Broken Like Me

На следующее утро Кагеяма проснулся от громкого веселого голоса: — Доброе утро, Кагеяма! Пора завтракать! Ты всё пропустишь, если не поторопишься. Ты же знаешь, что завтрак — самый важный прием пищи в течение дня! Мама всегда говорила Нацу, что она не выйдет из дома, пока не поест, и... Кагеяма, некогда пускающий слюни на подушку, сонно уставился на Хинату, не в силах понять, что вообще происходит в такую рань. Он застонал и натянул подушку на голову, чтобы не слышать непрекращающейся болтовни Хинаты. Видимо, после вчерашней ночи тот решил, что они достаточно близки. Внезапно Кагеяма вспомнил их ночные посиделки под луной и снова почувствовал легкий румянец. Он еще глубже зарылся лицом в подушку, не желая, чтобы Хината видел его покрасневшее лицо. Смекнув, что нужно сменить тактику, чтобы вытащить Кагеяму из постели, Хината обиженно пожаловался: — Ты же обещал, что первым делом пойдешь осматривать свою руку! Знаешь, я проснулся очень взволнованным из-за этого! — надул он губы и скрестил руки на груди в притворном негодовании. — Окей... — вздохнул Кагеяма. — Ладно... я уже встал, я уже встал, отвали. Я пойду сразу после завтрака. Хината победоносно улыбнулся ему. — Ладно, дам тебе переодеться, а сам пойду в кафетерий! — он направился было к двери, но затем поколебался и медленно обернулся. Выражение его лица было необычно настороженным. — Еще... я действительно сожалею о прошлой ночи, я не хотел будить тебя. Это, должно быть, очень раздражающе, и ты, наверное, такой: «А-а-а... почему мой сосед по комнате такой нытик», и… Прежде чем Хината успел продолжить свою бессвязную речь, Кагеяма прервал его: — Все в порядке, тупица. Я плохо спал и до тебя, — проворчал он. Это, казалось, смягчило чувство вины Хинаты, но тот все еще выглядел так, будто хотел сказать что-то еще, судя по тому, как он беспокойно вертел пальцами. Кагеяма бросил на него еще один взгляд, показывая, что тот может продолжать. Кагеяма никогда не был жаворонком и не знал, сколько еще терпения в нем осталось. — Насчет твоего запястья... если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я здесь, — Кагеяма вдруг почувствовал себя разоблаченным и застигнутым врасплох; он не думал, что Хината заговорит об этом. Почувствовав его уязвимость, Хината поспешил заверить: — Не волнуйся! Я никому об этом не расскажу. И знаешь... ты здесь не единственный, кто пытался, — загадочно сказал он, беспокойно потирая шею. Кагеяма откашлялся, пытаясь обрести дар речи. Он не знал почему, но его сердце словно подпрыгнуло. — Спасибо... я ценю это. Хината лишь кивнул и вышел из комнаты, оставив Кагеяму ошеломленно сидеть на кровати.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Доктор Такеда очень осторожно наложил ему на запястье свежую повязку. Новые швы причиняли боль, но Кагеяма упивался ею. Она заставляла его чувствовать себя живым (что, вероятно, должно было беспокоить его, но всё же именно боль не особо беспокоила). Не успел он опомниться, как доктор Сугавара проводил его обратно в отделение. Он обнаружил, что Хината с тревогой ждал его у палаты с широко раскрытыми глазами. — Не смотри на меня так, тупица, — криво усмехнулся Кагеяма. — Всего лишь пара швов, теперь все в порядке. Лицо Хинаты расслабилось, а его плечи облегченно опустились. Он одарил Кагеяму своей характерной улыбкой и внезапно схватил за локоть, оттаскивая от доктора Сугавары, который лишь снисходительно улыбнулся. — Что ты делаешь? — прорычал Кагеяма, не привыкший к человеческому контакту. Особенно, пока он все еще обдумывал их вчерашние... рукопожатия. — Я хочу тебе кое-что