Broken Like Me

Когда доктор Сугавара объявил, что сегодняшний сеанс будет посвящен семье, — все дружно застонали. Кагеяма пыхтел со своего стула в их импровизированном кругу. Родители и так уже слишком сильно досаждали ему, и он не хотел, чтобы они лишали его и душевного пространства. Он провел рукой по своей черной челке, пытаясь унять надвигающуюся головную боль. Он молился о том, чтобы пройти через этот сеанс, не будучи вынужденным делиться. Зная доктора Сугавару, это казалось маловероятным. Доктора ничуть не смутило негативное отношение всех присутствующих к этой теме, и он радостно улыбнулся им. Он произвольно разделил их на пары и предложил записать и обсудить то, что их больше всего волнует в отношениях с семьей. Кагеяма оказался в паре с Ямагучи. Он не был уверен, было ли благословением или проклятием то, что он не оказался в паре с Хинатой. Ямагучи встревоженно улыбнулся ему, когда они повернулись лицом друг к другу. Он почувствовал, как глаза Цукишимы сверлят его спину, но оборачиваться не стал. Некоторое время они неловко молчали, и Кагеяма решил взять инициативу на себя: — Есть какие-нибудь мысли? Честно говоря, я не думаю, что смогу сузить все до чего-то конкретного, так много всего... — неуверенно сказал он. Ему казалось, что он делает какой-то глупый групповой проект, а он никогда не был хорош в этом. Ямагучи согласно кивнул, по-прежнему ничего не говоря, и Кагеяма обреченно подумал, что это будут очень долгие десять минут... Он решил записать, что его отношения с родителями были холодными и взаимно безразличными. Кагеяма не был уверен, что этого достаточно, чтобы удовлетворить доктора Сугавару, но надо отдать ему должное уже за то, что он боролся с желанием заснуть прямо на этом стуле. Он поднял взгляд на Ямагучи. Чем больше он наблюдал за этим мальчиком, тем более милым он ему казался: его лицо было усыпано веснушками, а нос сосредоточенно сморщен, пока Ямагучи беспокойно строчил что-то в своем блокноте. После долгих минут тишины, они оба решили, что уже явно написали все, что могли. Они начали делиться. Кагеяма почувствовал себя достаточно свободно с Ямагучи, решившись кратко обсудить, как его родители были чрезмерно озабочены своим имиджем и часто ругали Кагеяму за осквернение их фамилии. Он рассказал про их одинокие обеды, напряженную тишину и вечно нахмуренные лица, проглотив желание поговорить о своей сестре — единственной, кого он считал членом семьи. У него не было возможности полностью погрузиться в свои эмоции, когда дело касалось её. Почти каждый сеанс его психотерапевт пыталась сорвать крышку с этой темы, но он непреклонно захлопывал этот ящик пандоры. Терпеливо выслушав его и раздав утвердительные кивки, Ямагучи наконец откашлялся и, казалось, мысленно приготовился. Он посмотрел на Кагеяму из-под челки, а его плечи слегка сгорбились под тяжестью мыслей. Он заговорил тихим, но мягким голосом, начав с того, что родители не могли понять его расстройство пищевого поведения, его голос лишь слегка дрожал. Он набрал в грудь побольше воздуха и продолжил: — Они не понимали, почему кто-то, особенно парень, не хочет есть по своему желанию... — говорил он скорее в пол, чем Кагеяме. — Они думают, что если расстройства пищевого поведения реальны, то они должны затрагивать исключительно девочек, потому что это они одержимы своей фигурой. Кагеяма сочувственно кивнул, хотя и не мог полностью осознать, насколькоэто дерьмово, когда тебя дискредитируют в психическом здоровье из-за пола. Тем временем голос Ямагучи обрел некоторую силу: — В основном это был мой отец. И я не могу полностью винить его, он рос в нищете... поэтому иметь достаточно еды всегда было для него привилегией. Кагеяма поймал себя на том, что начинает уважать позицию Ямагучи. Сохранять лояльность к тому, кто причинил ему столько боли... Отец Ямагучи думал, что он просто избалованный ребенок, брезгующий своей едой, и все же сердце Ямагучи не держало яростной обиды. Лицо мальчика исказила кривая улыбка. Его маленькое тело излучало вселенскую усталость: его тонкие запястья были неловко сложены на костлявых коленях, казалось, будто малейший порыв ветра мог разрушить его хрупкий каркас. Кагеяма обнаружил, что полностью погрузился в рассказ Ямагучи, волнуясь за него больше, чем когда-либо считал для себя возможным. Реакция родителей на его проблемы отбила у мальчика всякое желание обсуждать с ними что-либо. Ямагучи прилагал все усилия, чтобы скрыть свою ограниченность в еде: он спускал еду в унитаз, раздавал свои тщательно упакованные ланчи людям на улице. Он съежился при воспоминаниях о выброшенной еде, что проложила свинцовый путь его анорексии. — Хуже всего было то, что я чувствовал себя виноватым за ложь и расточительство еды, которую мой отец всегда учил меня ценить. Я ненавидел себя, просто думая о том, как он