Разговоры с самим собой
23 ноября 2020 г., 01:07
Мама буквально выгнала ее из дома веником, а потом закрыла дверь, и даже окно в ее комнате захлопнула прямо у нее перед носом, когда она попыталась влезть по дереву, что под этим самым окном росло, к себе.
Лили была возмущена до глубины души. Возможно, головой она и понимала, что мама, в общем-то, права, и выйти прогуляться ей не просто не помешает, а необходимо, вот только все ее естество этому противилось. Эванс радовалась, что не встречала по дороге никаких знакомых, потому что общаться с людьми ей сейчас хотелось меньше всего. Спрятав надутое, недовольное и, к тому же еще, заплаканное лицо под большими полями соломенной шляпы, украшенной огромным белым бантом, которую на нее так же надела Роза, ссылаясь на то, что на улице печет солнце, девушка бесцельно бродила по окрестностям.
Разобрав сундук, Лили решила вклеить в альбом фотографии с этого года. Их было меньше, чем обычно. Раньше среди снимков было очень много случайных кадров без людей: какие-то пейзажи, которые они заставали со Снейпом на прогулках, случайные симпатичные натюрморты, которые получались на рабочем столе у Северуса, да и фотографий самого Северуса было не мало. Под правильным ракурсом на фото очень хорошо раскрывалась его индивидуальная красота, заклейменная Мародерами и придирчивыми чистокровными девчонками уродством, но даже Мэри признавала, что внешне Снейп очень интересен, и именно она научила Лили, как показать это не только на ее рисунках, но и на фотографиях.
Северус фотографироваться не любил, но если его просила Лили, то после длительных уговоров всегда соглашался, и добрая половина всех фотографий в альбоме отводилась на совместные снимки. Много ее собственных фото он сделал сам, и на них она всегда получалась хорошо, даже если снимок был сделан в момент, когда Лили, растрепанная спросонья стояла в пижаме на кухне и кусала целый торт, измазавшись вся в шоколадном креме. На нее нахлынуло столько воспоминаний, что ей стало совсем дурно. Помимо того, что она выплакала в очередной раз все, что смогла, ее еще и весь вечер преследовали головная боль и тошнота.
Косые взгляды мамы и старшей сестры Лили предпочла проигнорировать. В конце концов, они ведь просто переживают за нее. Ну, мама так точно, а применимо к Петунии эта версия сомнительна, но все же…
Девушка, сама не ведая, какими путями, приплелась на старую детскую площадку.
Года четыре назад в их маленьком районе построили новую площадку, и сюда водить детей перестали, а немногочисленные обитатели близлежащих домов особенно не заботились о ее внешнем виде. Потрескавшаяся краска на турниках и скамейках, перекошенная песочница, обломанные доски забора, и все это заросло травой и кустарниками… жалкое зрелище. А ведь они с Туни очень любили играть тут в детстве.
Рыжая была так поглощена разглядыванием обветшалой обстановки, что не сразу уловила едва слышный скрип цепочек качелей. Она подняла глаза и застыла на месте.
На качелях, уставившись в книгу, сидел Северус. Парень чуть-чуть раскачивал себя упертой в землю ногой, задумчиво покусывая губы. Эванс едва не ойкнула от удивления, заметив его чистые волосы. Она привыкла, к тому, что Снейп не считал целесообразным каждодневное мытье головы для себя, потому что его волосы все равно уже к концу дня превращались в сальные патлы, а если варил зелья, то хватало вообще получаса.
Лили хотела развернуться и уйти, пока он ее не заметил, но ноги не слушались.
Северус поднял глаза от книги на нее. Он улыбнулся.
— Милая шляпка. Тебе к лицу, — Снейп вновь уткнулся взглядом в книжку.
Лили не могла понять собственных ощущений. Ее вновь захлестнули обида и злость, но между тем она четко чувствовала пробивавшуюся сквозь них радость от встречи с ним, и жуткое волнение, и неловкость от того, что в сознании всплыли ее вчерашние фантазии. Но злости и обиды определенно было гораздо больше всего остального, и не только на него, но и на саму себя. Она не только была оскорблена им в тот день, она ведь и сама провалилась как друг и как префект, но… но называть ее грязнокровкой, а потом рассчитывать, что она вот так запросто простит?
