Broken Like Me

Кагеяма не мог перестать расхаживать по своей спальне; его тело было наполнено беспокойной энергией, стремящейся вырваться наружу. Как только доктор Сугавара закончил отчитывать его за содеянное, Кагеяма бросился в свою комнату, вопреки всем правилам захлопнув за собой дверь. Он даже не помнил, что говорил доктор Сугавара о наказании. Его мозг был перегружен эмоциями — он не чувствовал ничего, кроме пульсирующей боли в сердце. У него было сильное желание разрушить все вокруг и превратить в пыль... Что он и сделал: он начал с того, что схватил одеяло, простыни и подушки и швырнул их через всю комнату, где они ударились о стену с неприятным стуком. Но этого было далеко не достаточно — ему нужно было больше. Его тело превратилось в торнадо разрушения, швыряя, опрокидывая, разрушая все на своем пути, не различая того, что принадлежало ему, а что принадлежало Хинате. Он знал, что, вероятно, должен быть более осторожным, когда рвал бумагу, которая была у него в руке, но он не мог заставить себя заботиться об этом. Он тяжело дышал, тело бушевало от напряжения, а пальцы и запястья болели в агонии, умоляя его остановиться. Внезапно он почувствовал присутствие Хинаты в комнате — Хината пытался его успокоить... Он пытался вырвать Кагеяму из его слепой ярости, размахивая руками и выкрикивая его имя снова и снова. Глаза Кагеямы поймали свет, отражающийся от волос Хинаты, и на мгновение он отвлекся, словно ворона, заметившая что-то соблазнительно блестящее. Хината вцепился в него, что-то шепча, — вероятно, просил остановиться. Но Кагеяма был слишком далеко, и даже присутствие Хинаты не могло остановить его. Хината попытался осторожно ослабить хватку Кагеямы на плакате, который тот наполовину разорвал в клочья. Но ярость Кагеямы вернулась снова, напомнив ему, что Хината — всего лишь еще одна иллюзия надежды, которую он дал сам себе. Он ткнул Хинату локтем в живот, и тот выгнулся дугой, зашипев от боли. На его лице появилась сердитая гримаса. Хината был очень настойчив и явно не собирался позволить небольшой боли остановить его... Не успел он опомниться, как Хината прыгнул ему на спину. Кагеяма не полностью присутствовал в своем теле (или, может быть, это только то, чем он оправдывал себя позднее)... Он просто понял, что на него напали, и его тело слишком остро отреагировало в защите. Потребовалась всего доля секунды, прежде чем он был поражен реальностью... Время ускорилось, а его тело внезапно стало очень даже реальным, когда он осознал, что швырнул Хинату на пол. Он прижал Хинату к земле руками, чтобы остановить его молотящие руки, а коленями удерживал его ноги, чтобы тот не пнул его в отместку. Кагеяма услышал тихий всхлип под собой. Тихий голос пробормотал: — Пожалуйста... нет... — голос был таким робким и слабым, что Кагеяму захлестнула волна ужаса от того, что он сделал: Хината лежал на полу почти безжизненный, охваченный страхом, а все его тело начало дрожать в захвате Кагеямы. Он мгновенно отпустил Хинату и попятился, в шоке падая на колени. Чувство контроля вернулось к нему слишком поздно; ущерб был нанесен, и присяжные в испуганных глазах Хинаты признали его виновным. Его когда-то теплые, игривые глаза, которые никогда не стеснялись проложить свой путь к Кагеяме, чтобы поделиться дразнящим, лукавым взглядом, теперь были тревожно огромными, неспособными сдержать волну ужаса. Хината — всегда такой сильный и торжествующий, поднимался и снова прыгал, несмотря ни на что... И все же Хината перед ним не шевельнулся, не вскочил с мерцающей улыбкой, смеясь над своей раной с румяными щеками, согревающими его лицо. Беспомощность. Его лицо было наполнено стыдом беспомощности. Его обычно раскрасневшееся лицо было мертвенно-бледным. Его обычный мелодичный голос сменился навязчивым шумом, когда тот хватал ртом воздух, все еще связанный в том же положении невидимыми веревками своей травмы. Кагеяма с ужасом посмотрел на свои руки. Как он мог это сделать? Он забыл о своей силе и посттравматическом расстройстве Хинаты. Как он мог быть таким эгоистичным ублюдком? После всего, что сделал для него Хината, после того, как он рассказал ему о своих страхах... Его сердце бешено заколотилось, голова закружилась от сожаления и вины. Он должен был все исправить. Он должен был как-то все исправить... Он не мог проиграть. Хината... Нет, он не мог потерять человека, в котором нуждался больше всего. Он будет умолять и делать все, что в его силах, чтобы получить прощение. Он начал медленно приближаться к Хинате на четвереньках, пытаясь помочь успокоиться. Но Хината завопил от ужаса, увидев его приближающуюся фигуру, и, наконец, начал действовать. Он отталкивался руками так быстро, как только мог, пока он не забился в угол комнаты, все еще повторяя одни и те же слова, как заезженная пластинка: — Пожалуйста... Нет... Оставь меня в покое... Остановись... Теперь его колени были прижаты к груди, ладони закрывали лицо, а ногти впивались в голову. Он тяжело дышал и всхлипывал, погруженный в мир воспоминаний, — поистине жалкое зрелище. Казалось, он больше не узнает Кагеяму. За всю свою жизнь Кагеяма никогда не чувствовал столько вины и ненависти к себе, и это о чем-то говорило. Его прежняя вспышка гнева полностью прошла, и он, как всегда, остался с разрушительными последствиями... Однако на этот раз Хината лежал, разбитый эгоизмом его бури. Так он отплатил Хинате за его уязвимость, его привязанность? Его доброту, которую Кагеяма эгоистично наклеил на зазубренные края своего сломанного «я»? Он