будет реагировать на это, — голос Ямагучи поднялся на октаву. Не уверенный, что его слова смогут помочь, Кагеяма ободряюще сжал его плечо. — Ситуация обострилась, когда мои родители проигнорировали многочисленные заявления психологов о том, каким худым я стал. Мой отец просто сказал им, что я всегда был тощим. Он пытался заставить меня быть более мужественным, даже купил протеиновый порошок, — вспомнив, Ямагучи засмеялся, и Кагеяма поймал себя на том, что слегка ухмыляется. — Это было смешно, он пытался втянуть меня в бодибилдинг, наблюдая реалити-шоу рестлинга, но все это время я просто выбрасывал все, что он мне давал, — его голос стал более мрачным. — Все вышло из под контроля, когда я упал посреди спортзала в школе и меня пришлось госпитализировать. Я почти ничего не помню. Только то, что я чувствовал головокружение сильнее, чем обычно. А потом я очнулся уже в больнице, а родители смотрели на меня шокированными глазами, как будто никто до этого не предупреждал их об этом, — он нервно пошевелил пальцами, похоже, разделяя склонность Кагеямы ковыряться в кутикуле. — У них не было права голоса в моей госпитализации. Школа даже чуть не вызвала опеку, думали, что это родители были причиной того, что я не ел. После этого они чувствовали себя преданными, думали, что я сказал что-то школе, чтобы опозорить их. Мой отец едва мог смотреть на меня, когда впервые пришел навестить. Он пристально смотрел в пол, глотая слезы: — Я провел в больнице почти две недели. Время от времени меня кормили через трубки, прежде чем перевели сюда, — его голос был пронизан болью от этих воспоминаний. — Мой отец научился лучше разговаривать со мной и не мучить меня чувством вины, но мы все еще не можем нормально общаться, — его веснушчатое лицо слегка сморщилось. — Да... Так вот, это то, что я записал. В общих чертах. Если надо подвести итог, думаю, я изо всех сил стараюсь наладить с ними контакт и чувствовать, что меня слышат. Кагеяма сосредоточенно кивнул, опустив глаза в пол под пристальным взглядом Ямагучи. Тот тяжело дышал через нос, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться. Кагеяма был действительно ошеломлен тем, что Ямагучи поделился с ним стольким. Льстило, что тот готов довериться ему. Ямагучи предпринял серьезную попытку закрыть трещину, возникшую между ними в начале этой недели... Кагеяма даже не знал, что ответить. На самом деле Кагеяма мало рассказывал о роли своих родителей в его госпитализации и покушении на свою жизнь. Но с другой стороны, Ямагучи был рядом, когда Цукишима раскрыл его попытку самоубийства. Возможно, он думал, что обязан ответить Кагеяме взаимностью и показать свою уязвимую сторону? Доктор Сугавара заставил их всех присоединиться к кругу. Он начал просить добровольцев, подчеркивая, что никто не будет принужден делиться, но это очень поощряется. Никто не вызвался. Воцарилось неловкое молчание, пока Ноя не спас их всех своим энтузиазмом и любовью к чрезмерному откровению. Усталый мозг Кагеямы отключился, выхватывая обрывки фраз из воздуха. Он слишком много думал обо всем, что произошло за последние два дня. Он слышал части рассказов других мальчиков: Ноя разразился тирадой о том, как его мама изначально боялась его, потому что думала, что он действительно кого-то зарежет. Он страдал наедине со своими демоническими мыслями в течение многих лет, маскируя свои страдания энергичностью. Но в конце концов он не выдержал и доверился ей... А она заперла его в комнате из страха. Ноя сделал еще хуже, взломав дверь, и его мать в испуге отвезла его в больницу. Она чувствовала себя намного лучше после посещения занятий для родителей с детьми, у которых было ОКР и навязчивые мысли. Однако Ноя все еще колебался, стоит ли продолжать откровенничать с ней, потому что боялся, что та снова испугается его. Танака разделял подобные чувства: его родители считали его преступником. Они были убеждены, что он принимал наркотики, хотя он просто был в маниакальной фазе. Они отреклись от него после того, как его арестовали за угон автомобиля, и он остался почти бездомным. Он был в процессе восстановления их отношений. После того, как они увидели его вылеченным и стабильным, они стали более понимающими, но все еще пребывали в постоянном состоянии беспокойства за его будущее. Асахи пробормотал пару слов о том, что его родители были разочарованы тем, что он не был общительным, как его братья и сестры. Они считали, что человек с таким мужественным телосложением, как у него, должен быть более властным и напористым. Их слова лишь усилили его комплексы. Каждый разговор был похож на тест, который он уже знал, что провалил. Он боролся с тем, как стыдно ему было перед родителями. Ойкава почти ничем не делился, кроме язвительного замечания, что его родители разочарованы тем, что он на самом деле не так