показать! — взволнованно пробормотал Хината. Когда они подошли к этому сюрпризу, Кагеяма не мог не отметить того, как волосы Хинаты, казалось, загорелись на солнце; множество оттенков красного, оранжевого и коричневого спелись в локонах, буквально заставляя Хинату пылать. Слово «Прекрасно» не могло не отозваться эхом в его сознании. Хината был прекрасен. Они дошли до общей зоны, где Ойкава читал какой-то модный журнал, а Асахи и Ноя играли в видеоигру. — Ноя, куда ты его положил? — спросил Хината. Ноя обернулся, встретил их быстрой улыбкой и бросил... что-то в сторону Хинаты. Мяч. Волейбольный... Хината хихикнул, наблюдая за выражением сосредоточенности, благоговения и восхищения на лице Кагеямы, глядевшего на мяч. — Выглядишь, как влюбленный дурак. Кагеяма покраснел. — Заткнись, придурок, я просто давно его не видел... Хината продолжал улыбаться ему, а его нос сморщился от возбуждения. — Я так и думал! Раз уж мы оба любим волейбол, можем сделать несколько пасов в коридоре. Мне ведь снова разрешили играть в волейбол, представляешь! Хината весь искрился энергией, будто готовый взорваться в любой момент. Кагеяма почувствовал укол разочарования; он не знал, как сказать ему нет. Особенно, когда они были предметом всеобщего внимания. Ойкава, поймавший его взгляд, выглядел особенно заинтересованным. Кагеяма приподнял бровь в ответ. — Окей... пойдем. Но в какое-нибудь немноголюдное место, чтобы никого не задеть... куда-нибудь подальше от Ойкавы, — пробормотал он себе под нос. Едва эти слова слетели с его губ, как Хината дразняще запрыгал по коридору, чтобы он побежал за ним. Кагеяма пыхтел, пытаясь угнаться за Хинатой, но на сердце было удивительно легко. Когда они добрались до относительно открытого пространства между кафетерием и какими-то и подсобными помещениями, он наконец набрался храбрости, чтобы немного усмирить пыл Хинаты. — Хината... я не думаю, что смогу подать тебе так, как ты хочешь... мои руки... ну, я не должен подвергать их никакому стрессу по крайней мере еще две недели, прежде чем швы сойдут, — он уставился в пол, не желая видеть, как улыбка сползает с лица Хинаты. — Вот дерьмо... Кагеяма, мне так жаль, я такой идиот... Бли-и-ин, ты же был на приеме у врача, и я видел твои руки вчера вечером, я даже не подумал об этом! — затараторил он, стыдясь своей глупости. — Все нормально, — он поймал себя на том, что успокаивает Хинату в миллионный раз за этот день. Он на мгновение задумался... — Давай просто осторожно побросаем мяч. Мне нравится прикасаться к нему, я же сеттер, и, если мы будем осторожны, все будет в порядке. Хината кивнул, по-видимому, довольный компромиссом, хотя Кагеяма был уверен, что больше всего на свете ему хотелось нормальной игры. Хотя это было бы не очень хорошей идеей — делать это в коридоре. Хината мягко подал ему, и Кагеяма поймал себя на том, что улыбается, наблюдая, как мяч делает мягкую дугу по направлению к нему. Он легко отбил его, почувствовав лишь легкую боль в запястье. Вдруг Хината ахнул: — ТЫ УЛЫБНУЛСЯ! Вау, я думаю, это первый раз, когда я не вижу твоего хмурого лица! Ты должен делать это чаще, у тебя хорошая улыбка! — слова Хинаты казались невинными и искренними, но Кагеяма тут же перестал улыбаться и нахмурился. Они продолжали мягко передавать мяч, и он поймал себя на том, что молча слушает Хинату, рассказывавшего о своих товарищах по команде, родителях и сестре, о том, как он в первый раз забил мяч и как здорово тот ощущался под его ладонью. Кагеяма давно не чувствовал себя так непринужденно с кем-либо с тех пор, как его сестра ушла, а дед умер. Он даже позволял себе