Broken Like Me

Кагеяма кивнул в ответ, не решаясь заговорить. Он позволил Хинате повести себя за рукав к уже покинутому кругу стульев. Они тихо сидели бок о бок, легкий ветерок проникал в комнату через открытое окно, погружая их в беседу и спокойствие полудня. — Я хотел поговорить с тобой о прошлой ночи, — сказал Хината, слегка покраснев. Кагеяма нашел его таким невероятно милым, что неожиданно застеснялся. Он придал своему лицу нейтральное выражение, пытаясь подготовить его к тому, что должно было произойти. — Ты мне очень нравишься, Кагеяма. Я думаю, что ты действительно крут, и мне правда нравится проводить с тобой время, — сказал он, повернувшись к Кагеяме. Его глаза были полны решимости, а кулаки крепко сжаты. Внутри Кагеямы возникло странное чувство. Оно простиралось от самого сердца, оставляя после себя легкое покалывание. Это чувство оставляло противоречивый привкус спокойствия и одышки — все быстро бушевало вместе. Это чувство было знакомо, как воспоминание из детства... Было ли это счастьем? Каким-то образом ему удалось сформулировать слова, чтобы заговорить: — Я... ты тоже нравишься мне, — он не мог не смотреть в пол; его лицо пылало от радости и всепоглощающего чувства застенчивости. Он скорее чувствовал улыбку Хинаты, чем видел ее, — она излучала особое тепло. Он чувствовал такую надежду и легкость, как будто он был наполнен гелием, парящим над всем, что он ненавидел в этом мире, прямо к солнечному присутствию Хинаты. — Кто бы мог подумать, что ты такой застенчивый мальчик, Бакаяма. Посмотри, как ты краснеешь! Кагеяма шлепнул Хинату по затылку. — Ты тоже покраснел, — он многозначительно отвернулся, скрестив руки на груди, но улыбка, украшавшая его губы, осталась. Хината перестал смеяться и потянул Кагеяму за рукав, требуя его внимания. Его голос вмиг стал серьезным: — Подожди, Кагеяма... это еще не все, что я хотел сказать, — он втянул воздух и выдохнул свои слова: — Кагеяма, дело в том, что я не думаю, что готов встречаться с кем-либо прямо сейчас. Я обязан быть честным и не давать тебе ложных надежд. Гравитация, казалось, настигла Кагеяму; он быстро падал на землю, цепляясь за остатки своего счастья — он был Икаром, расправляющим свои огромные крылья. Свет золотого солнца дразнил, делая его опьяненным высокомерной верой в то, что он достоин этих божественных лучей. Он упал в сторону неосвященной земли в синяках, кувыркаясь, обожженный и сломленный. Он действительно поверил, будто простой смертный может противостоять священному присутствию солнца... — Я хочу, чтобы ты знал: это не потому, что ты мне не нравишься. Этот поцелуй что-то значил для меня, но я не думаю, что смогу продолжать дальше... Он всегда хотел искоренить в себе способность надеяться. Так вот каково это — получить отказ? Кагеяма вдруг почувствовал себя ужасно из-за всех тех случаев, когда грубо отвергал девушек... Хината рванулся вперед, прочитав по хмурому выражению лица Кагеямы, что его мысли закручиваются в спираль. Хината тараторил, как будто слова могли бы причинить меньше вреда, если бы вышли все разом: — Причина, по которой я чувствую, что не могу ни с кем встречаться — особенно с тобой — связана с причиной, по которой я здесь. На самом деле мне труднее всего говорить об этом именно с тобой, потому что ты мне нравишься... Я знаю, что ты, вероятно, удивлен, почему я никогда не говорил тебе... когда ты рассказал мне буквально все о себе... Это... просто очень трудно — говорить об этом. Все остальные узнали об этом после того, как я попал в... одно происшествие. Но я решил, что хочу, чтобы ты знал... Чтобы ты понял, почему я не могу встречаться с тобой прямо сейчас. Хината выглядел так, как будто вел борьбу с самим собой. Как физически, так и ментально. Кагеяма держался на расстоянии, не желая вторгаться в его личное пространство. Он терпеливо давал Хинате все необходимое время. — Я больше не играю в волейбол, — выпалил