Broken Like Me

Кагеяма сидел в общей комнате, наблюдая за тем, как Хината и Ноя напряженно играют в Марио Карт, когда доктор Сугавара пришел за ним. Машина Хинаты резко слетела с радужной дорожки, когда он повернулся к Кагеяме, глядя на него глазами, отражающими любопытство, смешанное с беспокойством; Хината доказал, что ему и сам черт не брат, когда решал выразить свои опасения общественности. — Кагеяма... что ты натворил на этот раз? Тебе снова пришлось менять лекарства? — Кагеяма покачал головой, глядя на Хинату. Он был почти уверен, что получил ту же дозу веллбутрина после завтрака, что и обычно. Он нахмурился, отворачиваясь от любопытных взглядов группы и глядя на фигуру доктора Сугавары. Его мозг метался в поисках чего-то, что он мог испортить... Он почувствовал, как его желудок провалился в лабиринт беспокойства. Его всегда отправляли в клоаку ужаса, когда подходили без предупреждения и просили поговорить без дальнейших подробностей... Его мозг, казалось, уже овладел великолепной способностью просчитывать худший из возможных сценариев. Его психотерапевт назвала эту способность катастрофической и сказала, что это один из симптомов его депрессии. Но доктор Киёко не знала, как часто оправдывались его предчувствия. В глубине души он чувствовал, что ничего хорошего из того, что хотел обсудить с ним доктор Сугавара, не выйдет. Он крепко ухватился за подлокотник кресла и медленно поднялся, направляясь навстречу неизбежной судьбе, скрытой за ободряющей улыбкой доктора Сугавары. Он чувствовал, как обеспокоенный взгляд Хинаты прожигает дыру в его затылке. Кагеяма повернулся к нему, пытаясь ободряюще кивнуть, и Хината послал ему ослепительную улыбку, одобрительно поднимая вверх большой палец и обещая встретиться с ним позже в их комнате. Цукишима, который был поглощен романом вплоть до того момента, как доктор Сугавара прервал его, прищелкнул языком в ответ на их дурацкие выходки. Он закатил глаза со своего места на довольно уединенном диване, прежде чем снова уткнуться в книгу. Доктор Сугавара подождал, пока за ними захлопнутся тяжелые двери, и с радостной улыбкой повернулся к Кагеяме. Он пристально посмотрел на него с любопытством и мягко положил руку ему на плечо. — Я знаю, что мы говорили об этом раньше и что ты не разрешал никаких посетителей... но доктор Киёко считает, что этот визит будет очень важен для твоего выздоровления. Кагеяма отступил на шаг, в панике стряхивая с себя руку доктора Сугавары. — Я не хочу видеть никаких посетителей. Никто, кроме моих родителей, не потрудился бы прийти. А я не хочу их видеть. Я имею право отказаться, верно? — он смотрел на доктора Сугавару сверху вниз, усиливая свою агрессию, чтобы скрыть дрожь в руках и желчь в горле; он приучил себя не показывать свой страх, который часто смешивался с ненавистью к самому себе, чтобы люди не воспользовались им. Он мог чувствовать себя маленькой жалкой пылинкой, но все еще поддерживал свою броню в виде внешней агрессии и наглости. Он скорее задохнется, чем увидит своих родителей прямо сейчас. Их присутствие обладало магической способностью противостоять любым позитивным чувствам, которые он накопил за последние три недели здесь. Он отказывался от всяких идей продуктивных «исцеляющих разговоров». Независимо от того, сколько раз доктор Киеко подталкивала его к переосмыслению общения, он категорически отказывался. Он знал, каково это, — лелеять свои надежды, а потом быть раздавленным ими. Последствия неудачных попыток были гораздо хуже, чем просто опустить руки. Кроме того, опускание рук — это меньше затраченных усилий, а у Кагеямы было ограниченное количество энергии, которую он предпочел бы сохранить для собственных внутренних сражений. Святое терпение доктора Сугавары проявилось, когда он продолжил спокойно улыбаться Кагеяме. — Я думаю, ты захочешь поговорить с этим посетителем. Хотя обычно тебе разрешается отказываться от посетителей, твой терапевт очень поощрял эту встречу. Кагеяма нахмурился... Почему его психотерапевт так заинтересован в этом? Он ломал голову, размышляя. Был только один вариант, кроме его родителей... Его ногти впились в сжатые ладони, пытаясь сохранить маску спокойствия при мысли о том, что этот человек может быть его гостем. Он заставил себя говорить отчетливо сквозь стиснутые зубы: — Кто этот посетитель? Однако опытный взгляд доктора Сугавары видел Кагеяму насквозь. Его карие глаза так легко прорвались сквозь все щели в броне Кагеямы, пытаясь разглядеть, кем он был на самом деле — маленьким, грустным, испуганным мальчиком, которому слишком много раз причиняли боль. Кагеяма ненавидел то, как обнаженно он чувствовал себя под добротой его сочувствия. Ему хотелось наброситься на него, сказать, чтобы он перестал быть таким чертовски милым. Но вместо этого он направил всю свою энергию на контроль над своим дрожащим телом. — Твоя сестра.