отвечать на поддразнивания Хинаты. В конце концов они решили присесть и сделать перерыв. Очевидно, они оба уже были не в такой хорошей форме, как раньше. Кагеяма, в частности, уже чувствовал боль от дополнительной нагрузки на запястье, хотя и не собирался говорить об этом Хинате. Несколько мгновений они сидели молча, их сердцебиения замедлялись. Мгновение спустя Хината остановил на Кагеяме удивительно серьезный взгляд и спросил: — Почему ты перестал играть в волейбол? Ты, кажется, любишь это больше, чем кто-либо из моих знакомых. И у тебя это очень хорошо получается! Кагеяма сглотнул и начал медленно опускать голову, стараясь не смотреть в эти пытливые глаза, пока его черная челка не закрыла ему обзор. Он не хотел, чтобы Хината ненавидел его... Это было странно — так глубоко заботиться о том, что о нём думают. Но Хината был таким открытым, добрым и светлым человеком, что сумел за рекордно короткое время проникнуть в самое сердце Кагеямы. Он не хотел, чтобы эти большие карие глаза смотрели на него с осуждением. Из внутреннего смятения его вывела чья-то нежная рука, легонько коснувшаяся его плеча. — Эй... ты не обязан мне ничего рассказывать. Я не думал, что это будет такая щекотливая тема для тебя. Но я просто хочу, чтобы ты знал, что я не буду судить... Я обещаю, — будто он прочел мысли Кагеямы. Кагеяма медленно оторвал взгляд от земли и встретился с добрыми и обеспокоенными глазами. Впервые он позволил себе развязать язык, чего не делал ни с кем прежде, даже со своей сестрой. Глаза Хинаты, казалось, убеждали его, что он рядом не для того, чтобы осуждать его. Что он может выдать все свои секреты, исповедаться в своих грехах, не встречая ничего, кроме утешения. Поэтому он заговорил о том, что долго прятал в своих глубинах. Он запер свою боль глубоко в сердце, она проникла в его вены и теперь мучает его тело каждое мгновение, которое он жив. Вооружившись бритвой, он попытался изгнать из себя мучения. Но, глядя на то, как его кровь бежит рекой по белому кафелю, он понял, что боль настолько неразрывно связана с его душой, что нет иного способа избавиться от нее, кроме как умереть. Он рассказал Хинате историю о волейболе. Он позволил себе потеряться в водовороте своих чувств, болезненных и радостных воспоминаний. Он цеплялся за эти чувства, держался за них, пока мог. Он описывал то, что почувствовал, когда вошел в величественные золотые стены волейбольной площадки. То, как его гнев всегда мгновенно растворялся в счастье, потому что это место было его святыней, свободной от мрачности внешнего мира. Он описывал, как тележка с мячами всегда блестела вдалеке, будто звала его... Как будто друзья, которых он так жаждал и никогда не имел. Площадка была его надежным убежищем. Впервые он обнаружил это, когда дедушка притащил его туда, утверждая, что ему следует выплеснуть избыток своей негативной энергии. Он вспомнил, как войдя на площадку в первый раз, он сразу почувствовал себя так, словно гулкие стены были надежной, никого не подпускающей крепостью. Помещение было полно пустого пространства, были лишь столбы, поддерживающие белую паутину сетки, что словно бросала вызов молодому Кагеяме. Старший Кагеяма всегда берёг Тобио от хлопающих дверей дома, бьющегося стекла и пронзительных голосов, уводя его в это безопасное место. Игра в волейбол стала священным ритуалом, передаваемым от одного поколения семьи Кагеяма к другому. Спокойствие от присутствия деда, запах спрея «Air Salonpas», скрип кроссовок, эхом разносящийся по всей площадке, мягкий голос, наставлявший его со стороны, помогали Кагеяме создавать себе альтернативную