Хината. Кагеяма уставился на него, ошеломленный и сбитый с толку этим признанием. Он был озадачен. Неужели Хината думал, что он осудит его за это? Хината слегка улыбнулся, увидев его замешательство. — Я очень любил свою команду и волейбол. Это было всем для меня. Это был не просто волейбол... У меня была жизнь, которую я любил. Все всегда говорили мне, что мне повезло, и я не понимал, насколько они были правы, — его голос был резок от горечи. — Моя команда добралась до национальных в этом году. Мы так были взволнованы; мы действительно много работали. Нас называли «бескрылыми воронами», потому что мы не были на национальных целую вечность, и все же мы сделали это вместе, как команда, — его голос стал еще более горьким при упоминании своей команды. — На национальных был один доигровщик... Хината сделал паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха, уставившись в потолок, чтобы освежить голову и заставить себя говорить. На его лице застыло отстраненное выражение, а руки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Моя команда выиграла первую игру. Доигровщик был против меня с самого начала, и я разозлился. Он продолжал дразнить меня на протяжении всей игры, называя коротышкой и делая пошлые намеки на то, что моя команда держала меня только ради моих... «услуг» в раздевалке, — Хината говорил сквозь стиснутые зубы. Сердце Кагеямы тревожно сжалось, когда он начал осознавать, что последует дальше... — Я был в бешенстве. Я изо всех сил старался прыгнуть как можно выше и набрать как можно больше очков, и это окупилось — мы выиграли... — Хината сказал это так, будто жалел о своей победе. — После игры я подошел к нему и спросил: что он скажет теперь, когда я надрал ему задницу... А он засмеялся и сказал, что ему нравится то, какой я смелый. Затем он попросил мой номер телефона. Он сказал, что ему нравятся такие огненные, как я. Он спросил, не хочу ли я встретиться позже вечером, когда все команды останутся в Токио. Я не мог доверять ему в то время как этот парень только что провел всю игру, пытаясь разозлить меня только для того, чтобы попытаться подцепить меня в конце. Я поделился с ним этими мыслями, и в этом я совершил большую ошибку... На лице Хинаты больше не было сожаления — только бесстрастная маска. — Я отказал ему очень громко: я теряю контроль над своим голосом, когда злюсь. Я сказал ему, что никогда бы не связался с кем-то, у кого такое уродливое лицо и личность, как у него. С кем-то, кто даже игры проигрывал. Я сказал, что буду продолжать побеждать, несмотря ни на что, и такие неудачники, как он, никогда не остановят меня, — Хината помолчал, установив с Кагеямой зрительный контакт. Его глаза были похожи на глаза олененка. — Его товарищи по команде подслушали и начали смеяться над ним, называя его «гомиком». Они насмехались над ним за то, что ему надрал зад младшеклассник. Вот тогда-то он по-настоящему стушевался и разозлился, назвав меня «педиком»... — при этих словах Хината поморщился. — Он сказал им, что я флиртовал с ним во время игры и вел себя заносчиво, когда меня, вероятно, «трахали» всей командой. Затем все начало приобретать физический характер... но мои товарищи по команде вмешались, пока он не отступил. Хината перестал заставлять себя оставаться беспечным, и его глаза закрылись. Наконец Кагеяма решил вмешаться, не в силах больше смотреть на Хинату в таком отчаянии: — Эй, тебе не обязательно продолжать... Ты не обязан мне ничего говорить... Ты мне ничего не должен, — сказал он самым мягким голосом, на который был способен. Но Хината лишь покачал головой, показывая жестом руки, что ему нужна всего лишь секунда. Он открыл глаза, которые были пугающе пусты и лишены привычной искры всепоглощающей страсти. Он продолжал на удивление ровным голосом: — На следующий день мы приехали пораньше перед следующей игрой. Как обычно, у меня очень сильно заболел живот от волнения. И я