Broken Like Me

Прошло ровно три дня с тех пор, как простая игра в волейбол вызвала нервный срыв Кагеямы. Хината воспринял эту игру как подтверждение того факта, что они теперь друзья. Может быть, Хината просто был дружелюбным со всеми? Кагеяма не был уверен. Он действительно не мог понять, почему кто-то хочет дружить с ним, когда он хмурится 90% времени. Несмотря на свою неуверенность, Кагеяма начал чувствовать себя в палате более комфортно: он испытывал чувство товарищества с другими пациентами. Со всеми, кроме Цукишимы... он был единственным человеком, которого Кагеяма обычно старался избегать. Кагеяма все еще был невероятно озадачен природой отношений Цукишимы с мягким и нежным Ямагучи. Это просто не сходилось в его сознании. Хината, как оказалось, очень хорошо ладил с этим веснушчатым мальчиком. Ямагучи, очевидно, ценил все попытки Хинаты поладить с ним. Кагеяма тайком наблюдал, как Хината мастерски проявляет эмоции и доверие к окружающим его людям. И был поражен непринужденностью, с которой рыжеволосый смеялся вместе с Ноей, тыкал и подталкивал краснеющего Асахи и шутливо дрался с Танакой. Он даже был вежлив с Цукишимой, несмотря на предыдущие действия парня. Казалось, что бесконечный приступ возбуждения Хинаты никогда не закончится... Вернее... несмотря на то, что Хината выглядел так, будто носил свое сердце на рукаве, он все еще был загадкой для Кагеямы. Хината казался воплощением полного счастья, пока внезапно его не захлестывала резкая волна страха или отчужденности, заставляющая его задыхаться и смотреть в одну точку остекленевшими глазами. Кагеяма чувствовал себя как лодка без якоря, которую раскачивает взад и вперед поведением Хинаты. Иногда ему казалось, что Хината просто боится его вспыльчивости и случайных прикосновений... Но, с другой стороны, иногда он сам внезапно хватал Кагеяму за руки или прыгал ему на плечи. И хотя Кагеяма часто шипел на такой внезапный контакт, он потихоньку начинал ощущать благодарность за это. Когда его первая неделя подошла к концу, он понял, что не только Хината играет важную роль в поддержке других членов подразделения: Ноя в одиночку успокаивал Асахи во время его сильных приступов тревоги. Ноя вмиг превращался из буйного, хаотичного сгустка энергии в мягкую, твердую опору для Асахи. Когда Асахи резко превращался в слезливое, задыхающееся месиво, Ноя тут же плюхался на пол рядом с дрожащей фигурой старшего. Все остальные смотрели с беспокойством, не зная, что делать, однако Ноя мгновенно принимал меры: он мягко разжимал пальцы Асахи, вцепившиеся в собственное лицо, и переплетал их со своими. Он настаивал, чтобы Асахи сжал его руку, чтобы снять напряжение. Затем Ноя устанавливал ровный медленный ритм дыхания, бормоча нежные слова ободрения, чтобы Асахи повторял за ним, делая глубокие вдохи вместе. Он мог просидеть с ним так добрых полчаса, растирая ему спину и уверяя, что все будет хорошо. И не отпускал его несмотря на то, что у самого уже побелели костяшки пальцев и затекли плечи. Затем Кагеяма наблюдал, как Цукишима оставался сидеть рядом с Ямагучи после завтрака, когда все остальные уже давно разбежались по своим занятиям. Цукишима сидел рядом, пока Ямагучи не закончит с едой, был таким же язвительным и стоическим, как всегда, но не говорил ни слова о слезах Ямагучи, когда тот изо всех сил пытался проглотить каждый кусочек. Вместо этого он смотрел на него твердым и расчетливым взглядом, который без слов говорил о его вере в другого. Когда Ямагучи время от времени невольно бормотал: «Прости, Цукки», Цукишима лишь закатывал глаза и говорил: «Заткнись, Ямагучи». Ямагучи снова извинялся, но на его лице уже играла легкая улыбка, а его восхищенные взгляды украдкой устремлялись на Цукишиму. Танака и Ноя были соседями по комнате. Кагеяма обнаружил это однажды, проходя мимо общей комнаты по пути в ванную. Он услышал шум, доносящийся из их комнаты, оглянулся и увидел, что Ноя несколько раз открывает и закрывает дверь, считая про себя. Танака просто прохлаждался позади него на кровати, читая журнал, казалось бы, не беспокоясь — остановившись лишь для того, чтобы