Broken Like Me

Голос доктора гудел о том эффекте, который его очередная попытка произвела на его руку: — У выживших пациентов воздействие на глубокие структуры, такие как артерии, нервы и сухожилия, может резко ухудшить функцию кисти. Однако мы не считаем, что твои раны задевают какие-либо серьезные нервы, поэтому, если ты позволишь швам сделать свою работу, я ожидаю, что ты полностью выздоровеешь. Кагеяма действительно чувствовал некоторое облегчение от того, что не испортил руку окончательно, но когда доктор прописал ему какие-то лекарства, его мысли вернулись к мыслям о Хинате. Это все, чем он занимался последние два дня, с тех пор как заплаканный Хината вылетел из его комнаты. Он все еще глупо надеялся. Каждый раз, когда кто-то открывал дверь, его глаза сразу же искали медово-коричневый цвет, смешанный со вспышкой оранжевого, но вместо этого его ждало постоянное разочарование. Он фыркал от досады, тоскуя по присутствию Хинаты и не зная, как добраться до мальчика. Он хотел знать, как дела у Хинаты. Его больное сердце снова и снова прокручивало в голове образ его заплаканного лица, широко раскрытых красных глаз, дрожащего рта, пытавшегося взять себя в руки, и дрожащего голоса. Кагеяма держался за образ лица мальчика, как будто если он заставит себя пережить его снова — Хинате больше не придется страдать. Увы, ему пришлось смириться с отсутствием подвижности: какое-то время он никуда не собирался уходить. Его собственный эгоизм ранит его больше всего на свете. Как ни странно, ненавидеть себя — это очень эгоцентрично. Он не способен смотреть дальше своих собственных страданий и несчастий. Он застрял, превращая все, что касается его самого и его взаимодействия с другими, в причины ненавидеть себя. Невероятно эгоистичный способ смотреть на мир. Ирония этого самосознания заключалась в том, что оно не служило ни для какой цели, а лишь подталкивало его к самоисполняющемуся пророчеству. Понимая, насколько он эгоистичен, он просто утверждал, что он кусок дерьма и ужасный человек, поэтому логическим выводом было то, что он должен ненавидеть себя. Он полагал, что мог бы стать лучше, мог бы измениться. Так что, возможно, он может не ненавидеть себя так сильно?.. Время от времени у него возникало желание стать лучше, и в более радостные дни ему приходила в голову мысль, что, возможно, он действительно способен перестать ненавидеть себя. Но подобно зуду, исходящему от его ран, завернутых в слои марли, его желание измениться оставалось незатронутым — вне досягаемости его скованных рук. Зуд, оставленный нетронутым, превращался в мучительно глубоко сидящее и гноящееся сожаление.

- - - - - - - - - - - - ⊱❪ 🦊 ❫⊰ - - - - - - - - - - - -

К большому удивлению Кагеямы, спустя два дня после визита Хинаты его пришли навестить Танака, Ноя, Асахи и Ямагучи. Они были такими же, как и всегда, а буйное присутствие Нои притупляло скрытое напряжение невысказанных слов, густо висевших в комнате. — Так тебе уже вводили жопный сок*? — спросил Ноя, наклонившись вперед и вопросительно подняв одну бровь, а на его озорном лице появилась широкая лукавая улыбка. Кагеяма побледнел, не понимая, на что, черт возьми, намекает Ноя. Громкий смех Танаки прервал его размышления: — Кагеяма, твое лицо... — он весело хлопнул себя по колену, опершись локтем о ноги, чтобы не упасть. Ямагучи сочувственно посмотрел на него и с легкой улыбкой объяснил: — Это укол, который делают, когда пытаются успокоить. Иногда они должны вводить его в... ягодицы... Люди называют это соком попы, — неловко объяснил Ямагучи, потирая затылок, и его лицо слегка порозовело. — Нет, не вводили, — угрюмо ответил Кагеяма, хмуро глядя на свои колени. Его челка отросла за время пребывания в больнице, и он обнаружил, что она постоянно падает ему на глаза. — Ну, а этому плохому мальчику да! — сказал Ноя, к большому презрению Танаки, хлопая его по