Broken Like Me

Боль — это то, что он почувствовал прежде всего. Ему казалось, что в каждую его вену вонзаются ледяные иглы. Казалось, что он постепенно осознавал себя. Тяжесть окутывала каждый его вздох — тяжесть тела, возмущенного тем, что с ним плохо обращаются. Он позволил себе еще немного посидеть за темными занавесями своих век, наслаждаясь одиночеством перед тем, как снова увидеть мир. Глаза открылись, и ему пришлось быстро заморгать, пока он не приспособился к свету. Тело одеревенело и болело от недостатка движений и жесткости больничной койки. Он почувствовал знакомый зуд в запястьях — они были привязаны к кровати, ограничивая его способность к движению. Жесткие белые простыни и сильный запах антисептика ударили по нему сильными волнами дежавю. Он попытался медленно поднять голову с плоского места на кровати, но был поражен сильным приступом головокружения, которое заставило его голову снова опуститься, оставив его задыхающимся. Его жизнь действительно была бесконечной циклической трагедией. Он полагал, что всегда будет повторять одни и те же ошибки, пока не окажется заключенным в ослепительно белые стены больницы или вечную тьму гроба. Он почувствовал, как его ресницы увлажнились, а из голубых озер в глазах выступили слезы. Он снова потерпел неудачу. Черт. Почему он ничего не может сделать правильно? Кагеяма никогда не был нытиком: ему внушили достаточно знаний о том, как выжить в этом чертовом мире ядовитой мужественности. Однако в данный момент ему было наплевать. Слезы текли по его лицу, и впервые за очень долгое время он громко всхлипнул. Ни в комнате, ни во всем мире не хватало воздуха, чтобы успокоить его тяжелое дыхание. Слезы начали имитировать капельницу, нависшую над ним. Он позволил им стекать с его лица без возможности остановить. Он чувствовал себя таким жалким и уязвимым, не в силах скрыть или вытереть слезы скованными руками... Он позволил печали овладеть собой. Он позволил себе грустить. Он позволил себе почувствовать степень своих эмоциональных травм. Он позволил себе барахтаться и вариться в бульоне горя и жалости к себе, который приправлял бесконечной солью своих слез. Он плакал о себе, он плакал о своем печальном детстве, он плакал о маленьком мальчике, жаждущем одобрения своей старшей сестры, он плакал о дедушкином утешении, он плакал о годах причиненной себе боли. Он плакал до тех пор, пока не стал вздрагивать от эмоций. Наконец он позволил усталости снова овладеть собой и погрузился в сон.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

Он почувствовал, как легкий ветерок коснулся его волос. Ласковые лучи полуденного солнца пляшут по его телу и согревают лицо. На мгновение он почти убедил себя, что лежит в своей постели дома и просыпается с первыми лучами солнца, готовясь бежать на волейбольную тренировку. Но увы, когда он открыл глаза, то увидел рядом с собой лишь капельницу. С печальным смирением он нахмурился от уже знакомого капающего звука, который начал преследовать его даже во сне. Прежде чем он смог продолжить размышления о том, какая же жидкость бесконечно просачивалась в его вены, он услышал резкий вдох. — Каге...яма? Ты не спишь? — голос звучал нерешительно и неуверенно. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы узнать, кому он принадлежит. Кагеяма почувствовал, как его тело задрожало, когда он начал вспоминать их последнюю встречу. Он отказывался поворачиваться и смотреть в эти карие, ожидающие его глаза. Он снова закрыл глаза. Он хотел закрыть все ставни своего сознания и зажечь неоновую вывеску, которая бы гласила: «Кагеяма закрыт навсегда», но было уже слишком поздно. Он почувствовал чье-то теплое присутствие, мягко прижавшееся к его плечу. — Кагеяма, ты не спишь? Ты в порядке? Может, позвать врача? Они сказали, что если ты проснешься, я должен постараться не дать тебе уснуть, — его голос был пронизан скрытой тревогой и страхом, которые Кагеяма надеялся никогда больше не услышать. Кагеяма нерешительно открыл глаза. Наконец он позволил себе встретиться взглядом с этими широко раскрытыми карими глазами, усеянными янтарными искорками. Ему казалось, что он снова видит Хинату в первый раз. Хината был освещен лучами заходящего солнца, его волосы казались более растрепанными, чем обычно, порождая дикие кудри, разбросанные во все стороны. Возможно, это чувство новизны и есть то, что происходит, когда ты думаешь, что никогда больше никого не увидишь. И все же Кагеяма снова