не хотел, чтобы все видели, как меня тошнит или... Ну, я пошел в ванную комнату в подвале здания, потому что подумал, что там будет пусто. К сожалению, я оказался прав, — его голос стал тише. Внутри у Кагеямы все горело от желания обнять Хинату и защитить его... утешить, сказать, что с ним все будет хорошо. — Я и не подозревал, что этот засранец доигровщик положил на меня глаз. Он ждал своего шанса и последовал за мной в ванную... Он загнал меня в угол и обвинил в том, что я дразнюсь во время игры, чтобы привлечь его внимание. И сказал... что я ему кое-что должен... Кагеяме захотелось свернуться в клубок и зажать уши: он не мог представить, как трудно это было для Хинаты. Он не мог избавиться от чувства вины за то, что заставил Хинату снова пройти через это. Он проклинал свое любопытство и каждый эгоистичный вопрос о причине присутствия Хинаты в отделении, о его страхе перед уборными и о его странном поведении при упоминании национальных... Кагеяма чувствовал себя нелепо из-за собственного мелодраматического чувства «разбитого сердца». Но Хината, казалось, даже не замечал присутствия Кагеямы; теперь его тело было немного расслаблено, взгляд рассеян, а голос звучал отстраненно. — Он был намного выше и сильнее меня. Я быстр, и мне удалось пробежать мимо него к двери. И как раз тогда, когда я уже думал, что сбежал... я понял, что дверь заперта. Он схватил меня за волосы и прижал к стене. Я думал, что он собирается избить меня, но все оказалось намного хуже... Это было куда хуже... Я все время плакал... Он продолжал говорить, что знает, что это именно то, чего я хотел, и что я наслаждаюсь этим, — слезы текли по лицу Хинаты, но он, казалось, не обращал на них внимания. — Он просто оставил меня лежать на полу сломленной и рыдающей кучей. Мне было так тошно и противно, что меня вырвало. Я не мог пошевелиться. Хината посмотрел на свои руки. Его ладони были подняты, как будто он удивлялся своей нынешней подвижности и чистоте. — Я не знал, как мне встать и встретиться лицом к лицу со своей командой; я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о том, что произошло. В конце концов один из моих товарищей по команде нашел меня лежащим на полу. Они с ума сходили, разыскивая меня, потому что мы должны были начать разминку. Они были в ужасе... Я отказывался говорить. Мой тренер отвез меня в больницу, а остальная команда осталась. Я не хотел, чтобы они проиграли, потому что это означало бы, что мы потеряем наш шанс... поэтому я умолял их играть без меня, — его голос звучал смиренно, когда он продолжил: — Они закончили играть. Но без меня. И после шока от того, что произошло, мы проиграли игру. Мы упустили свой шанс на национальных соревнованиях. Хината наконец замолчал и позволил эмоциям просочиться на его лицо, наконец позволив себе показать свою вину и стыд. — Никто не винил меня, но я винил сам себя. Вся моя жизнь начала рушиться... Я больше не мог играть в волейбол так, как прежде, потому что чувствовал столько вины и ненависти к себе... Мои товарищи по команде были такими заботливыми, но я чувствовал их жалость. Я тянул всех вниз, потому что не мог сосредоточиться на игре, поэтому я ушел из команды. Я никогда не переставал любить волейбол... — сказал он, послав Кагеяме легкую грустную улыбку. — Дома мои родители были так встревожены и опечалены, что винили себя, хотя в этом не было никакого смысла. Я не мог нормально спать: меня продолжали мучить кошмары и приступы паники. Моя младшая сестра не понимала, что происходит, но сказала, что теперь все по-другому. Я продолжал цепляться за нее и волноваться. Я начал заставлять ее обещать мне никогда не ходить в туалет в одиночку и тому подобное... Она была напугана, — печально сказал он. — Я всегда был счастливым человеком. Человеком, который купал их в надежде и солнечном свете. Сердце Кагеямы сжалось: он как раз был одним из тех людей, которые не желали смотреть