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Мива, казалось, не заметила, как Кагеяма подошел к ней. Она сидела, раскинув руки на белом столе в комнате для посетителей. Тобио был чрезвычайно обеспокоен ее неизменной внешностью: она выглядела точно так же. Будто ничего и не изменилось с тех пор, как он видел ее в последний раз. Он уловил, как та подняла глаза, услышав эхо шагов. Их одинаковые глубоко посаженные глаза встретились со столкновением, а затем слиянием того же оттенка лазурно-голубого. Ее глаза были обрамлены тонкой линией черных теней, а остальная часть лица была искусно накрашена: блеск ее лица, безупречно собранные в пучок волосы и алые губы — все это так раздражало. Кагеяму затошнило. «Кто вообще ходит в больницу с таким количеством "штукатурки"», — с досадой подумал он. В глубине души он понимал, что его сестра, будучи косметологом, естественно, всегда пользовалась косметикой. Однако логика уже давно покинула помещение. Он вперил в нее, как он надеялся, острый, осуждающий взгляд, надеясь, что его глаза не отражают ту печаль, что была в ее глазах. Ее глаза были широко раскрыты от волнения; она упивалась видом своего младшего брата, стоящего перед ней. Ее лицо казалось еще бледнее, чем он помнил, а рот слегка приоткрылся, не находя слов. Как только она немного успокоилась, — встала, чтобы неуверенно поприветствовать его. Она нетерпеливо раскинула руки, когда он оказался в пределах ее досягаемости, словно приглашая в объятия. — Тобио... — ее голос был таким же мягким, как и всегда, однако густым от вины и покрытым слоями болезненной жалости. Он уклонился от ее рук, отказываясь встречаться с ней взглядом, отвергая это жалкое представление и предпочитая смотреть вдаль. Они никогда не были сильно чувствительными, и Тобио не мог отделаться от ощущения, что вся эта театральность была вызвана лишь внимательным взглядом доктора Сугавары. Доктор Сугавара пожал сестре руку и коротко обменялся с ней любезностями. Он откашлялся, пытаясь избавиться от неловкости, возникшей между молчаливыми родственниками, и сообщил им, что Кагеяма свободен в течение следующего часа. Он устремил на Кагеяму твердый, но полный надежды взгляд и в последний раз утвердительно кивнул, похлопав его по плечу и сказав, что будет в соседней комнате, если им что-нибудь понадобится. Кагеяма даже не потрудился ответить, продолжая стоять, засунув руки в карманы, словно защищаясь. Доктор Сугавара вышел из комнаты, и звук закрывшейся двери оставил после себя оглушительную тишину, в которой чувствовалось тяжелое напряжение. Кагеяма устал стоять. Он с раздражением опустился на жесткое пластиковое сиденье у стола, похожее на скамейку, демонстративно отводя взгляд от стоявшей рядом сестры. Его пальцы тревожно вцепились в край стола за неимением лучшей опоры, чтобы успокоить нервы. Мива последовала его примеру, плотно закутавшись в свой кремовый кардиган, и села напротив него. Последовала еще одна удушливая молчаливая пауза, прежде чем Мива попыталась преодолеть разделявшее их расстояние. Ее рука нерешительно потянулась к нему, и когда ее пальцы коснулись его руки, — Кагеяма отпрянул назад. Он опустил руки на колени и услышал, как сестра разочарованно вздохнула: терпение никогда не было ее сильной стороной. — Очень приятно видеть тебя снова, Тобио... я скучала по тебе, — она попыталась говорить нейтральным тоном, но Кагеяма прожил с ней достаточно лет, чтобы услышать скрытую боль в ее голосе. Он молчал, отказываясь признавать ее присутствие, поскольку его эмоции начали бурлить под поверхностью... Его дрожащее тело готовилось к тому, что должно было произойти. — Я знаю, что мы расстались не в лучших отношениях, но я все время думала о тебе... я действительно думала... каждый день. Ты же знаешь, что мое сердце разбилось, когда я оставила тебя. Но, Тоби, я не могу... я больше не могу, — ее слезливый голос умолял поверить ему. Она продолжала, ничуть не смущенная отсутствием ответа: — Наши родители не сказали, что с тобой случилось. Я узнала об этом только на этой неделе и поняла, что должна увидеть тебя, — ее голос был пронизан горечью при упоминании двух людей, которых она презирала больше всего. — Я так беспокоюсь за тебя. Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь чувствовал себя одиноким... Пара слезинок сбежало по её щеке, смешавшись с подводкой для глаз, которая волшебным образом не размазалась. По какой-то странной логике, осознание того, что его сестра использовала водостойкую тушь, было тем, что сломало печать на его эмоциях — они вскипели, шипя от ярости, и бросились врассыпную. Кагеяма всегда был одним из тех, кто держал обиду. Он не забывал и не прощал так легко. Однако он вырос, постоянно слыша о силе прощения... но все же продолжал хранить свои обиды с благоговением. Те, кто проповедовал прощение, не понимали, насколько важен его гнев. Он преклонялся перед ним, поскольку это позволяло ему чувствовать боль. Он позволил своим обидам гноиться глубоко внутри себя, чтобы продлить чувство оправданной боли; только в присутствии гнева он чувствовал себя достойным жертвы. Он построил храм для гнева в своем сердце, чтобы погрузиться в мимолетный экстаз осознания того, что он не заслуживает плохого обращения. Он продал свою душу гневу, чтобы поверить, хотя бы на краткий миг, что заслуживает чего-то лучшего... Кагеяма вел в своем сердце ожесточенную борьбу за веру. Одна сторона заставляла его верить, что его боль была единодушно признана оправданной и заслуженной, другая — посылала его в крестовый поход справедливости и мести. Он должен был поддерживать огонь ненависти, горящий в его сердце, подпитывая его разрушенными отношениями, чтобы утолить голод. Он был настолько предан, что готов был сжечь себя в качестве жертвоприношения. Ему нужно было лелеять свой гнев на сестру, потому что альтернатива была бесконечно хуже. Альтернативой было — верить темным шепоткам, которые дразнили его за то, что он покинут заслуженно. Он не хотел верить, будто он заслужил возвращение в пустой дом. Он не хотел верить, что после мучительного дня ехидных замечаний, недовольных взглядов и безмерного одиночества — он заслужил найти пустоту в виде прощальной записки. Его сестра никогда не была самым надежным человеком в его жизни, но она была той, кто разделял его жалкое существование. Когда он был моложе, она пыталась оградить его от ядовитых реалий их дома, но чем старше она становилась, тем более пресыщенной и отстраненной становилась... Она начала видеть в Тобио продолжение того, что так отчаянно хотела оставить позади... Она получала от родителей главный удар их суровых выговоров и вспыльчивого нрава как старший ребенок и девочка. Они держали ее на коротком поводке, отягощенном надеждами на ее будущее. Она сделала все возможное, чтобы избавиться от ошейника, и даже использовала Тобио как инструмент, чтобы ослабить хватку. Его сестра часто использовала его хорошее поведение и антиобщественные наклонности, чтобы убедить их родителей позволить ей взять его с собой. Однако вскоре Тобио смекнул, что он был всего лишь средством для достижения ее целей... Он привык к смене актерского состава бойфрендов своей сестры, которые случайно появлялись в кино или в торговом центре каждый раз, когда они вырывались из дома. Тобио не особенно возражал; они в основном игнорировали его. Кроме того, покупали ему попкорн или любую другую еду, которую он просил. Тобио знал, что его родители были суровы к сестре, поэтому он долго играл этот спектакль ради нее. Он помогал скрывать ее личную жизнь и даже одолжил свои сбережения, чтобы она сделала пирсинг в носу. Он полагал, что это была та цена, которую он должен был заплатить за ее присутствие в своей жизни. К тому же, кроме волейбола, ему больше не на что было тратить свои деньги. Его сестра никогда не понимала его борьбы с психическими заболеваниями. Она была очень целеустремленной, властной и провокационной личностью. Она знала, чего хочет, и добивалась своего. Он всегда наблюдал со стороны, какой железной хваткой она контролирует свои отношения с парнями... Она, казалось, неосознанно подражала контролю своих родителей. Чем старше становился Кагеяма, тем больше они отдалялись друг от друга... и тем меньше понимали. Кирпичик за кирпичиком она строила новую жизнь, наполненную доверием, дружбой и любовью, в то время как Кагеяма собирал паутину в углах их