использовал Хинату, чтобы сгладить свои острые края так, что он мог наконец начать собирать кусочки вместе. Тогда он не понимал, что Хината будет нести цену за его ремонт, задыхаясь от паники. Хината раскачивался взад-вперед, стонал про себя, бормоча слова, которые Кагеяма смутно распознавал как крики о помощи. Кагеяма должен был что-то сделать. Он не желал ничего, кроме как упасть на колени и молить о прощении... Но он понимал, что это снова не что иное, как его собственный эгоизм. Ему нужно было помочь и держаться от него подальше; Кагеяма был последним человеком, который нужен Хинате. Он в бешенстве выбежал из комнаты, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы ему помочь. Он побежал в общую комнату и, к своему облегчению, обнаружил Асахи и Цукишиму, погруженных в чтение. Кагеяма бессвязно затараторил, указывая на свою комнату: — Хината... напуган. Помогите... Комната, паника, сейчас же!.. — несмотря на отсутствие ясности, оба мальчика, казалось, осознавали всю серьезность ситуации. Они вскочили и побежали через зал, а Кагеяма последовал за ними. Асахи печально вздохнул, а Цукишима выглядел абсолютно взбешенным из-за беспокойства о состоянии Хинаты. Это стало плохо скрываемым секретом — что Хината и Цукишима начали ладить. Однажды Кагеяма обнаружил их вовлеченными в дискуссию, которая была на 60% насмешливой со стороны Цукишимы... Асахи опустился на колени, стараясь казаться как можно меньше и не представлять угрозы. Он медленно подполз ближе к Хинате, произнося слова утешения и ожидая разрешения приблизиться. Цукишима повернулся к Кагеяме, осмотрев беспорядок в комнате, и спросил с жадным взглядом: — Что, черт возьми, ты с ним сделал?! Ты, тупица! — на этот раз оскорбления Цукишимы не рассердили его; он знал, что заслужил их. Стены их комнаты смыкались все ближе. Ему было трудно дышать. Больше всего на свете ему хотелось убежать на волейбольную площадку и гонять мячи, пока его силы не иссякнут. Но он не мог этого сделать. Он не мог убежать от того, что натворил. Он должен был остаться здесь и задохнуться под тяжестью своих действий, даже если Цукишима был судьей. — Я... я был очень расстроен и бросал вещи... Хината вошел и попытался остановить меня, но все вышло из-под контроля. Я прижал его к земле, и... он испугался... Результат был очевиден, поскольку дрожащие всхлипы Хинаты продолжали наполнять комнату. Он не мог собраться с духом, чтобы поднять глаза, когда говорил. Цукишима посчитал, что отвод глаз — это роскошь, которой Кагеяма не заслуживает. Он схватил его за воротник, заставляя смотреть в глаза, и бросил на него свой самый грозный взгляд: — Свали нахрен из комнаты! Сейчас же!.. Твое присутствие причиняет ему боль. Держись подальше, пока мы не разрешим тебе вернуться, — он агрессивно подтолкнул его к двери. Кагеяма почувствовал, как все его тело вспыхнуло от стыда. — Неужели я ничего не могу сделать?.. Извиниться?.. — он опустил голову, уставившись на покрытый ковром пол, надеясь на какое-то искупление там где, как он знал, его не будет. Цукишима еще более грубо схватил его за плечо и потащил к двери. — Ты не понимаешь? Посмотри, что ты с ним сделал, ты заставляешь его страдать. Убирайся к чертовой матери! — плечи Кагеямы ссутулились, когда он медленно вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Он расхаживал взад-вперед по коридорам самым дальним от жилого отделения, ковыряя кутикулы, пока они не начали кровоточить от заслуженной боли. Он видел, как доктор Киеко и доктор Сугавара торопливо направлялись к их комнате через несколько минут после его ухода. Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, но легкие наполнились жгучим воздухом реальности. Он начал паниковать. Он разрушал жизнь каждого здесь, делая все трудным для тех, кто не сделал ничего, кроме как был приветлив с ним. Даже для Хинаты, от которого не исходило ничего, кроме доброты и терпения... Он больше не мог выносить его присутствия. Что он вообще здесь делает? Почему он думает, что заслуживает прощения за все, что сделал? Он должен был «вернуться» в общество уже через неделю. Он должен был вернуться к своим родителям исцеленным. Самое неприятное заключалось в том, что на прошлой неделе он воспринял эту идею с проблеском предвкушения своего нового будущего. У него было что-то похожее на надежду, что его жизнь больше не будет такой мрачной, как только он покинет больницу. Он решил, что сможет присоединиться к местной волейбольной команде, может быть, сменит школу. Хината даже пообещал ему, что они будут идеальной командой, если он пойдет в школу Карасуно. Эти мечты о лучшем будущем были именно такими; мечты, разбитые вместе с хрупкой оболочкой доверия Хинаты. Чувство вины медленно и мучительно грызло его, и казалось, что есть только один выход. Он осторожно извлек нож из глубин своих спортивных штанов, изучая его края. Он провел пальцем по кончику лезвия, осознавая, что оно тупее, чем ему хотелось бы. Но на данный момент это должно было сработать. В этой ситуации была особая смехотворная ирония. Нож, который он украл у сестры, принадлежал его отцу. Его отец завел странную традицию — дарить им унаследованные перочинные ножи в нежном десятилетнем возрасте... Кагеяма никак не мог понять, почему тот считает это необходимым. Кагеяма балансировал лезвием на кончике пальца, покалывая его, пока не появилась первая красная капля. Кагеяма едва не рассмеялся. Какое-то кармическое возмездие: судьба решила, что он будет использовать драгоценную руку своего отца, чтобы убить себя.