реальность. Он все еще чувствовал, как руки деда гладят его по голове после особенно хорошей игры. Таким образом, его пребывание на любой из площадок всегда было данью уважения детству, проведенному с дедом. Он провел много ленивых вечеров, лежа на жестком полу, мокрый от пота. Он тяжело дышал, глядя на слепящие огни спортзала и думая, что это было самое близкое ощущение рая на земле. Кагеяма прервал свой рассказ, потянувшись к мячу Хинаты, и чувство комфорта охватило его изнутри. Кагеяма глубоко вдохнул кожистый аромат мяча. Его руки касались его с опытом, что приходит лишь с годами тренировок. Наконец он позволил себе вспомнить, когда в последний раз стоял на волейбольной площадке: Это был полуфинал летнего турнира. Как всегда он был во власти игры. Он знал, что был недосягаем. Игра открывала реальность намного лучше, чем его собственная. Однако никто в его команде не понимал важности мяча, зажатого между пальцами. Они не понимали, что Кагеяма обязан быть лучшим. Следовательно, и его команда должна быть лучшей тоже. Он понимал, что у него нет такого же мягкого голоса, как у его деда. К тому же, он был продуктом своего домашнего воспитания. Дома он не научился ничему, кроме строгих приказов, громких криков и резкой критики. Каким образом он мог обеспечить что-то еще, кроме этого? Он просто не мог себе представить, что будет работать в другой системе. Товарищи по команде ненавидели его и называли «злым королем». Он слышал шепотки за своей спиной и жестокие слова, которые эхом разносились по всей площадке: Жестокий и высокомерный король Кагеяма. Начался второй сет игры, и он просто не мог вынести отсутствия энтузиазма у своих товарищей по команде. Он не мог смотреть на то, как неуважительно они относятся к единственному, что действительно имело для него значение; он не позволит им так неуважительно относиться к памяти о его деде. И он позволил себе быть охваченным приступом ярости, которая привела к тому, что произошло далее... Он помнил этот момент так ясно, ибо приступы ненависти к самому себе заставляли его переживать это тысячи раз: Он глубоко вздохнул. Тщательно ухоженные пальцы умело подкинули мяч вверх в идеальном броске. Он наблюдал за величественной аркой, что проделывал мяч в воздухе, паря над площадкой и словно оставляя за собой горящий след. Он должен был воспламенять всех, кто встречался на его пути... но вместо этого Кагеяма лицезрел, как тот содрогнулся и погас, падая на пол с громким стуком... Никого не было рядом, чтобы поддержать его огонь... Тогда он потерял всякое чувство самоконтроля. Он помнил, как гнев и печаль создали ошеломляющую комбинацию, которую он не смог сдержать. Как будто он наблюдал за собой со стороны, глядя на бушующую машину для разрушений, что ломала стулья и кричала, пока ее не обуздали, как какого-то хищного зверя. Это был не он. Этого не могло быть. Кагеяма, которого он знал, не осквернит самую священную часть его жизни... После этого он потерял себя, все ощущение времени, цели и бытия. Дни тянулись безо всякой цели, кроме как бесконечно мучить его. До тех пор, пока однажды он не попытался вернуться в свое тело с помощью бритвы. Он почувствовал, как горячие слезы текут по его щекам, но не мог совладать с ними. Он не ощущал их, пока не закончил свой рассказ. Он глубоко вздохнул, пытаясь подавить рыдания, что боролись за освобождение, — а затем почувствовал, как чужие нежные руки обхватили его. Тепло растеклось внутри него, когда маленькие пальчики с мозолистыми кончиками начали вытирать его слезы. Наконец он позволил себе расслабиться и зарыдал, уткнувшись в плечо Хинаты.