сквозь облако боли Хинаты, окутавшее его. — Но внезапно я стал лишь омрачнять настроение каждого. Я начал думать, что было бы лучше, если бы меня не было рядом. Я потянул свою волейбольную команду вниз, напугал свою младшую сестренку до такой степени, что она превратилась в беспокойное месиво, заставил своих родителей постоянно волноваться обо мне и обо всех этих больничных счетах, которые постоянно накапливались, — голос Хинаты звучал тихо, а его лицо выглядело измученным. — Никто не любит грустных людей, — он посмотрел на Кагеяму, ожидая, что тот поймет. — После того, что случилось, все говорили мне, что будут поддерживать меня. Они правда пытались... но когда мне не становилось лучше, — они больше не знали, что делать... Он замолчал на мгновение, задыхаясь от эмоций. — Никто не знал, как справиться с этим. Поэтому я начал изолировать себя. Я отрезал себя от команды, сказав им, что они навевают плохие воспоминания и чтобы они держались от меня подальше. Я начал лгать родителям, притворяясь, что мне стало лучше. И постепенно они начинали в это верить. Но реальность была такова, что я не мог спать, не мог заходить в любую ванную, кроме своего дома; я боялся остаться один, и малейшее неожиданное прикосновение могло вывести меня из себя. Я не мог сосредоточиться в классе и проваливал все свои тесты. Когда Кагеяма увидел, как Хината все глубже уходит в себя, он был поражен тем, как неправильно это выглядело... Присутствие Хинаты должно было заполнять комнату радостью. Ему хотелось накричать на себя. И на весь мир за то, что он так несправедлив. Ему хотелось ударить кого-нибудь и расплакаться. Но он молчал: ему нужно быть якорем Хинаты, пока тот боролся с этим болезненным штормом. — Я начал принимать снотворное, чтобы пережить ночь. Но однажды я принял слишком много... Не думаю, что я пытался покончить с собой: я просто был измотан, и мне хотелось хорошенько выспаться. Мои родители бесились, когда я с трудом просыпался по утрам, а потом они нашли таблетки в моей тумбочке. В конце концов меня послали сюда, — добавил он, слегка осунувшись и выпустив все свои истины в воздух. Кагеяма не знал, что сказать. Он никогда не владел даром слова: он был известен своей краткостью и бесстрастностью. Внезапно он осознал, как глупо себя ведет... Ему просто нужно сказать правду. — Это не твоя вина. Ты такой смелый, невероятный человек, и ты не заслужил ничего из этого. Я имею в виду, что никто этого не заслуживает… Я понимаю, почему ты больше не играешь в волейбол, и я понимаю, почему ты не хочешь быть в отношениях. Но это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе. Я никогда не сбегу от твоей печали... Кроме того, печаль — это то, что я понимаю... Вообще-то я в некотором роде эксперт. Я очень волнуюсь о тебе, Хината, — после минутной паузы он добавил: — Спасибо, что доверился мне. Хината медленно потянулся к Кагеяме, и Кагеяма заключил его в крепкие защитные объятия. Они опустились на пол, чтобы успокоиться. Он чувствовал всю хрупкость Хинаты, сжимая мальчика сильнее. Кагеяма сидел как можно тише, стараясь избавиться от привычной скованности, а Хината тяжело дышал ему в грудь. Кагеяма начал осторожно растирать круги по его спине, надеясь, что его присутствие хоть немного успокаивает... — Спасибо, что выслушал меня, — тихо прошептал Хината, прежде чем они оба погрузились в уютное молчание. Ему показалось, что он просидел с Хинатой около часа. Кагеяме было все равно; он готов просидеть с Хинатой хоть целую вечность, если это означает, что он может немного утешить его. Хината начал дышать более ровно, а его тело, казалось, полностью растворилось в Кагеяме, используя его как подушку. Подождите-ка... «Он спит», — внезапно понял Кагеяма. То, чем поделился Хината, потребовало много мужества и энергии... Он заслуживал сна больше всего на свете. Даже если это было просто для того, чтобы отстраниться от воспоминаний.