— Все в порядке? — Северус, не понимая, чего она застыла, осмотрелся вокруг себя.
— А разве может быть не все в порядке у поганой грязнокровки? — ощетинилась в ответ рыжая, проходя на площадку. Она села на соседние качели.
— Лили, не называй себя так, — он закрыл книгу и хотел было коснуться ее руки, но Эванс демонстративно одернула ладонь.
— Это ты меня так назвал, — в зеленых глазах блеснули слезы, совсем как в тот самый момент на озере, и она отвернулась.
— Я не хотел, клянусь, — Северус сел на корточки перед ней, стараясь заглянуть в лицо, которое так удачно было спрятано под полями шляпы. — Прости меня. Я очень сожалею о том, что сказал это, Лили, я так не думаю. Ты же знаешь, что для меня это никогда не играло роли. Мы столько лет дружили. Просто я…
— Столько лет дружили, роли не играло, а в итоге ты все равно меня так назвал! — выпалила Эванс. — Знаешь, что люди обычно говорят в гневе? То, что чаще всего не могут сказать в спокойном состоянии, потому что понимают, к чему это приведет. А значит у тебя регулярно в голове крутилась мысль о том, что я никто иная, как поганая грязнокровка! — она резко встала, и парень от неожиданности сел на землю.
— Ты… да ты меня даже услышать не хочешь! Я как будто сам с собой разговариваю! — он поспешил подняться. — Почему ты меня даже выслушать не хочешь?
— Я уже услышала все, что мне было нужно! — всхлипнула Лили. — Спасибо, мне хватило!
— Да ты!.. Да ты же сама смеялась! Вместе с ними! Думала, я не замечу той мерзкой ухмылки?! Небось весь год надо мной вместе с Поттером потешалась!
— Что? Северус, да я никогда не!.. — Эванс ужаснулась.
Как он вообще мог такое подумать?! Его взгляд был полон отчаяния и какой-то бессильной, вымученной ненависти, и неужели эта ненависть адресована ей?
— Что никогда «не»? Я тоже слышал и видел достаточно, Лили! Да ты весь год меня избегала! Странно, что у тебя вообще в этот раз кликнул мозг, что надо пойти против Мародеров и что-то сделать! Что-то ты не рванулась так активно им препятствовать, как тогда мешала Мальсиберу дать Петтигрю заслуженных тумаков!
— Не перекладывай на меня вину за свое поведение и дружбу с этим конченым мерзавцем!
— Не веди себя как последняя лицемерка!
— Да лучше бы… да лучше бы я никогда с тобой вообще не дружила! — выкрикнула девушка и, оттолкнув от себя Снейпа, убежала с площадки.
Лили бежала, не оборачиваясь. Она была уверена, что Северус за ней не побежит. Зачем? Они сказали друг другу все. Теперь уж точно все. Вот если он так переживал весь этот год, то мог бы приложить чуть больше усилий, включить свои мозги и понять, на что она ему намекала! Да что там ее намеки, прошлым летом она сказала об этом ему прямым текстом, а теперь она еще лицемерка, и она сама виновата в том, что он оскорбил ее?! Да как он вообще смеет?!
В очередной раз вытирая застилавшие глаза слезы, рыжая споткнулась и упала. Она села на асфальте и в голос разревелась.