выкрикнуть: «Ай-яй-яй», когда счет Нои достиг числа 69. Казалось, он не относился к Ное и его ночным ОКР-ритуалам ни с чем, кроме дружеского волнения и уважения. Однозначно, все это повлияло на Кагеяму: он не привык видеть такую доброту и сострадание. Он не мог себе представить, чтобы кто-то так охотно поддерживал его, каким бы эгоистичным и самоуничижительным он не был. Тем не менее, Хината делал именно это и продолжал успокаивать его день за днем. Он всё ждал того момента, когда Хината сломается, когда эти карие глаза посмотрят на него с отвращением, и Хината признается, что не может больше ни секунды смотреть на его лицо... Но Кагеяма пытался отогнать эти мысли, греясь в лучах солнечного света Хинаты, пока мог. Он сомневался, способен ли оказывать поддержку другим. Всю свою жизнь он бежал от собственных эмоций. Как он должен был помогать другим людям? Его товарищи по команде называли его по-разному, и большинство из прозвищ вращались вокруг его неспособности общаться с людьми, вокруг его полного отсутствия сочувствия и сострадания. Видя, как окружающие его в больнице люди уязвимо открываются, успокаивают других, физически утешают и доброжелательно поддерживают, он вспоминал об этом с болью в сердце... Он чувствовал, что ему хочется избавиться от своего хмурого выражения лица, расслабить плечи и ослабить бдительность. Однако, как бы он ни старался, внутренний голос постоянно нашептывал ему на ухо, что он никчемный, слишком эгоистичный и что он сделает только хуже, если попытается. Эти мысли были особенно актуальны в его первый субботний день. Ужин только что закончился, и большинство пациентов принимали участие в сеансе арт-терапии. Кагеяма счел эту идею глупой... Но у него не было выбора, поэтому со смирением взял несколько использованных цветных карандашей и чистую белую бумагу, присаживаясь рядом с Хинатой. Пока Хината весело болтал о всякой ерунде, он поймал себя на том, что хмуро смотрит на свой неуклюже нарисованный волейбольный мяч. Он втайне утешился, когда взглянул на попытку Хинаты изобразить ворона. Хината, почувствовав его взгляд, гордо улыбнулся и объяснил, что ворон — талисман его школьной волейбольной команды. Пока Хината рассказывал об эволюции «Падших чемпионов», Кагеяма внезапно почувствовал сильную боль в запястье. Может быть, все дело было в рисовании... А может быть, в том, что швы натянулись. Он поймал себя на том, что морщится. Ему так хотелось сорвать повязку... но он понимал, что не может рисковать, когда вокруг столько свидетелей. Он быстро обдумал свои варианты: ему не разрешалось закрывать дверь своей комнаты в течение дня, все остальные помещения были заняты, единственным местом уединения была ванная. Сделав свой выбор, он быстро пробормотал какое-то извинение Хинате и поспешно направился в ванную комнату, самую дальнюю от группы. Он должен был свести к минимуму вероятность того, что столкнется еще с кем-либо. Он осторожно приблизился к ванной, легко ступая и заворачивая за угол, пока не оказался перед закрытой кабинкой. Внезапно он вздрогнул от громкого рвотного звука, доносившегося из самой дальней кабинки слева. Это заставило его отступить назад, глупо споткнувшись о собственные ноги. Скрип его ботинок по холодному кафелю эхом разнесся по ванной, и рвотные позывы внезапно прекратились. Наступила оглушительная тишина, и Кагеяма затаил дыхание, застыв в нерешительности. Может, позвать одну из медсестер? Может, ему пойти и проверить? А что, если его не захотят видеть? Он ограничился тем, что нерешительно спросил: — Эй, ты порядке? Может, мне позвать кого-нибудь? Тут же раздался вопль: — НЕТ... Не-е-ет, никого не зови. Со мной все в порядке, я сейчас выйду... э-э, просто расстройство желудка, — голос казался каким угодно, но только не нормальным. Он был таким серьезным и скрипучим, на грани слёз, что Кагеяма никак не мог узнать его владельца. — Ладно, не буду... Но не мог бы ты хотя бы позволить мне убедиться, что с тобой все нормально? — Кагеяма медленно подошел к кабинке и тихо постучал. После мучительного молчания дверь с резким скрипом отворилась. Кагеяма не был готов к