Сильвио, — но, если мы ставим задачу просто вернуть тебе способность ходить и не умирать от боли — а не бегать по полю и забивать голы — появляется много других опций. Ничего себе, как Сильвио включился в его ситуацию. Наверное, хочет отвлечься от мрачных мыслей о собственном провале — вот и решил разобраться с Марко, поделать добрые дела, карму подлатать. И когда он впрягается, это выглядит гораздо более искренне, чем неожиданные звонки Кройфа весной. — Сейчас не буду грузить, — успокаивает Сильвио, заметив, как Марко напрягся. — Мы сюда приехали побыть в тишине и подпитаться энергией этого дома. — Да, — отзывается Марко. — Ты прав. Я страшно скучал и по тебе, и по Аркоре. — Можешь приезжать сюда, когда захочешь. Марко, улыбнувшись, кивает. Сильвио мягко перебирает его волосы, гладит его ладонь. Кажется, неумолкающая боль отступает, превращается из острых клыков, глодающих ногу Марко, в старый, затупившийся капкан, который болтается на его лодыжке чёрте сколько и уже почти не беспокоит. Забавно. Аура-практик Берт, учивший Марко дыхательным упражнениям, не раз говорил, что Марко надо отпустить ситуацию, перестать пытаться всё контролировать и упираться. Научиться быть более податливым, высвободить «женскую» сторону своей природы. Тогда из тела уйдёт напряжение, а с ним исчезнет и боль. Марко старался следовать его советам, но совсем не уверен, что преуспел. Так вот в чём дело. Эта «женская» натура Марко пробуждается, только когда рядом тот, кому он абсолютно доверяет. С кем привык быть послушным, мягким, ведомым. Наверное, именно поэтому он чувствует себя лучше рядом с Сильвио. Значит, нужно оставаться возле него, пока это возможно. И очень хочется ему верить. Больше некому.