***
«Однажды ты встретишь женщину, которая заставит тебя заплакать, и тогда ты меня поймешь.» — сказал ему когда-то во время очередного обсуждения проблемы его личной жизни Дэнис. — «Любовь штука, конечно, хорошая, да только в ней нужно уметь точно попасть в цель, а у многих, как у меня, всего одна попытка, и я ее истратил. Больше не могу, да и не хочу совсем.» Северус заламывал свои длинные пальцы, озираясь по сторонам. На кладбище никого не было. Конечно, в такую-то жару сами усопшие бы не одобрили, чтобы их живые близкие выходили из дома в это пекло, даже чтобы почтить их память и привести в порядок могилы. Только его снова знобит так, что он в свитере мерзнет. Снейпа всегда напрягали люди, на полном серьезе ведшие беседы с могильными камнями. В детстве ему вообще это казалось абсолютно безумным. Вот стоит человек, и говорит то ли с пустотой перед собой, то ли действительно обращаясь к плите или урне с прахом, да еще и зачастую плачет. Мама часто брала его маленького с собой на могилу своих родителей, еще до того, как отец начал беспробудно бухать, и она не была ограничена по всем фронтам, и для него это было самым странным зрелищем из всех. Она разговаривала с покойной матерью и отцом, задавала вопросы и просила помощи, а Северус молча недоумевал в стороне. — Как ты, дядя Дэн? Я надеюсь, тебе лучше, чем нам, — прошептал парень, кладя букет из полевых ромашек на могилу. — Я скучаю. Знаешь, если бы ты был сейчас жив, ты бы, наверное, был единственным, кому бы я смог рассказать. Я не хочу грузить маму своими проблемами, да и она никогда не одобряла моей дружбы с Лили, я не думаю, что она сможет меня понять. Дэнис Диккинсон был рядом с их семьей, сколько Северус себя помнил. Он был лучшим другом отца, они росли в соседних дворах, вместе учились, вместе пошли на службу в армию. Ни сам Дэн, ни мама, ни отец не распространялись о своих молодых годах, да и Снейп все не находил подходящего момента поинтересоваться об этом, но тот минимум информации, что имелся, давал не мало пищи для размышлений. Хотя ответить на вопрос, почему дядя Дэн всю жизнь приглядывал за непутевым Тобиасом, его бедной женой и сыном, все равно не мог. Своей семьи у него никогда не было, и Северус в принципе не слышал никогда, чтобы Дэн был с кем-то в отношениях. Хотя народу в Коукворте жило на первый взгляд довольно много, на самом деле все друг друга знали, и пропустить того, чтобы сын Диккинсонов обзавелся спутницей, городские сплетники бы себе не позволили. Северус спрашивал об этом в прошлом году, но Дэнис тогда лишь загадочно ухмыльнулся и достал из кармана серебряный медальон в форме половинки сердца. На нем была выгровированна часть рисунка — половина головы лани и три буквы «все». У кого вторая половина медальона рассказывать он отказался. Когда чуть меньше полугода назад он повесился, это стало ударом и потрясением как для старшего Снейпа, так и для младшего. Северус хорошо помнил, как, судорожно сжимая пальцами лист, перечитывал одни и те же строчки из письма не меньше десятка раз прежде, чем даже просто попытаться вникнуть в смысл написанного, а поверить в это он вовсе смог только неделю назад, когда собственными глазами увидел могилу. Отец же после этого резко снизил количество потребляемого алкоголя, во что Северус тоже долго не верил, перечитывая мамины письма. Дэнис помогал им, чем мог. Он часто приводил домой напившегося до невменяемости Тобиаса, заглядывая в гости, всегда старался помочь Эйлин. Северус себя ловил на мысли, что, вероятно, именно так должен выглядеть вечер нормальной семьи, как когда Диккинсон помогал его маме готовить из принесенных им продуктов ужин, при этом своими шутками и историями заставляя ее смеяться так искренне и звонко, что скажи кому из посторонних — никто бы не поверил, что вечно печальная и загруженная миссис Снейп способна так смеяться. Дэнис возился много и с самим Северусом. Наверное, никто не знал никогда о