смотрел на волосы Хинаты, блестевшие на солнце, и у него перехватило дыхание, как будто в первый раз. Солнечный свет внезапно осветил глаза Хинаты... Кагеяма подавил стон... Глаза мальчика казались тусклыми, лишенными мягкости, окруженные красными кругами вперемешку с припухшими веками. Ведь это он виноват, не так ли? Это он заставил Хинату плакать так сильно, что его глаза превратились в опухшее и пустое месиво... Глаза Хинаты оставались широко раскрытыми, внимательно следящими за каждым движением Кагеямы. Он должен был как-то успокоить Хинату: он заслужил это. Однако Кагеяма не знал, способен ли он говорить. Его горло все еще пересохло и саднило от рыданий. Он изо всех сил пытался сформулировать очевидную ложь: — Я в порядке, — удалось прохрипеть ему. Голос лишь слегка дрогнул. Хината вздохнул с облегчением, слегка нахмурившись. — Бакаяма, я так рад, что ты проснулся, — его тон был необычайно тихим и сдержанным. Кагеяма продолжал глупо смотреть на него, зациклившись на его гнезде из волос. Хината бросил на него неуверенный взгляд. — Ты не обязан мне ничего говорить о том, что произошло. Но я хотел сказать, что не виню тебя за то, что случилось. Мне жаль, что я так оттолкнул тебя, но я ничего не мог с собой поделать. Жаль, что я не могу просто стереть все это... — Хината выглядел таким маленьким и грустным, вцепившись в край своей толстовки, когда говорил. Кагеяма не хотел ничего отвечать, но знал, что должен освободиться от этого чувства вины, что давило на него: — Хината, извини... Я не хотел, чтобы ты был там. Я не хотел заставлять тебя страдать. Я был тем, кто причинил тебе боль так много раз, — его скрипучий голос пробивался сквозь извинения. Он отказывался встречаться взглядом с Хинатой, глядя на голую стену перед собой. К его удивлению, Хината мгновенно отреагировал на его слова, схватив за подбородок и заставив встретиться с его глазами, полными эмоций. — Стоп!.. Прекрати это сейчас же. Ты не должен сожалеть о том, что заставил меня грустить, потому что ты знаешь, что я больше не грущу!.. Я очень зол... — глаза Кагеямы расширились в замешательстве. Он нахмурился, уставившись на Хинату, который лишь крепче сжал его щеки. Лицо Хинаты отразило его хмурый взгляд, отказываясь отступать. — Я злюсь на тебя, я просто в бешенстве! Как ты мог? Как ты смеешь говорить, что любишь меня, а потом уходить? Как ты мог заставить меня подумать, что мы близки... что мы будем всегда поддержать друг друга... а потом оставить меня?.. — Хината мог говорить, что он зол, но его голос предательски выдал его, когда сквозь него пробились слезы. Он впечатляюще сумел сохранить сердитую гримасу на лице, несмотря на слезы, струящиеся по его бледным щекам. У Кагеямы защемило сердце. Он хотел потянуться и вытереть слезы Хинаты, но его руки все еще были недееспособны. У Кагеямы не было ни слов, ни эмоций. Он не знал, что теперь чувствовать. Хината наконец отпустил его щеки, откинулся на спинку стула и сердито вытер слезы. Он снова заговорил, и в голосе его звучала усталая печаль: — Кагеяма... Я думаю, что ты просто невероятен... Я думаю, что ты добрый, талантливый и глупый, и я хочу, чтобы ты рассказал мне о своих чувствах. Я хочу быть с тобой, когда ты чувствуешь себя безнадежно, и работать над этим вместе, — сказал Хината, наконец подняв глаза и нежно погладив кончиками пальцев руку Кагеямы. — Пожалуйста, обещай мне... Обещай мне, что больше не сдашься, — Хината заставлял себя оставаться сильным, но Кагеяма мог сказать, что тот делает это для успокоения. Хината так нуждался в ложном обещании, чтобы сдержать свою тревогу... Но Кагеяма не мог дать ему этого: он прекрасно понимал, что будет разочаровывать Хинату снова и снова. Он не хотел смотреть, как Хината раз за разом ломается из-за его глупости. Он никогда не сможет избавиться от образа Хинаты, качавшегося взад-вперед в углу и отказывавшегося от его прикосновений. Или от образа испуганных глаз Хинаты, умоляющего Кагеяму не спать. Кагеяма должен был избавиться от него — это было единственным решением. Присутствие Хинаты — это слишком. Слишком многое поставлено на кон. Он не сможет умереть с образом Хинаты, умоляющего его оставаться в сознании. Если Кагеяма не может убить себя, он должен убить все свои эмоции для Хинаты. Он не хотел, чтобы они оба страдали еще больше. Ему нужно было, чтобы Хината ушел. Если Кагеяма так и не сможет умереть, ему нужно было присутствие Хинаты, чтобы разозлить его, заставить