некогда общего дома. В конце концов она бросила его, когда смогла достичь своей цели без необходимости в своем... сообщнике. Их родители хотели, чтобы она изучала право, и преследовали ее, чтобы подать заявление в некоторые университеты. Она обязалась, однако все время тайно планировала свой побег. Она накопила денег, переехала к своему парню и начала ходить на курсы, чтобы получить лицензию косметолога. Кагеяма только начал ходить в среднюю школу, когда горькая реальность поразила его: его сестра, которая, как он думал, зависела от него, ценила его и заботилась — больше не нуждалась в нем. Он был не более чем призраком грязного прошлого, от которого его сестра слишком стремилась отмыться. Тот день, когда она ушла, не попрощавшись, Кагеяма, вероятно, никогда не забудет: Она не оставила ему ничего, кроме простой записки, в которой сообщала, что уезжает навсегда. Она будет держаться подальше от их родителей и переедет в Токио, чтобы они не вмешивались в ее дела. Она сказала Тобио, что любит и заботится о нем, но её слова потонули в тяжелом водопаде слез Кагеямы на бумаге. Влага размывала слова, пока они не превратились в выцветшие чернильные останки. В тот день из глубины рыданий Кагеямы вырывался один-единственный вопрос: «Почему ты не взяла меня с собой? Почему ты не взяла меня с собой? Почему ты не взяла меня с собой?» Отсутствие чувства собственного достоинства позволило ему послать ей трогательное письмо с просьбой вернуться за ним. Он сказал ей, что будет лучшим сообщником, о котором она только может мечтать. Он отдаст ей все свои сбережения. Он не заметит ни одного ее изъяна... Его письмо осталось без ответа. Со временем Кагеяма позволил жалости к себе перерасти в гнев. Теперь, когда он сидел лицом к ее, запекшемуся от макияжа, лицу, раны прошлого вновь открылись. Он не мог наброситься на нее... он знал, что не должен. Он действительно знал, что он должен быть лучшим человеком. Он много чего знал. Но он также знал, что ему все равно. Он не хотел игнорировать гнев, кипящий в его венах. Он хотел причинить ей такую же боль, какую она причинила ему. Он хотел заставить ее почувствовать каждый кусочек предательства и ненависти к себе, которые он испытал в тот день, когда прочитал ее письмо. — «Могу поговорить с тобой»? — он закрыл глаза в последней попытке сдержать свой гнев. Глаза затрепетали, а рот скривился в гримасе отвращения: попытка провалилась. — Как я могу разговаривать с тобой, если за все эти годы ты даже не удосужилась поинтересоваться, как я здесь? Если ты оставила меня наедине с нашими родителями? Как я вообще могу тебе доверять, когда... Я умолял тебя... я, блять, умолял тебя, Мива, а ты смешала меня с дерьмом, — Кагеяма крепко сжал кулаки. — Ты самый эгоистичный и склонный к манипуляциям человек из всех, кого я знаю. Ты так старалась сбежать от наших родителей, но угадай-ка что? Ты точно такая же, как и они! Тебе все равно, кому ты причиняешь боль, пока контролируешь ситуацию. Ты думаешь, почему все твои парни были напуганы тобой? Ты жалкая, эгоистичная и никогда не убежишь от родителей, потому что они есть во всем, что ты делаешь... — бог гнева подстрекал его, осыпая удовлетворением от унижения другого. — Ты предала меня, бросила и игнорировала так же, как и они... — он не знал, как ему удается сдерживать эмоции, переполняющие его, не повышая тон голоса. Ему нужно, чтобы она поняла, что натворила... сколько вреда она принесла. Он хотел, чтобы она знала, как больно ему было. — Как ты смеешь... — Кагеяма обнаружил, что стоит и тяжело дышит от гнева, пытаясь выплюнуть свои слова: — Как ты смеешь появляться здесь и говорить, что ты здесь ради меня? Как ты смеешь пританцовывать здесь и притворяться, что у нас хорошие отношения? Я не хочу иметь с тобой ничего общего, ты — жалкое подобие сестры. Некоторое время Мива пребывала в состоянии безмолвного шока, но ее лицо быстро наполнилось жгучим гневом. Ее брови изогнулись, а губы угрожающе скривились, когда она отпрянула назад. — Я не понимаю, о чем ты говоришь! Я так много для тебя сделала. Мне жаль, что мне пришлось принять несколько трудных решений, которые ты не понимаешь, потому что ты ребенок. Но это не делает меня злой. Ты просто хочешь кого-то обвинить. Не моя вина, Тобио, что у нас дерьмовые родители. Теперь они оба стояли, уставившись друг на друга, с нехарактерно красными лицами и дикими глазами. Её некогда идеальные волосы были