Broken Like Me

Мысль о том, чтобы сброситься из окна... сколько раз за день нормально думать об этом? У Кагеямы не было хорошей системы отсчета для нормальных вещей. Эти мысли часто проносились у него в голове. И это был даже не насмешливый злобный голос, — это был его собственный измученный голос, предлагающий ему образ некоторого комедийного облегчения. Он подумает об этом на секунду, прежде чем продолжить свой день. Случайные мысли о смерти стали чем-то вроде обычного явления. Он постоянно находился в состоянии, которое часто неверно истолковывалось как находящееся на грани самоубийства. Но нет, чувство самоубийства — это скорее постоянное состояние бытия, в котором человек желает избавить мир именно от своего существования... Он не был сосредоточен на самоубийстве. Он больше интересовался идеей не быть живым. Жить — значит страдать. Он был уверен, что откуда-то украл эту фразу. На самом деле он не обсуждал отсутствие энтузиазма по поводу жизни, это был просто факт о нем. Как его голубые глаза и черные волосы. У него не было слишком глубокой причины причинять себе боль. Это было стремление к саморазрушению... как и любое другое разрушение. Причинение вреда самому себе принимало различные формы, прежде чем он стал резаться: он привык не есть, наслаждаясь тем, как слабость и болезненность тела сочетаются с болезненностью его ума. У него никогда не было аппетита: еда казалась пресной пустотой. Все его вкусовые рецепторы увяли и отмерли, пораженные депрессией. Без радости вкуса еда становилась не более чем утомительной рутиной. Но его ограничения в еде быстро стали неосуществимыми из-за интенсивных волейбольных тренировок, поэтому он заставлял себя давиться едой три раза в день. Но однажды он просто взял в руки бритву, испытывая непреодолимое желание пораниться. Он просидел так целый час, глядя на нее, прежде чем нерешительно прижал к своей коже, чтобы сделать самый маленький надрез на предплечье. Некоторое время он наблюдал за тем, как ничего не происходит, пока внезапно не появились маленькие пузырьки крови. Он выронил бритву, внезапно осознав, что делает. С тех пор он всегда думал о бритве, лежащей в шкафчике в ванной, как об источнике утешения, когда ему становилось слишком плохо. Он понимал, что это не самый здоровый способ справиться с ситуацией, но в тот момент он уже достаточно разрушил мир и отношения вокруг себя, что все, что ему оставалось разрушить, — это он сам. Он не понимал, чем это отличается от его постоянного желания разбить стекла в окнах или швырнуть что-нибудь в стену. Любое другое вредное или насильственное действие приведет к тому, что он получит строгий выговор за уничтожение имущества и дерзость. Его терзали ошеломляющие эмоции, которые бушевали в нем, как лесной пожар, распространяясь из тела в мир. Его эмоции жаждали разрушения, жаждали почувствовать что-то реальное, почувствовать что-то, что могло бы заглушить весь властный и критический шум в его голове. Он жаждал окутывающей тишины, которую давала ему боль; это было единственным освобождением от хлыста его разума. Но его беззвучное бегство от ненависти к себе имело материальную цену, которую он вынужден был заплатить. Он не знал, можно ли описать это чувство как облегчение, — скорее как отвлечение. Боль обладала способностью подавлять все остальные ощущения и очищать разум от всего прочего. Сочащаяся кровь всегда была ярко-красного цвета. Кагеяма поймал себя на том, что его завораживает эта странная водянистая консистенция. Он приучился причинять себе боль в менее заметных местах так, что никто в его жизни не пожелал бы посмотреть на это поближе. Если бы они заметили, то подумали бы, что он подросток, ищущий внимания, или в какой-нибудь эмо-фазе... Что его очень беспокоило. Он был глубоко разочарован, когда люди толковали причинение вреда самому себе как поиск внимания. Даже если кто-то гипотетически делал это для привлечения внимания... почему кто-то отказывается дать то сострадание, которого он так отчаянно желал, и вместо этого осуждает его? Существует ли какой-то законный тест на то, какую боль стоит воспринимать всерьез? Он был бесконечно разочарован глупостью людей, когда дело касалось этой темы. Впрочем, это уже не имело значения.