совершенен, как кажется. Они не хотели, чтобы он был в программе, потому что не хотели сталкиваться с его булимией. А затем он очень красноречиво добавил, что «они могут засунуть язык себе в жопу», потому что это была их вина, что у него проблемы с восприятием своего тела. После того, как доктор Сугавара слегка отчитал Ойкаву за его длинный язык, Цукишима пробормотал что-то о том, что у него нет никаких проблем с родителями. Доктор Сугавара отказался от его ответа, подталкивая его поделиться еще. Тот раздраженно закатил глаза и добавил, что кроме того, что они считают его умником и хулиганом, им наплевать на него и на то, чем он занимается. Они думали, что он переживает свою подростковую фазу, и оставили его в покое. А потом добавил, что его брат был причиной того, что он оказался здесь. Он был единственным, кто заметил, что Цукишима возвращался домой поздно вечером с окровавленными кулаками или когда его отстраняли от занятий за то, что он высмеивал учителя. Он раскрыл детальный план суицида Цукишимы, когда по прихоти обыскал его комнату, обнаружив растущий запас снотворных таблеток, которые Цукишима воровал из разных источников. Он столкнулся с Цукишимой, что привело к физической ссоре, и Акитеру вызвал полицию, отправив его в тюрьму. Цукишима отказывался разговаривать с ним или родителями, прогоняя их всякий раз, когда они приходили навестить его. После небрежного признания Цукишимы наступила оглушительная тишина. И если не замечать, как сильно он вцепился в свой стул, можно было бы предположить, что откровение вообще не повлияло на него. Ямагучи нервно заерзал рядом с Кагеямой, а его глаза расширились от беспокойства. Кагеяма был почти уверен, что услышал, как мальчик прошептал: «Цукки»... Его голос был полон печали. Ранее на этой неделе Кагеяма узнал, что и Ямагучи, и Цукишима участвовали в программе почти два месяца, и у них сложились какие-то странные отношения примерно месяц назад. Доктор Сугавара поблагодарил Цукишиму и сказал, что знает, что тот очень далеко продвинулся в терапии. Цукишима хмыкнул в ответ, отказываясь смотреть на что-либо, кроме трещины в стене напротив него. Наконец настала очередь Хинаты. Маленький мальчик хмурился, напряженно прислушиваясь к трудностям окружающих его парней. Он сидел, сложив ноги на стул и прижав колени к груди. Легкие Кагеямы сжались, когда он посмотрел на Хинату. Он хотел бы воспользоваться заразительным солнечным светом Хинаты и отразить его обратно, чтобы стереть хмурое выражение с его лица. Хината постучал кроссовками по сиденью, когда начал говорить, склонив голову набок. Хината описал, насколько близкой была его семья. И употребление прошедшего времени задело Кагеяму за живое. Они любили делать все вместе: от пикников до игровых вечеров — они были идеальной семьей. Родители приходили почти на все его матчи. Младшая сестра Нацу была такой же маленькой, как и милой, и сильно обожала своего старшего брата. А затем Хината, как всегда, замолчал — затишье перед бурей. С тяжелым вздохом Хината продолжил: — Потом все изменилось. Теперь я не могу с ними разговаривать... потому что они всегда на взводе, беспокоятся обо мне и все такое. Они думают, что я уже не тот человек, каким был раньше. Но это же не значит, что они должны ходить вокруг меня на цыпочках. Я хочу поговорить с ними об этом, но я знаю, что они делают это для меня, они делают все, что в их силах. Я стараюсь скрыть от них свои чувства: не хочу, чтобы они слишком волновались, — сказал он с какой-то усталостью, как будто постарел на двадцать лет за время их терапевтического сеанса. Его страдальческое выражение лица запросто могло бы заставить кого-либо искать седые волосы в его прядях. — Но мне трудно скрывать, как сильно я волнуюсь за Нацу. Я превратился типа... в гиперопекающего родителя. Я постоянно беспокоюсь о том, где она, с кем она, придумываю все эти сценарии того, что плохого может с ней случиться, — Хината прикусил губу. Кагеяма определил это как его привычку во время тревоги. — Мои родители напуганы, они думают, что мне лучше быть здесь, чем в одном доме с ними... Не покидает мысль, что они просто больше не хотят меня знать, — он крепче обхватил себя руками в защитном объятии и вдруг показался таким чертовски маленьким... — Людям нравится быть со мной только когда я делаю их счастливыми. Кагеяма потерялся в душевной боли от слов Хинаты. Не успел он опомниться, как доктор Сугавара уже благодарил всех за участие и откровения. Все поплелись наружу, угнетенные эмоциями, которые все еще висели в воздухе. Когда Кагеяма присоединился к волне парней, направлявшихся в соседнюю комнату, — кто-то схватил его за рукав. Маленькая рука потянула его на себя, чтобы привлечь внимание. Кагеяма обернулся и увидел, что Хината смотрит на него с легкой улыбкой: — Эй, на минутку. Мы можем поговорить?