нем столько, сколько Дэн. О своей работе Диккинсон не любил распространяться на столько же, насколько не любил обсуждать свою личную жизнь. Мама говорила, что после военной службы он наконец-то занялся тем, чем всегда хотел заниматься — наукой, но никогда ничего не уточняла. Возможно, от того, что сама особо в маггловских науках не разбиралась, и объяснения Дэниса представляли для нее дремучий лес. Северусу же занятные лекции Дэна нравились: смотреть на мир с точки зрения магглов, которые абсолютно все пытались объяснить закономерностями цифр и логикой, порой так сильно не достававшей в волшебном мире, было для него довольно занимательно. Но Северус никогда не замечал того, чтобы Дэн был несчастен в своем одиночестве. Диккинсон им наслаждался и всегда говорил, что на самом деле в такой жизни много своих плюсов. — Я такой идиот, дядя Дэн, — парень потер глаза, которые предательски жгло. — Я… так бездарно ее потерял, но… да, черт возьми, почему я всегда сам во всем виноват?! Почему я должен представлять из себя просто что-то невообразимо правильное? Почему именно ко мне она предъявляет такие высокие требования, когда сама она вся состоит из сплошных противоречий? Все вокруг могут вести себя как хотят и оставаться хорошими людьми, но я! я всегда должен быть идеален, чтобы быть ее другом! А я так не могу. Я другой. И она ведь знает об этом. Так почему она так со мной?.. Неужели я правда это все заслужил, — он поднял голову, устремив взгляд в ослепляющее голубое небо, часто моргая, чувствуя, как слезинки медленно скатываются с уголков глаз. — Почему она такая… такая Лили? Я понимаю, что я виноват, я поступил отвратительно, я ненавижу себя за это, и понимаю, что ее ненависть справедлива, но… почему она не хочет даже просто меня выслушать? — Северус тихо всхлипнул, закрывая лицо ладонями и опускаясь на корточки. — Что случилось с той Лили, с которой мы когда-то были такими близкими друзьями? Которая принимала меня? — Просто та Лили выросла. Период юношеского максимализма. Вы оба сейчас будете кидаться в крайности, не понимая того, что нельзя просто заставить человека измениться по щелчку пальцев, и уж тем более слепить из него какие-то ваши собственные надуманные идеалы. Любые отношения базируются прежде всего на принятии друг друга со всеми недостатками и тщательной кропотливой работой над ними в дальнейшим. Если вы не поймете этого сейчас, то когда поймете — будет уже поздно, — подытожил мужчина, закуривая. — И ты, что, — после долгих пары минут молчания, проведенных в состоянии, близком к шоку, всхлипнув, спросил Северус. — Даже не назовешь меня развозящей сопли бабой, или что-то вроде того? — А надо? Если хочешь — могу, конечно, только какой в этом смысл? Реветь то ты от этого не перестанешь, еще больше нюни распустишь и к мамке на титьки плакаться побежишь, — сказал старший Снейп, затягиваясь сигаретой. — А оно кому надо? Ни тебе, ни ей, ни мне. — А нет, все в норме. Я то уж думал, чудо случилось, — пробурчал парень, уставившись на могилу. — И ты превратился в нормального человека. — Пацан, ты по мозгам давно не получал? — в голосе мужчины послышались угрожающие нотки. Он замахнулся, и Северус зажмурился, спрятав голову на коленях, готовясь получить хорошую затрещину, но вместо этого почувствовал, как отец потрепал его по волосам. Грубо и небрежно, но все же ужасно неожиданно для него. — Весь ты в мать свою. А ведь она мне всегда хамила. За это и получала. Ты ведь, наверное, не представляешь, какой она язвой может быть. Ох, сколько шуток у нас с Диккинсоном было об этом, она ведь в молодости точно ядовитая змеюка была. На язык острая, а говорила иной раз, как ядом плевалась. Один раз по Дэну так прошлась, — он кивнул на могильную плиту. — Что тот неделю отойти не мог, все возмущался и планы мести строил. Вновь повисла тишина. Северус обдумывал слова отца о юношеском максимализме. Возможно, в чем-то Тобиас действительно был, как