Broken Like Me

Сеанс психотерапии шел не очень хорошо. Доктор Киеко хотела, чтобы сегодня он сосредоточился на «противостоянии самому себе». — Кагеяма, чтобы понять, как выглядит для тебя достойная жизнь, тебе нужно точно определить, что мешает тебе достичь ее, — глубокомысленно сказала она, как всегда скрестив ноги. Ее шелковистые волосы, заплетенные в косу, свисали на плечо. Ее заявление вывело Кагеяму из себя. И что же его останавливает? Разве она не должна знать как его психотерапевт, почему она спрашивает? — Вы знаете, что меня останавливает! Все: пренебрежение моих родителей, отсутствие друзей, моя сестра, бросившая меня, и то, что меня выгнали из волейбольной команды. Почему вы ведете себя так, будто это я сделал какой-то выбор, который могу изменить? — горячо возразил он. У него и так было более чем достаточно причин для самобичевания, и он не нуждался в психотерапевте, который будет заставлять его чувствовать себя неудачником. Но доктор Киеко продолжала подталкивать его к дальнейшим размышлениям о собственном счастье: — Ты видишь себя жертвой обстоятельств, Кагеяма. Но скажи мне, ты всегда был так несчастен? Кагеяма сделал паузу, чтобы обдумать это, но так и не смог вспомнить время, когда он не был подавлен. На самом деле, он не мог сказать, где начиналась и заканчивалась его депрессия; она была его вечным лучшим другом. Правда заключалась в том, что он не знал, кто он такой. Кем бы он ни был, он уже давно стерт как личность. Он не знал, как выглядит счастье, и смирился с мыслью, что, возможно, не способен испытывать подобные чувства. Но все не так уж и плохо. То, что ему не суждено быть счастливым, не означает, что он должен быть несчастным все время. — Я не думаю, что когда-нибудь буду счастлив. Некоторые люди никогда не могут быть. Возможно, это просто печальная реальность, к которой я должен привыкнуть. Доктор Киеко сделала несколько заметок в своем блокноте и начала говорить о философии и практике осознанности, которая была бы эффективна в борьбе с депрессией и поиске счастья. Ее голос продолжал монотонно гудеть, и, как ни странно, мысли Кагеямы обратились к Хинате. Хината был воплощением всего того, чем не был Кагеяма. Он был полной противоположностью. Хината — это солнечный свет, звонкий смех, яркие ослепительные цвета, сладкая мелодия, наполняющая комнату солнечным присутствием этого мальчика, несмотря на его невысокий рост. Кагеяма же был бесконечной мрачной ночью. Он был шепотом негодования и криками гнева, глубоким хмурым взглядом, мрачными красками пасмурного дня, долговязой тенью, скрывающейся в углу, затянутом паутиной. Он спрашивал себя: испытывал ли Хината когда-нибудь такую же печаль? Он надеялся, что нет. Такого он не пожелал бы даже самому злейшему врагу. Он полагал, что большинство людей проходят через периоды депрессии или несчастья в своей жизни. Но их общее состояние было своего рода плато — чем-то средним из всех их «взлетов» и «падений». С другой стороны, Кагеяма чувствовал, что прошел через приступы крайней печали и депрессии без сопровождающих их «взлетов». Его жизнь была похожа на печальные американские горки, которые как только спускались, — сразу же продолжали погружаться все дальше и дальше, всегда оставляя своего пассажира тоскующим, надеющимся на подъем и воображающим, как должен выглядеть вид сверху. Только для того, чтобы он в конце концов понял, что вид сверху никогда не предназначался для его глаз. Он уже смирился с печальной банальностью своего падения. Пожалуй, единственным настоящим исключением было время, проведенное им на волейбольной площадке, где он обманывал себя. Увы, он разрушил этот временный мираж своими руками, наблюдая, как все превращается в пыль на его глазах. И только его собственные руки ответственны за эти обломки. Пока он продолжал размышлять о своей печальной жизни, доктор Киеко внезапно вырвала его из раздумий вопросом: — Кагеяма, наш сеанс близится к концу, но я хотела бы задать тебе пару вопросов, чтобы ты подумал, и мы сможем