зрелищу, которое его ожидало... Перед ним сидел бледный, дрожащий и совершенно неузнаваемый Ойкава. Это был не тот Ойкава, которого он видел раньше. Скорчившийся перед ним на кафельном полу и жалобно плачущий человек, был далек от того, к чему он привык... Красивые каштановые волосы были растрепаны, а наманикюренные руки дрожали, цепляясь за унитаз, в котором уже находились остатки ужина. — Не надо!.. Не смей так на меня смотреть, — прошипел голос Ойкавы, и Кагеяма замер. — Как «так»? — Он был настолько поглощен своими мыслями... Вот оно — это был идеальный момент, чтобы наконец поддержать кого-то. И все же он застыл в шоке и нерешительности. — Как будто ты меня жалеешь, как будто думаешь, что ты лучше меня... потому что я выгляжу дерьмово, — с этими словами Ойкава со стоном закрыл глаза и отлепился от унитаза, привалившись спиной к стене. Кагеяма поймал себя на том, что за долю секунды принял решение сесть рядом. Он неловко вошел в кабинку и с трудом уселся на пол напротив Ойкавы, сгибая свои длинные ноги под разными неудобными углами, чтобы избежать контакта. Он нахмурился, уставившись в холодный, твердый пол. Он попал в нелепую ситуацию, и что ему теперь делать? Голова у него шла кругом, и вонь рвоты явно не помогала. Он прочистил горло: — Я не думаю, что я лучше, чем ты. Мне просто кажется, что я тебя не понимаю... но это не значит, что я жалею тебя. Глаза Ойкавы оставались закрытыми; он лишь фыркнул в ответ. Его лицо было влажным и измученным. — Вау... поприветствуйте терапевта Кагеяму! Он здесь, чтобы спасти положение! Просто свали уже и не притворяйся, что тебе не всё равно! — резко рявкнул он. Кагеяма вздрогнул. Его внутренний голос кричал ему, что Ойкава прав. Он был эгоистом. Любой другой человек был бы куда более подходящим для утешения, чем он. Кагеяма заставил себя подавить свои мысли и остаться, несмотря на бешеное сердцебиение и растущее чувство страха. Он сжал кулаки и неожиданно вспомнил радостное лицо Хинаты. Его светлые веснушки и зубастую улыбку. Что бы сделал Хината в такой ситуации? Вероятно, попробовал бы физический контакт... может быть, использовал бы успокаивающий голос? Кагеяма застонал; ни один из этих вариантов, казалось, не будет работать, особенно в его неуклюжем и холодном исполнении... Если бы только Хината был здесь вместо него... Что ж, если он не может быть Хинатой, то что бы сказал Хината на его месте? Он на мгновение задумался и осознал, что ответ прост. Хината говорил, что просто нужно быть самим собой. Кагеяма сделал еще один глубокий вдох, направляя всю веру и энергию Хинаты в себя. Он быстро встал, не обращая внимания на то, как Ойкава напрягся, когда Кагеяма внезапно вышел из кабинки. Кагеяма быстро подошел к раковине и сразу же вернулся в кабинку, на этот раз уверенно усевшись. Он резко начал говорить, чтобы не потерять свою решимость: — Я отстой в этом, но... ладно, слушай, я был эгоистичным мудаком бо́льшую часть своей жизни, но прямо сейчас я пытаюсь исправиться. Ты не обязан ценить это, или чувствовать благодарность, или ещё что-то... Я просто останусь здесь, независимо от того, что ты думаешь. Я много знаю о жалости к себе... и если ты хочешь поговорить об этом или о том, что с тобой происходит, мы могли бы попытаться это сделать... Если ты не хочешь, тогда тоже все ок. Я просто останусь здесь, пока ты не почувствуешь себя достаточно хорошо и не приведёшь себя в порядок. А пока вот — влажная туалетная бумага, вытри рот. Веки Ойкавы дрогнули от его короткой речи. К удивлению Кагеямы, он хрипло рассмеялся, принимая туалетную бумагу. — Это на тебя Чиби-чан так действует, да?.. Что ж, понимаю, тебе лестно мое общество, позволю тебе остаться на некоторое время. Но говорить с тобой по душам я точно не собираюсь. Не зная, что ответить, Кагеяма замолчал, напряженно вглядываясь в трещины на кафельном полу. Прошло еще пару минут, прежде чем Кагеяма почувствовал, что вот-вот расколет плитку своим взглядом. — В таком случае, могу ли поговорить я? — его слова удивили его самого... за последние пять минут он и так уже сказал больше, чем обычно за весь день. Глаза Ойкавы не