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Кагеяма решил, что воплотит свой план в жизнь ночью. Это будет лучший способ избежать встречи с кем-либо, кто может нарушить процесс. Он знал лучшее время, чтобы не столкнуться с дежурными между их ночными проверками. Они не заметят его отсутствия еще час, и этого времени хватит, чтобы завершить свою миссию. Он не мог сделать это в комнате и причинить больше страданий Хинате... Он не хотел еще больше травмировать его видом крови. Ванная была безопасным местом. Хината обычно ждал, пока другие будут бродить вокруг, когда шел в ванную утром, и Кагеяма знал, что у Хинаты не будет никакого шанса попасть в ванную ночью. По крайней мере, это он внушал сам себе, медленно поднимаясь в полночь с постели и легкими кошачьими шагами подкрадываясь к двери. Он позволил себе лишь один затяжной взгляд в сторону фигуры Хинаты, храпящего в блаженном неведении сна. Он не видел мальчика с того самого дня, когда у него случился приступ паники. Ему хотелось взять Хинату за руку, коснуться его мягких кудрей или поцеловать в розовые губы. Он жаждал ощутить тепло его солнечного присутствия, но солнце уже давно село. Теперь это было царство кошмаров Кагеямы, где не было места таким, как Хината. Кагеяма позволил себе глубоко вздохнуть от переполнявшей его печали. Он выдохнул с утешительной мыслью о том, что Хинате будет лучше без него; ему нужно было помнить, что он должен уйти именно из-за Хинаты. Охваченный новой решимостью, он крепко сжал кулаки, вспомнив испуганное лицо мальчика, смотревшего на него снизу вверх. Кагеяма тихонько скрипнул дверью, выходя с болью в сердце. Он позволил двери тихо закрыться, оставляя свою первую любовь.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Твердая плитка под его ладонями казалась холодной. Он наслаждался успокаивающей температурой, которая, казалось, сковала его в этот момент. Почему он всегда заканчивает в ванной? Он не позволил себе зацикливаться на этом юмористическом вопросе. Он пришел по дощатому настилу коридора к своей «виселице» в ванной. Он был жертвой, судьей и палачом этого процесса. Сердце бешено заколотилось, руки задрожали на кафельной плитке. Он был поражен чудовищностью того, что собирался сделать. Он обнаружил, что изо всех сил пытается дышать, но его легкие отказывались принимать воздух. Он не мог отступить сейчас; он уже оставил записку для Хинаты. Он долго и напряженно думал о том, что написать. Как он мог доверять чернилам и бумаге, чтобы передать всю силу своих чувств к Хинате? Слова могли предать его, когда он больше всего в них нуждался. Вместо этого он остановился на аккуратно сложенной волейбольной майке с маленькой запиской, засунутой в ее складки. Простая записка из двух слов: «Прости меня». Его руки не переставали дрожать, когда он вынимал нож. Его металлические края блеснули от предвкушения в резком свете. Он не заслуживал своего тела... Он почти хотел поблагодарить его за то, что оно так хорошо помогало ему выжить. Несмотря на то, как Кагеяма с ним обращался. Его тело осознало предательство разума и снова защищало его: дихотомия тела, что хочет остаться в живых, и разума, что борется за смерть. Он должен сделать это до того, как кто-нибудь заметит его отсутствие; дежурные могут решить сделать проверку раньше, чем обычно. Он сглотнул и дрожащими руками закатал рукав, открывая взору все свои шрамы. В кои-то веки чужие суждения вылетели у него из головы. Розоватые шрамы переплелись, опутывая его голубоватые вены в местах их пересечения. Раны взывали соблазнительными обещаниями освободить его. Он крепко сжал нож, но не смог удержать дрожащую руку. Он поднес лезвие к запястью и прижал его к маленькому бледнеющему шраму. Он не мог заставить себя сделать это со своей самой глубокой раной. Он зашипел от боли, выругнувшись, когда нож прорезал кожу, оставляя за собой кровавый след. Струя крови, сбегавшая по его запястью на белый кафель, казалась галлюцинацией в ярком свете ванной комнаты. Он мысленно приготовился к боли и сделал еще один надрез. Этот был глубже предыдущего... Нож врезался в старую заживающую рану на запястье. Рана вновь открылась, кожа расступилась под лезвием, а море крови залило запястье. Он задохнулся от боли в руке, неподвижно лежащей на его коленях. Он не видел ничего, кроме красного. Нож выпал из руки, оставив на полу красные пятна, и лязг удара эхом разнесся по всей комнате. Он стиснул зубы. Не было никакой возможности поднять нож сейчас: одна рука сильно кровоточила, а другая дрожала так сильно, что не могла подняться. Тело действительно делает все возможное, чтобы выжить. Он проклинал свою слабость и отсутствие плана. Как грустно. Он будет страдать до тех пор, пока не истечет кровью. Действительно жалкая смерть. Это противоречило всей логике бегства от длительной боли и страданий. И все же он был прислонен к стене ванной комнаты, страдая до самого победного. Его кровь медленно собиралась вокруг в смертельном объятии. Начала кружиться голова. Слова, мысли и чувства, казалось, ожили, а затем резко угасли, не успев воплотиться в жизнь. Перед глазами все расплывалось. Охватило чувство облегчения. Он больше не мог чувствовать боль; тело было лишь призрачным существом. Голова внезапно склонилась набок — шея больше не могла её поддерживать. Тело держалось за тонкую нить сознания, отказываясь позволить ему ускользнуть, храбро сражаясь до конца. Глаза затрепетали и закрылись. Тело стало невесомым. Он был выше этого ужасного мира, избавляясь от тела, отягощенного ненавистью и стыдом. Он вышел за пределы этой уродливой хватки мира, за пределы своего собственного отвращения и вины, за пределы осуждения других, за пределы борьбы за существование, за пределы чьей-либо досягаемости. Даже своей собственной. Его хватка за реальность, наконец, ослабла. Он ушел.