ненавидеть его. Это единственный способ. Он не мог позволить себе поверить словам Хинаты. Даже если Хината и верил в их правдивость, — они были эфемерны, как и все остальное. И Хината тоже очень скоро это поймет. Он закрыл глаза и заставил свой гнев выплеснуться наружу. Он ненавидел то, как легко было позволить злости проскользнуть. Он цеплялся за мысли. Солнечная сущность Хинаты была продуктом счастливого, полноценного детства и поддерживающей семьи. Хината хотел, чтобы он никогда не сдавался и верил, что другие будут заботиться о нем. Он был избалован любовью всю свою жизнь. Хината никогда не поймет, каково это, — никогда не знать доброты и доверия. Кагеяма позволил ревности поднять свою уродливую голову внутри себя, опиравшуюся на прежние слезы жалости и ненависти к себе. Должно быть, он действительно ужасный человек, если позволяет себе ревновать к Хинате. Действительно. Кагеяма знает о том, какой он человек, и должен закончить это, пока не поздно. Он позволил себе представить, каким человеком мог бы быть. Он позволил себе поразмыслить: а что, если бы у него получилось? Если ему была предписана какая-то другая сущность в следующей жизни? Или более благосклонная судьба? Возможно, он был ужасен в прошлой жизни, и эта жизнь была его наказанием? И Кагеяма, конечно, не накопил никакой положительной кармы, чтобы получить более лучшую жизнь в следующий раз... Хината ткнул в него пальцем, пытаясь привлечь внимание. Кагеяма грубо оттолкнул его руку, сделав то небольшое движение, на которое было способно его плечо, и неловко отвернулся. — Я ничего не могу тебе обещать. Ты не поймешь. Тебе просто нужно оставить меня в покое, — хрипло возразил он, заставляя себя оставаться как можно спокойнее, чтобы унять дрожь. Хината, все еще переполненный прежним гневом, фыркнул в ответ: — Испытай меня, Бакаяма, ты удивишься. Я знаю, что мы не похожи, но это не значит, что я не боролся или что я не могу сопереживать. Это было прекрасным топливом для гнева, и он позволил себе воспламениться. Он поймал себя на том, что агрессивно поворачивается к Хинате, борясь с непреодолимым желанием схватить того за воротник. — Нет! Твое детство было сплошным солнцем и радугами. Ты не поймешь этого ни сейчас, ни когда-либо. Так что перестань притворяться, что все остальные могут быть такими же совершенными и счастливыми, как и ты. Я не такой. Я не хороший человек. Я не могу быть счастлив, я никогда не был счастлив! И никогда не буду. Ты не можешь ожидать от меня такого пустого обещания... Гнев в его голосе начал угасать. Он знал, что долго не продержится, если рядом с ним будет сидеть Хината, похожий на брошенную хозяином оборванную куклу. — Хината, ты как солнечный свет. И даже когда ты на дне, ты все еще сияешь так ярко... — даже в самые мрачные минуты Хината напоминал затмевающее солнце, ярко сияющее из-за тени луны. — А я как облачный день, как бурная ночь, которую никто не хочет видеть, потому что я держу тебя — солнце — подальше от них. Все, чего я хочу, — это чтобы ты остался, даже если я всех уничтожу, потому что я такой эгоист... Я хочу быть рядом с тобой... даже когда я знаю, что не заслуживаю этого, даже если ты не заслуживаешь наказания в виде моей компании, — Кагеяма сдерживал слезы, которые грозили вырваться наружу. — Ты не понимаешь, потому что все тебя любят... Потому что я люблю тебя. Но я всегда разрушаю то, что люблю. Меня нельзя любить. Я так долго купался в твоем свете, что это почти заставило меня думать, что я заслуживаю этого. Это почти заставило меня почувствовать, что у меня может быть счастливая жизнь... что я могу быть как ты, жить как ты, быть рядом с тобой. Но правда в том, что я не могу. Я никогда не смогу быть таким счастливым, таким любящим, таким терпеливым или совершенным, как ты... — его голос звучал так горько и надломленно... Он выплюнул слова, не в силах достаточно быстро их произнести: — Я так невероятно эгоистичен. Потому что хочу, чтобы ты был рядом, даже если я причинил тебе боль и спровоцировал тебя. Я так сильно хочу твоего солнечного света, что с тех пор, как я попробовал его на вкус, — я стал зависимым. Я хочу тебя, но я не могу получить тебя. И поэтому мне нужно, чтобы ты оставил меня позади, как и всех остальных. Если я уйду, ты всегда сможешь продолжить ярко сиять и бороться с каждым облаком, которое угрожает тебе. Хината смотрел на него с шоком, написанным на его лице. Его глаза становились все шире с каждой