открылись, вместо этого он лишь одобрительно махнул рукой. Вот так Кагеяма неожиданно для самого себя рассказал Ойкаве о своей жизни... на полу больничной ванной... пока сильный запах рвоты витал в воздухе. Кагеяма рассказывал случайные истории и лакомые кусочки информации о волейболе. В конце концов Ойкава начал задавать вопросы. Вскоре ванная комната наполнилась насмешливыми репликами Ойкавы, сочащимися сарказмом и дерзостью. Когда они наконец дошли до темы пребывания Кагеямы в больнице, Ойкава не стал настаивать на ответе. Но Кагеяма обнаружил, что открыто рассказывает ему о своей попытке самоубийства, пренебрежении родителей и своем одиночестве. Ойкава просто слушал с закрытыми глазами, мурлыча что-то утвердительное и одобрительно кивая. Когда слова Кагеямы стихли, Ойкава позволил себе расслабиться, прислонившись поудобнее к стене, а затем заговорил... Он говорил о людях, которые стекались к нему с раннего возраста из-за его красивой внешности, описывал пьедестал, на который его поместила семья, как трофей, запертый за стеклянными стенами, чтобы мир мог им восхищаться. Он говорил о сильном давлении, которое испытывал, чтобы сохранить свой имидж. Он должен был быть совершенным, чтобы поддерживать семейный бизнес и, следовательно, их средства к существованию. Его учили, что люди будут любить его из-за внешности, потому он часто ловил себя на том, что цепляется за каждый комплимент, чтобы убедиться, что он ценный и достойный человек. Ойкава рассказал, как начались его проблемы с навязчивой идеей ухода за кожей. Он часами трудился над достижением идеального фарфорового, мягкого, без единого изъяна лица. Но эта навязчивая идея быстро прошла, вместо этого он зациклился на весе и поддержании фигуры... Его семья не рассматривала это как проблему, на самом деле они активно восхищались им и поощряли его усилия похудеть. Он знал, что должен поддерживать свой публичный вид, поэтому рисовался даже во время еды. Он мучительно поглощал пищу, втайне думая о том, каково будет избавиться от съеденного. Он ел с лихой улыбкой на лице, медленно пережевывая пищу и элегантно принимая комплименты от окружающих. А затем бежал и выблевывал все эти комплименты вместе с едой, оставляя себя максимально пустым изнутри. Однажды он проснулся и понял, что его чувство собственного достоинства настолько неразрывно связано с его телом, он не думал, что кто-то может любить его за что-либо еще. Школа превратилась в ад. Ноющий голос в голове настойчиво убеждал, что сколько бы он ни похудел, этого недостаточно. Казалось, каждый взгляд в коридоре, каждый шепот в классе были о нём и его недостатках. Его близкий друг Иваизуми в конце концов поймал его за рвотой в ванной. Несмотря на всё бесконечные мольбы Ойкавы никому не рассказывать, Иваизуми всё сказал родителям Ойкавы. Родители в конце концов сдались и отправили его на лечение. В тот день, покидая дом, Ойкава понял, что родители никогда больше не будут видеть его таким, как прежде. Для них он исчез. Их трофей-сын упал с пьедестала, разбив стекло вдребезги. Когда голос Ойкавы оборвался, в его глазах не было слез. Кагеяма молча сидел рядом с ним. На этот раз он знал, что ему не нужно выражать словами свое сочувствие к Ойкаве. Это присутствовало в их молчании, в их взглядах и позах на холодном твердом кафеле. Ойкава наконец смыл свою рвоту, наблюдая, как вместе с ней улетучивается и чувство одиночества. Он медленно поднялся, держась за руку Кагеямы. Когда они медленно вышли в освещенный коридор, Кагеяма остался непреклонен в одном: — Я не стану выдавать тебя сейчас. Но только при условии, что ты расскажешь своему врачу или мне, если сделаешь это снова, — он сказал это с гораздо большей уверенностью, чем думал. Ойкава одарил его своей характерной кокетливой улыбкой. — О, Кагеяма... я действительно польщен твоей заботой, но, боюсь, ты не в моем вкусе. Но я уверен, что Чиби-чан не будет возражать и будет рассказывать все, что ты пожелаешь. У него хватило наглости подмигнуть, и Кагеяма резко изменился в лице. Вся его уверенность испарилась, и ему вдруг резко захотелось провалиться сквозь землю...