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Что-то грубо трясло его, нарушая покой. Он был раздражен. Почему он проснулся именно сейчас, когда спал так крепко. Неужели они не могут подождать? Кто-то снова и снова звал его по имени. Он хотел открыть рот и сказать им, чтобы они заткнулись, но все его тело словно покрылось свинцом. Почему он чувствует такую усталость? Этот человек был очень раздражающим и громким. Он продолжал звать на помощь, чтобы кто-нибудь проснулся. Кагеяма издал стон протеста сквозь туманную усталость, желая, чтобы все голоса замолчали. Голос, казалось, становился все более отчаянным, взывая к нему. Он заставил себя чуть-чуть приоткрыть веки, и его прищуренные глаза на мгновение сфокусировались. Первое, что он заметил, была плитка в ванной, испачканная чем-то красным. Затем того, кто склонился над ним, что-то делая с его рукой. Почему он оказался на полу в ванной? Он изо всех сил пытался найти ответ в тумане своего сознания. Его воспоминания медленно пробираясь обратно к нему... Ах да, он пришел сюда, чтобы умереть. Внезапно его пронзила ясность... Хината... Хината давил на его запястье, отчаянно пытаясь остановить кровотечение. Кагеяма хотел отреагировать, оттолкнуть мальчика. Он не должен быть здесь. Он не должен этого видеть, он не должен этого видеть. Как он мог прийти в ванную ночью один? Хината встретился с его затуманенным взглядом: его глаза были полны неописуемого страха, сопровождаемого слезами. — Кагеяма!.. Не закрывай глаза, оставайся со мной... Все будет хорошо, с тобой все будет хорошо, — его голос хрипел, пытаясь успокоить, несмотря на собственную панику. Кагеяма не мог ответить. Он начал чувствовать, как в него проникает холод. Ему было холодно. Он попытался выразить это словами: — Холодно?.. почему мне холодно? — глаза Хинаты, казалось, расширились еще больше. Он придвинулся ближе к телу Кагеямы, все еще сжимая его запястье, и почти обнял его. — Теперь я здесь. Я буду держать тебя в тепле, пока Ноя не приведет дежурных и врачей, хорошо? Они будут здесь с минуты на минуту! Но ты должен бодрствовать вместе со мной! Ты должен это сделать! Обещай мне, что ты будешь, Кагеяма... У Кагеямы не хватило духу сказать, что он не чувствует тепла его объятий. Он никогда не слышал, чтобы голос Хинаты звучал так серьезно за все время их знакомства. Кагеяма попытался сосредоточиться на том, чтобы не заснуть, радуясь тому, что ему посчасливилось еще раз увидеть лицо Хинаты, хотя и не в идеальных обстоятельствах. Он должен был еще раз сказать ему, как сожалеет о случившемся, как сильно любит и заботится о нем. Не было никакого смысла скрывать правду по таким глупым причинам, как смущение. Он собрал воедино всю свою оставшуюся энергию и произнес слова из глубин своего сердца: — Хината... Большие медово-карие глаза Хинаты метнулись к нему... Его глаза были невероятно расширены. — Хината, пожалуйста, прости меня... мне так жаль... — он заставил себя продолжить: — Я хочу, чтобы ты был счастлив... Пожалуйста, будь счастлив ради меня, — он сделал паузу на один удар сердца. — Хината, я люблю тебя, — его последнее признание было произнесено без колебаний, и это выбило его из колеи. — А теперь я пойду спать, — успел пробормотать он, прежде чем темнота начала овладевать им. Потрясенное лицо Хинаты выражало слишком много эмоций, чтобы мозг Кагеямы мог справиться с ними. Его силы наконец-то иссякли; он был удивлен, что продержался так долго. Ему повезло — Хината был последним, что он видел. А затем он погрузился в глубокий сон... В бесконечную бездну черноты. Погружаясь в бессознательное состояние, он слышал, как его окликает голос Хинаты: — Кагеяма! Кагеяма... Нет! НЕТ! Ты не можешь!.. Кагеяма, я тоже люблю тебя, слышишь? Кагеяма, проснись. Пожалуйста. Пожалуйста, проснись. Я тоже тебя люблю... — Кагеяма хотел утешить его, погладить по щеке, вытереть слезы, снова извиниться, но было уже слишком поздно, и он зашел слишком далеко. Отчаянный, умоляющий голос Хинаты затих в пустоте. Тишина. Кагеяма наконец вырыл себе могилу.