секундой, принимая выражение печали, которая быстро превратилась в гнев: — Ты не можешь жить или умереть за других! Это так не работает. Я знаю, что тебе больно. Твои страдания могут казаться непреодолимыми прямо сейчас, и я не могу обещать, что они исчезнут, но я могу обещать быть рядом, когда ты снова попытаешься... и когда ты потерпишь неудачу... — его слова звучали так сдержанно, однако было стойкое ощущение, что это лишь затишье перед бурей. — Но вопрос в том, сможешь ли ты сделать то же самое для меня? Как ты можешь быть рядом со мной, если все время думаешь, что я совершенен? Ты думаешь, что я просто встаю каждый день, и я мгновенно счастлив? И вот так всю мою жизнь? Его глаза вспыхнули болью, и желудок Кагеямы скрутило от предвкушения того, что ему еще предстояло услышать. Хината поперхнулся своими словами, но отказался отступить от вызывающего взгляда Кагеямы: — Еще до того, как меня... изнасиловали... я был отягощен бременем необходимости быть идеальным: быть идеальным старшим братом, идеальным сыном, идеальным товарищем по команде, — Хината встал так резко, что его пластиковый стул с грохотом упал на пол, испугав Кагеяму. Его кулаки были сжаты так сильно, что Кагеяма не удивился бы, если бы тот вколотил в него хоть немного здравого смысла. — Кагеяма, это ТЫ ничего не понимаешь! Ты не поймешь, каково это — быть мной. Шансы никогда не были против тебя. И я не держу на тебя зла, на самом деле я счастлив, что тебе не пришлось столкнуться с моими проблемами. Мне пришлось работать в три раза больше, чем всем остальным, чтобы получить хотя бы частичку признания. Я не мог позволить себе роскошь — показывать другим, как мне грустно и больно. Мне не разрешалось показывать ничего, кроме совершенства. Я боролся и никогда не отказывался от жизни... Даже когда я действительно этого хотел. Потому что я чувствовал, что именно этого все от меня и ждали: когда же я сдамся? И я скорее действительно умру, чем позволю им оказаться правыми! Хината тяжело дышал, глядя на Кагеяму, и его налитые кровью глаза лишь подчеркивали выражение безумного гнева. — Когда мне было больно, грустно или я был измучен, мне не разрешалось показывать этого. Все зависели от меня: я был их поддержкой, счастьем и солнечным светом. Но они не знали, что я сжигаю себя, чтобы делать их счастливыми. Я светился так ярко, что никто не мог остановиться и посмотреть на меня... Я чахну прямо у них на глазах. Ради них же. Все думали, что мое место на небесах, но там так одиноко, — его голос сжимался с каждым вздохом; недостаток сна и подавляющие эмоции последних двух дней, наконец, догнали его. — Все смотрят на меня с благоговением, восхищаются мной, но никогда не спрашивают, хочу ли я этого. Они никогда не предлагают мне руку, чтобы успокоить мое пламя. Никто никогда не говорил мне, что это нормально — отдыхать, делать перерыв, не светиться так ярко. Никто не помнит, что Солнце — это горящая звезда, что однажды оно взорвется от истощения, сжигая все остальное вместе с собой, взрывая весь мир, который зависит от него. Они думают, что его лучи будут сиять вечно, — Хината обвиняюще указывал на Кагеяму, его рука дрожала. — Однажды, когда Солнце и звёзды погаснут, не останется ничего, кроме тьмы. Но люди все еще верят, что я всегда буду рядом, чтобы защитить их от всего, как будто я какой-то Бог. Но знаешь что Кагеяма? Если ты действительно любишь меня, — не оставляй меня одного на пьедестале в небе. Позволь мне быть тем, кем я являюсь — человеком... Ущербным, обиженным, сломленным человеком, — его голос дрожал, когда он говорил. Он прикусил губу, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Я хочу почувствовать себя полноценным человеком. Позволь мне быть несовершенным, позволь мне быть ущербным, позволь мне быть мрачным, угрюмым и задумчивым, позволь мне иметь плохие дни. Уверь меня, что мои так называемые несовершенства тоже являются отражением того, насколько я идеален. Дай мне поверить, что меня можно любить в любой форме. Напомни мне, что ты все равно останешься со мной, даже если я не маяк надежды и света. Даже когда я сломлен, покрыт синяками и блевотиной на полу ванной — скажи, что любишь меня. Последние слова Хинаты эхом разнеслись по помещению. Вся комната была освещена интенсивностью страхов и эмоций Хинаты. В последний раз Хината судорожно вздохнул и выбежал из комнаты, оставив Кагеяму, преисполненного сожалением о глупости очередного провалившегося плана.