обсудить их подробнее в следующий раз. Неужели ты думаешь, что не заслуживаешь того, чтобы быть счастливым? — сказала она добрым тоном, без всякого осуждения. Вопрос казался простым. Он ведь должен желать счастья для себя, не так ли? Но доктор Киеко продолжала свою мысль, устремив на него задумчивый всезнающий взгляд: — Может быть, тебе нравится погрязать в этом чувстве страдания? Она думала, что Кагеяма наслаждается собственным несчастьем. Вот теперь-то Кагеяма и впрямь растерялся. Она думала, что он наслаждается тем, как сильно ненавидит себя? Неужели она думает, что ему нравится все эти мысли о том, как сильно он хочет умереть? Как она смеет путать бесконечное чувство вины с радостью? Его внутренний голос жестоко издевался над ним, спрашивая: была ли она права? Возможно, бритва в его руке, брызги крови на кафеле были ничем иным, как его садистской попыткой получить удовольствие? Его желудок скрутило от отвращения и желания вырвать. Голова гудела от этих мыслей, бесконечно круживших водоворотом. Доктор Киеко произнесла это так, будто он мог остановить все это, если бы захотел... Сможет ли он? Нет, невозможно; он причинил слишком много вреда себе и другим. Однако это точно не было какой-то садистской игрой, которую он затеял ради удовольствия. Это было наказание. Он заслужил свое несчастье, как наказание за все те хреновые вещи, которые он сделал. За всех людей, которым причинил боль. Его сеанс подошел к концу с подавляющим количеством ненависти и жалости к себе. Он обнаружил, что выбегает из кабинета. Он мчался по коридору, не заботясь о том, что его окружает. Ему просто нужно было выбраться из этого места; он чувствовал себя лабораторной крысой. Он устал от того, что его тыкали и подталкивали к ответам. Направляясь к отделению, он прошел прямо через общую комнату, не обращая внимания на приветствие Хинаты и все остальное. Не замечая ничего вокруг себя, он почти врезается в два переплетенных тела, скрытых в тени коридора, вздрагивая и отлетая назад. Кагеяма все еще тяжело дышал после побега. Его мозг так кипел после сеанса терапии, что потребовалось еще мгновение, чтобы осознать, что он только что врезался в Цукишиму и Ямагучи. Целующихся. К тому времени, как его мозг наконец полностью передал импульс глазам, его лицо было огненно-красным, а Цукишима и Ямагучи поспешно распутались. Цукишима не выглядел ни капельки смущенным, он сохранял свое хладнокровие, глядя на Кагеяму с отвращением, как будто это его застукали целующимся, а не их. Ямагучи поспешил спрятаться за возвышающейся фигурой Цукишимы. Его широко раскрытые карие глаза, наполовину спрятанные за капюшоном, с опаской смотрели на Кагеяму, будто ожидая его мнения. Однако Цукишима был не из тех, кто дожидается других, поэтому его прямота не была неожиданностью: — Ты никому об этом не скажешь, — он сказал это скорее как требование, чем просьба. Его стальной взгляд не отрывался от Кагеямы ни на секунду. Лицо Кагеямы наконец-то остыло, а его кровь начала медленно закипать от того, как Цукишима смотрит на него и разговаривает с ним. Это был совершенно другой уровень физического контакта. Романтические отношения были технически запрещены, так что Кагеяма знал, что мог бы легко доставить им неприятности, если бы захотел. — Я не скажу ни одной живой душе при одном условии, — он поймал себя на том, что говорит с выпрямленной спиной и пристальным взглядом, пытаясь отразить угрожающий взгляд Цукишимы. Ямагучи сглотнул, услышав его ответ, Цукишима потянулся назад и ободряюще сжал его руку. — Ах да? И при каком же? Ты что, типа гомофоб? — он искоса взглянул на Кагеяму, но по тому, как сузились его глаза, Кагеяма понял, что Цукишима встревожен. Кагеяма усмехнулся. — Нет, это не так. Мое условие: ты извиняешься перед Хинатой за то, что сказал. Я бы не стал шантажировать тебя, если бы ты был порядочным человеком и уже бы извинился за то, что вел себя как придурок. Но ты этого не сделал. Кагеяма чувствовал себя немного виноватым, что причиняет столько