ни странно, прав, но младший Снейп этого принять просто не мог. Ну не тот человек его отец, от которого ожидаешь глубокомысленных поучительных речей о подростковой психологии и об отношениях между мужчиной и женщиной. В особенности об отношениях между мужчиной и женщиной. Он вообще последний человек, от кого Северус хотел бы слушать какие-либо советы или нравоучения. Полгода назад с бутылкой завязал, а уже сына, которого до сих пор игнорирует, поучать жизни лезет… — Почему он это сделал? Не может же человек просто взять и на пустом месте в петлю полезть, — младший Снейп встал. — Ты прав, не может. Тем более такой, как Дэн. Он жизнь любил, какой бы она у него не была. Родителей своих очень любил, и он бы с ними никогда так не поступил. Слишком это жестоко — хоронить людям своего ребенка. Хотя… друг из меня в последние годы был крайне дерьмовый, так что, может быть я много просто не знал, но… нет. Не мог он сам этого сделать. — Ты думаешь, что его?.. — Нет. Я ничего не думаю. Дэнис Диккинсон повесился, — сказал, как отрезал Тобиас. — Как бы для нас это все не было прискорбно. Слушай, а вот ты мне скажи, как выглядела лавка, когда ты очнулся? — Да там все перевернуто было вверх дном, стеллажи раскурочили зачем-то… мы еще с Дрейком недоумевали, зачем надо было все разворотить, если деньги в кассе у прилавка, считай, у самого входа? — Хм, может они решили, что у Диккинсонов там тайник где-то? — Не знаю, может быть, — пожал плечами парень. — Не хочу об этом думать, у меня голова все еще болит периодически. Неужели между ними сейчас состоялся нормальный диалог? Пусть по интонациям и ощущениям не похожий на диалог отца и сына, но, по крайней мере, похожий на адекватный диалог двух людей. Удивительное событие. Дядя Дэн даже после смерти умудрился помочь их семье.***
Лили не просто плакала, а выла, протяжно и надрывно, уткнувшись в подушку. Ей было так плохо, что она бы вовсе предпочла кричать, но это казалось ей уж слишком экспрессивным действием, когда дома сестра и мама. Девушка хотела бы сейчас действительно вычеркнуть из своей жизни Северуса Снейпа и все, что было с ним связано. Как мог он так с ней поступать? Разве она заслужила такого отношения, просто потому что хотела уберечь его от дурной компании и неправильного пути? Она никогда не желала Северусу зла, она, черт возьми, любит его! Всем своим глупым дурным сердцем любит! А он с ней вот так?! Непроходимый идиот этот Северус! Ну почему же именно он стал для нее таким дорогим и нужным? — Ну за что ты так со мной, Сев? — всхлипнула рыжая, сворачиваясь калачиком и содрогаясь всем телом в рыданиях. — Ну за что? — она обняла себя и вновь громко заревела. В дверь постучали, но Эванс проигнорировала, только замолчала, еще сильнее сжимаясь. — Лили, немедленно открой! Лили! — женщина безбожно колотила в дверь так, что та тряслась. — Лили Роза Эванс, немедленно открой дверь, иначе когда ты выйдешь я тебе такое устрою!.. Встав на трясущиеся ноги, девушка добралась до двери и открыла ее. — Боже, детка, что случилось?! — Роза испуганно посмотрела на дочь и кинулась к ней, крепко прижимая к себе. — Маленькая моя, что с тобой? — Мамочка, мне так плохо… — прошептала Лили, уткнувшись носом в шею женщины. Полтора часа ушло у Миссис Эванс на то, чтобы привести дочь в адекватное состояние. Она напоила ее успокоительным, а затем долго отпаивала чаем, обнимала, гладила по волосам и шептала утешительные слова, пока девушка совсем не успокоилась. Они сидели в гостиной. Лили неохотно ела свои конфеты, все еще шмыгая носом, запивала их крепким чаем и время от времени как-то непроизвольно, по инерции всхлипывала. Роза задумчиво глядела на дочь, закинув ногу на ногу, покусывая нижнюю губу. Наверное, размышляла о причинах ее истерики — решила младшая Эванс, совершенно не представляя, как в такой ситуации можно теперь начинать разговор. — Лили, дело в Северусе? — спросила женщина. — Да, — не видя смысла