спине. — Братан... зачем ты всем это рассказал?.. Пока они препирались, Ямагучи попытался завязать светскую беседу: — Остальные тоже хотели прийти, но есть ограничения на то, когда мы можем приходить и сколько людей одновременно. Так что я уверен, что они скоро вернутся. Они все очень волновались и хотели знать, как у тебя дела, — на его лице застыло выражение тревоги и серьезности, что свидетельствовало о неподдельности его беспокойства. Его веснушчатое лицо, казалось, не выражало презрения к Кагеяме, вместо этого он пытался поддерживать зрительный контакт, нервно вертя пальцами в ожидании ответа. Кагеяма обнаружил, что каждый, кто входил в комнату, спрашивал его, как он себя чувствует. Он был не в состоянии сформулировать ответ, даже фальшивый. Вряд ли кто-то поверит ему, если он скажет, что у него все отлично. Он и сам толком не понимал, как он себя чувствует: его эмоции все еще были скрыты под тяжестью измученного тела. Ямагучи откашлялся и беспокойно потер затылок, отчего его вихор волос подпрыгнул вверх-вниз. Казалось, он колебался, стоит ли ему говорить, поэтому Кагеяма дал ему время собраться с духом. — Ты ведь знаешь, что Хината отказывался есть или участвовать в каких-либо мероприятиях, пока ему не разрешили навестить тебя?.. — Ямагучи украдкой взглянул на лицо Кагеямы, чтобы увидеть его реакцию. Кагеяма почувствовал, как его лицо вспыхнуло, когда ему пришло в голову, что все, похоже, знают о его отношениях с Хинатой. Но чувство вины перевесило смущение, и он почувствовал, как стыд впивается в него своими когтями. Он опустил взгляд на свое забинтованное запястье, не в силах встретиться с нежными взглядами Ямагучи и Асахи. Он прочистил горло, наконец выдавив из себя слова: — Как... Как дела у Хинаты? Ямагучи и Асахи провели молчаливый разговор глазами, прежде чем Асахи заговорил. Его голос был мягким, как всегда: — У Хинаты дела идут неважно. Он плохо спал и ел, — он поспешил продолжить фразу, увидев страдальческое выражение, промелькнувшее на обычно нейтральном лице Кагеямы: — но это не твоя вина. Ты же знаешь, что со всеми много чего происходит, так что, пожалуйста, не вини себя. Кагеяма обнаружил, что закрывает глаза, чтобы сфокусировать дыхание и сосредоточиться. Асахи заметил это, и это лишь удвоило его страдания: Асахи, казалось, был на грани слез, его панический голос говорил Ямагучи, что он сделал только хуже и что он не должен был ничего говорить. Глаза Кагеямы оставались закрытыми, пока он пытался отгородиться от них, не в силах придумать ответ теперь, когда он знал о состоянии Хинаты. К счастью, Ямагучи взял инициативу в свои руки и подошел сказать успокаивающие слова Асахи, нежно поглаживая его спину и успокаивая. В этот момент дежурная медсестра вошла в комнату для своей обычной проверки и бросила один взгляд на заплаканного Асахи, препирающегося Танаку и Ною, чья ссора переросла в игру-борьбу друг с другом, и расстроенное лицо Кагеямы, и прогнала всех посетителей из комнаты с суровым предупреждением и напоминанием, что они находятся в больнице. Мальчики извиняющимся тоном попрощались с Кагеямой, заверив его, что скоро вернутся. Ноя и Танака побежали по коридору, а Асахи тихо последовал за ними под бдительным взглядом медсестры. Однако Ямагучи задержался еще на мгновение, беспокойно покачиваясь взад-вперед на носках, прежде чем вперить в Кагеяму мягкий взгляд: — Никто не обвиняет тебя в том, что ты имеешь отношения с Хинатой... Мы все видим, как сильно он заботится о тебе, поэтому тебе нужно дать ему некоторое время, и я уверен, что он попытается связаться с тобой даже после того, как уедет через три дня, — сказал он, неловко похлопав Кагеяму по плечу. Его лицо вдруг просияло: — О, чуть не забыл! — он порылся в кармане кофты, вытащил немного помятую карточку и застенчиво протянул ее Кагеяме: — Это от всех в отделении. Те, кто не смог прийти, написали