растрепаны, а её маска абсолютного контроля рушилась с каждым гневным вздохом. — Это не твоя вина, что у нас дерьмовые родители... но это твоя вина, что ты обещала мне не уезжать, твоя вина, что ты без раздумий бросила меня, не удосужившись ответить на единственный вопрос. Я помогал тебе заниматься твоей глупой подростковой хуйней в течение многих лет, когда мне было на это наплевать, когда я предпочел бы остаться дома! — поток бесконечных воспоминаний о том, как его тащили в качестве оправдания, мучили его до сих пор. — Я думал, что что-то значу для тебя. Но, видимо, я не... Сука... да как ты смеешь приходить сюда и разыгрывать этот дурацкий спектакль, притворяясь, что тебе не плевать?! Когда ты всего лишь та же эгоистичная стерва! Лицо его сестры исказилось в последней стадии гнева, которую он безошибочно узнал, пребывая свидетелем ее многочисленных ссор с родителями. Ее некогда красивое лицо теперь было болезненно искажено ненавистью, оставляя красные пятна на лице. Ее боль несколько успокоила его. Боги гнева улыбнулись ему, коронуя его как своего преданного ученика. Она заслужила знать, что натворила. Она заслуживает того, чтобы чувствовать себя виноватой. Она заслужила такие же страдания, как и он. Ему следовало бы знать лучше... прожив с сестрой много лет, он знал, что та никогда не отступит, не сказав последнего слова. На протяжении всего его детства она всегда знала, что сказать, чтобы заставить Тобио согласиться с ее планами. У нее был большой жизненный опыт в том, чтобы ломать и разводить его. Дар, который она, без сомнения, унаследовала от родителей. — Знаешь что, Тобио, я пришла сюда, потому что хотела все исправить. Я хотела попытаться помочь тебе. Но мы ничего не добьемся, если все, что ты хочешь делать, это продолжать быть незрелым ребенком. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что у тебя есть люди, которые заботятся о тебе. Так много людей там не имеют семьи, живут на улице. Ты хочешь обвинить меня во всем плохом в своей жизни, но знаешь что, Тобио, это не моя вина, что ты ненавидишь себя. Это не я виновата, что тебя заперли в психушке... Когда она нанесла свой последний удар, Тобио понял, что проиграл. Он никак не отреагировал. Его тело все еще пылало, частично обгорев до хрустящей корочки, частично — сгорая в агонии. Внутренний пожарный детектор его мозга регистрировал такие высокие уровни гнева, что он ничего не мог услышать из-за ревущей тревоги — он был на грани потери контроля. Он был так зол, что чувствовал себя обессиленным своей ненавистью. Его попытка отомстить, искупить свой гнев обернулась неудачей. Его руки чесались от желания что-нибудь бросить, что-нибудь разбить, кого-нибудь ударить, привести себя в порядок, разобраться в хаосе, царившем в его голове и в его жизни. Однако единственной вещью поблизости была сумочка его сестры, лежащая между ними. Не успел он опомниться, как уже швырнул сумку за лямки, и ее содержимое рассыпалось по столу: помада, тени для век, телефон, бумажник, перцовый баллончик, перочинный нож, бутылка с водой. Сестра крикнула ему, чтобы он прекратил, когда ее губная помада скатилась со стола на пол, а вода из бутылки начала медленно вытекать. Она закрыла лицо руками, когда Кагеяма швырнул в нее пустую сумку. Мива начала истерически кричать на него, говоря, что он вышел из-под контроля и должен быть заперт. Она стала звать доктора Сугавару. Глаза Тобио что-то искали в вещах сестры... что-то, что поможет ему почувствовать себя настоящим, все что угодно, лишь бы вытащить его отсюда. Он ухватился за первую попавшуюся под руку полезную вещь, пока его сестра бежала к доктору. Прежде чем Кагеяма смог полностью осознать свои действия, он сунул в карман перочинный нож сестры. Доктор Сугавара наконец добрался до него, успокоив кричащую сестру. Он крепко сжал плечи Кагеямы, сурово и несколько насильно подтолкнув его к двери. Его сестра проигнорировала его и зашагала прочь, чтобы собрать свои вещи. Кагеяма поймал себя на том, что прежде чем его вывели из комнаты, он обернулся и встретился с ее пронзительным взглядом: — Спасибо, что навестила, сестренка, — он выплевывал каждое слово, сочащееся сарказмом, произнося «сестренка» особенно ядовито. Он пошел прочь, даже не оглянувшись. Сердце громко стучало в ушах. Единственное утешение он находил в том, что крепко сжимал нож в кармане. Его острые края нашептывали обещания комфорта и спасения.