отпираться, честно призналась Эванс. — Ты беременна? — Что?! — она чуть не выронила кружку с чаем из рук. — Да как тебе это вообще в голову пришло, мама?! Да мы с ним… даже не целовались никогда ни разу! Как ты вообще додумалась до такого? — А что мне было думать? — всплеснула руками Роза. — Ты себя дурно чувствуешь, не выходишь из комнаты, постоянно плачешь, вы друг друга избегаете, какие еще у меня могут возникнуть мысли? Слава Богу, что это лишь мое абсурдное предположение! — женщина облегченно вздохнула. Несколько минут они сидели молча, а затем миссис Эванс вдруг забралась на диван с ногами, беря из миски с журнального столика конфету и, опираясь локтем на диван и подперев кулаком щеку, уставилась на Лили. — Ну, давай, выкладывай, что у вас там случилось. Девушка тяжело вздохнула. В конце концов, может, если она с кем-то поделится, ей станет легче? Она рассказала матери обо всем, начиная с событий лета прошлого года, когда впервые поставила Северуса перед выбором: она или слизеринцы. Обелять и выгораживать Снейпа ей сейчас не хотелось, и все же, младшая Эванс непроизвольно ловила себя на том, что мысль о занятии Северусом темными искусствами от нее бесконечно ускользает вместе с другими фактами, которые могли бы как-то испортить ему репутацию в глазах ее мамы. Женщина внимательно слушала и кивала. Когда Лили закончила, они вновь замолчали, теперь надолго. — Знаешь, милая… — наконец заговорила Роза. — Я тебя понимаю, понимаю позицию которую ты заняла, и во всем тебя поддерживаю. Ты не обязана его прощать, ни в коем разе, если ты не считаешь это нужным. Ни из жалости, ни из чувства ответственности, потому что ты долго была его единственным другом. Но. Если ты действительно так сильно дорожишь им, то, может быть, тебе стоит попытаться его услышать? Понимаешь, я же вижу, что тебе очень больно и обидно, но так же я вижу, что ты переживаешь не только из-за своей ущемленной гордости, но и за него, а значит, он отнюдь не безразличен тебе настолько, чтобы из-за произошедшего его вычеркнуть навсегда из жизни, даже не дав шанса объясниться. — Да разве такое можно как-то объяснить, мам? — выпалила Лили. — Ну… я думаю, что да. Знаешь, в свое время меня тоже дразнили в школе, и это было ужасно. Когда ты один против толпы — это очень страшно, милая. Приходиться ощетиниться, показывать зубы, но не все это умеют, не все могут, не все понимают, как, и иногда от этого становится еще хуже. Тогда приходится учиться терпеть и существовать со своими врагами. Внутри тебя копится боль, обида, агрессия. Я понимаю тебя, но и его я тоже понимаю, и могу представить, как этот год ему было особенно сильно тяжело без тебя. То, что он назвал тебя так там у озера, совсем не значит, что он действительно так считает. Может быть он просто не хотел показаться слабым и прежде всего тебе, а не всем вокруг? Ты ведь выступила против этих мерзких хулиганов, чтобы защитить его, потому что он сам оказался недостаточно силен, чтобы дать отпор. Ты думаешь, он понял тогда в таком состоянии, что ты правда хочешь ему помочь, что не было бы ничего унизительного в том, чтобы принять твою помощь? Понимаешь, о чем я? — Не знаю. Нет, наверное, — честно призналась девушка. Разве можно посчитать унижением принятие помощи от своей подруги? И разве показывает его эта ситуация слабаком? Его оставили безоружным, сначала он чуть не захлебнулся мылом, а потом еще это публичное подвешивание за ноги без штанов… он же просто жертва обстоятельств, почему он посчитал, что он слабак, и что так грубо отвергнув ее помощь он будет казаться сильнее? Но кому? Ей? Это же просто бред… — Вот, что, милая, — Роза взяла из миски еще одну конфету. — Подумай над тем, что я сказала, и, все же поговори с ним. Дай ему описать ситуацию со своей стороны. Вам обоим от этого станет легче. Обещай, что подумаешь, хорошо, дорогая? — она обняла дочь и поцеловала ее в лоб. — Хорошо, ма, — Лили прижалась к женщине.