беспокойства Ямагучи, но это был прекрасный шанс заставить Цукишиму искупить свои грехи. Плечи Ямагучи, казалось, опустились с облегчением от его заявления. Цукишима молчал, и Ямагучи протянул к нему руку: — Ты же знаешь, что я все равно хотел, чтобы ты извинился... Цукишима бросил на него взгляд: — Заткнись, Ямагучи. Ямагучи тихо вздохнул и сказал: — Прости, Цукки, — однако, похоже, его не слишком волновала ситуация; он был убежден, что Цукки выполнит это условие. Они оба были застигнуты врасплох, когда Цукишима шагнул вперед и агрессивно схватил Кагеяму за запястье: — Ты даже не знаешь, за что заставляешь меня извиняться. Хината хоть сказал тебе, почему он здесь? — Цукишима усмехнулся, приняв отсутствие ответа Кагеямы за подтверждение. — Конечно же нет. Зачем ему это? Кто станет доверять такому человеку, как ты? — прежде чем Кагеяма успел ответить, Цукишима внезапно потянул его за рукав, обнажив забинтованное запястье. — Так как насчет того, чтобы вместо этого маленького героического поступка и шантажа, я сделаю тебе одолжение? Я просто потяну тебя за рукав перед всеми и спрошу, почему ты пытаешься скрыть свою жалкую попытку самоубийства. Это же так очевидно, что ты ненавидишь себя. Кагеяма почувствовал, как вся кровь отхлынула от его лица. Его сердце, казалось, все еще колотилось от шока, и он почувствовал укол эмоций, пронзивших его. Сердце наполнилось стыдом, смущением, гневом, унижением и страхом. Все его эмоции смешались в кучу внизу живота, вызывая головокружение. Его чувства только усилились от осознания того, что это, вероятно, было именно то, что чувствовал Хината после насмешки Цукишимы. Эта последняя мысль довела его до крайности, и он потерял чувство собственного достоинства и контроль над своим телом. Он был не в состоянии справиться с огнем, бушевавшим в его голове. В ушах звенело. Казалось, он ничего не видел; все вокруг двигалось как в тумане. Он знал, что Ямагучи пытается что-то сказать ему, но все, что он мог сделать, — это тупо смотреть на его туманную фигуру. А затем последовало какое-то движение. Он отстраненно наблюдал, словно любопытный сторонний зритель, как его кулак с силой ударяет в ничего не подозревающее лицо Цукишимы. Он слышал тревожные крики Ямагучи и его попытки остановить их, но он был вне досягаемости, а мозг был блокирован гневом. Все, что он мог чувствовать, — это ровный ритм ударов кулаков о плоть, пока далекое эхо множества пар ботинок не донеслось до него. Внезапно он вернулся к реальности, ощутив прохладу холодного кафеля. Кто-то заломил ему руки за спину, лишив возможности двигаться. Когда он медленно пришел в себя, на него накатила волна тошнотворной боли, исходящей из его теперь уже болезненно вывернутых запястий. Его сердце колотилось со скоростью мили в минуту, а тупая боль в голове никак не желала утихать. Он разглядел испуганную фигуру Ямагучи, пытающуюся успокоить кипящего Цукишиму, которого удерживали две медсестры. Лицо того было в крови: разбитая губа и быстро распухшая щека. Но Кагеяма не мог заставить себя жалеть о своих действиях. Он почувствовал, как его подняли с земли, все еще удерживая за руки, и повели прочь. Он ощутил, как струйка крови стекает с запястий, оставляя за собой красный след. Когда его вели через общий зал, его глаза на мгновение встретились с глазами Хинаты, прежде чем Кагеяма резко отвернулся; он не хотел видеть выражение отвращения на лице Хинаты при виде чудовища, которым он был. Хината, казалось, осознал всю серьезность ситуации. Его лицо побледнело, а глаза расширились от страха, когда он задержал взгляд на крови, капающей с обнаженного запястья Кагеямы и его окровавленных костяшек пальцев. Быстрые, торопливые шаги застучали позади. — Подождите! Куда вы его ведете? Что происходит?.. Мне нужно знать, что... Кагеяма! Кагеяма, ты в порядке? Что случилось? Кагеяма, ОТВЕТЬ МНЕ! — его громкий голос был заглушен скрипом двери. Кагеяма даже не оглянулся на маленькую фигуру Хинаты, и дверь с грохотом захлопнулась у него перед носом.