тебе всякую ерунду, — с последним оценивающим взглядом Ямагучи направился к двери, не оборачиваясь в последний раз. — Скоро увидимся, Кагеяма! У Кагеямы не было времени проанализировать карточку, которую ему сунули на колени — он все еще был поглощен осознанием того, что Хината скоро уедет. Его желудок наполнился ужасом: он должен увидеть его прежде, чем он уедет. Сердце сжималось от страха. Если Хината уедет из больницы, есть шанс, что он никогда больше его не увидит. Все улыбки Хинаты в его сторону, все нежные прикосновения, все странные пытливые взгляды его широко раскрытых глаз, его ворчливый голос, призывающий Кагеяму продолжать делиться, все озорные вызовы и драматические истории... Он не хотел терять Хинату. Нет... он не мог потерять Хинату. Он не позволит себе потерять Хинату. Может, он и облажался и ненавидит себя как идиот, но в кои-то веки он был полон такой решимости, какой не испытывал за последние семнадцать лет своей жизни вместе взятые. Он не позволит Хинате уйти, когда ему грустно и одиноко, он не позволит ему уйти, не попрощавшись. Он знал, что ведет себя эгоистично, учитывая, как охотно он оставил Хинату с прощальной запиской, ну... что ж, он уже заключил, что был эгоистичным куском дерьма. И поскольку он признал это, он может действовать по своему самому эгоистичному желанию. Прямо сейчас ему ничего так не хотелось, как прижать Хинату к себе и позволить своим губам выразить все слова и эмоции, которые его разум, казалось, пытался выразить словами. Он хотел должным образом извиниться за то, что сказал. Хотел дать понять, что был так одержим, что он не смог увидеть Хинату таким, какой он есть на самом деле, и что он снова был эгоистом, прося Хинату простить его. Он хотел сказать Хинате, что именно чувствует к нему. Ему хотелось сказать, что будет рядом с ним в минуты слабости, что будет провожать его в ванную каждую ночь, избавляя от ночных кошмаров. Он все еще понимал, что недостоин быть рядом с ним, но все равно хотел этого. Он знал, что Хинате, возможно, будет лучше без него, его перепадов настроения и печали, знал, что ничего не может обещать Хинате... Он не мог обещать ему быть счастливым, или даже что он не попытается убить себя снова, но Хината сказал, что он не хочет, чтобы его оставили снова, и теперь Кагеяма наконец понял это чувство: он не хотел, чтобы Хината оставил его. Он хотел играть с Хинатой в волейбол, держать его за руку, осыпать поцелуями каждый дюйм его лица... Господи, как же ему хотелось поиграть с ним в волейбол! Он был так чертовски влюблен. Как он мог испытывать все эти чувства к Хинате? Как мог мальчик ростом метр шестьдесят быть единственной вещью, которая заставляла его сердце действовать? Он не знал. Но ему было страшно, и он понимал, что его страхи были рациональны. Он был напуган столькими вещами, что они переполняли его до глубины души: Он боялся быть отвергнутым, презираемым, брошенным, оставленным позади, он боялся, что его испорченный мозг, психическое заболевание и личность будут слишком велики для Хинаты. Его руки дрожали от всех ужасных мыслей, пробегающих по нервам, но он заставил себя противостоять им. Признать, что все они были возможностями, что он или Хината могли бы вернуться, что он мог бы чувствовать себя маленьким и пустым снова, даже с Хинатой рядом с ним. Что Хината может изолировать себя и отвергнуть Кагеяму, но Хинате позволено быть беспорядком. Они оба могут быть печальным беспорядком вместе. Пока эти мысли сотрясали его тело, Кагеяма осторожно приподнялся и позвал медсестру. Он напомнил себе, что Хината все еще борется. Что он, вероятно, будет иногда ошибаться и раздражать Хинату, и что ему придется жить с самим собой, если он это сделает. Ему придется жить с самим собой. Он будет жить с самим собой... сможет ли он? Он не знал, сможет ли... но, возможно, он хотел попробовать. Он должен найти Хинату.