Свидетель

Азирафаэля повело в сторону. Он очнулся и начал глотать воздух, как воду, яростно моргая и пытаясь вернуть себе зрение. Понемногу ослепительно-белая пелена рассеялась, боль утихла, и он снова обрел способность видеть, но все тут было каким-то нереальным, словно во сне. Белые стены. Глянцево-мраморный белый пол. Белые облака… Небо. Я в Раю. Его захлестнула паника. Как он тут оказался? А перо – это портал? Значит, Небеса намеревались заманить сюда Кроули и разобраться с ним, как совсем недавно пробовали с ним самим?.. Ангел развернулся и уставился в панорамное окно. Растревоженные эфирные потоки затанцевали у его ног. А… Где... Где же нержавеющая сталь? Где стекло и мрамор, и вершины величайших зданий человечества в облачной дымке? Ничего этого не было, лишь пасмурное небо, а сверху... Азирафаэль глянул вверх на темное небо и изумленно застыл. Назвать его черным было бы неверно, ибо слишком уж просто — оно переливалось оттенками, какие не смог бы описать поэтичнейший из человеческих языков Земли. Человечеству никогда не увидеть неба изначальных времен, ведь первый телескоп изобретут лишь тысячелетия спустя, когда все краски небес выцветут и увянут. Ничто не властно над Временем. Взгляд Азирафаэля затуманился. Ангел растрогался до самых глубин своей бессмертной души, и даже смахнул слезинку с ресниц. Но почему?.. Он глубоко вздохнул и понял – чистый воздух коснулся его щек легчайшим дыханием новорожденной, он ощутил сладкий и тонкий аромат ее нежных волос. Он стоял над новорожденной Вселенной в ее колыбели, касаясь ее краев, ощущая собой ее мерцающее сердцебиение, гулкое, вибрирующее, только что родившееся. А над ним в заоблачной дали переливались галактики, звезды, планеты... Азирафаэль зачарованно следил, как они вспыхивают одна за другой в черной вышине. Он стал невольным свидетелем творения далекого прошлого, и с благоговейным трепетом наблюдал, как обретают форму созвездия, как вспениваются туманности, как Млечный Путь несет жизнь, питает собой галактики, растекаясь по бескрайним просторам, словно материнское молоко. За всю свою бесконечно-долгую жизнь он не знал ничего столь же нестерпимо прекрасного. Он был Началом и не видел сотворения звезд. Его жизнь началась вместе с сотворением Земли – а Небеса сотворили раньше. Вдруг на его глазах с неба упала одинокая звезда. Он проследил траекторию ее неторопливого полета вниз по наклонной через весь небосвод и улыбнулся ей вслед. Первая падающая звезда… Только это была не звезда. Это был ангел, спускающийся из стратосферы. Ангел поймал крыльями восходящий поток воздуха — сонное дыхание юной Вселенной — и с изящной грацией спланировал на соседнее облако, преклонив колено. Где мы находимся? Кто ты? Что тут происходит? Азирафаэль собирался задать ему эти, а потом еще и сотню других вопросов, но не успел, потому что его весьма невежливо перебили: — Вот ты где!.. Азирафаэль похолодел и резко обернулся на голос. С похожей неприязнью хозяева дома смотрят на неуместно громогласного гостя, если дома уснул маленький ребенок. Перед ним стоял архангел Гавриил, столь же широкоплечий и внушительный, как в их последнюю встречу – совсем такой же, как всегда, только глаза еще не были фиалковыми. И почему-то казалось, что он выглядит моложе. Над ангелами не властно время, но сейчас в позе Гавриила сквозила неуловимая расслабленность, от которой не останется намека в грядущих веках. Гавриил посмотрел прямо на Азирафаэля и улыбнулся ему. Что бы ему такое сказать?.. Придумать ангел ничего не успел, а Гавриил сделал шаг вперед и прошел прямо сквозь него, ничего не заметив. Ангел ахнул. Неужели он опять развоплотился? Но Гавриил бы все равно уловил его присутствие. Значит, на астральном уровне его действительно здесь нет, он невидим – отлично. Он повернулся, чтобы последовать за Гавриилом. Тут ангел на соседнем облаке подняв голову — и Азирафаэль подавился запоздалыми извинениями. Он не издал ни звука. Ни единого вздоха. Он забыл, как это, потому что узнал и его тоже. Его длинные волосы ниспадали на плечи мягкими рыжеватыми волнами с едва уловимой ноткой розового — время дерзко-медных кудрей еще не пришло. Глядя на него, Азирафаэль вспомнил первые краски вечереющего неба, расплавленное золото, спеющую под солнцем клубнику в полях и цвет девичьих локонов из баллад шотландцев. Наверное, даже закат втайне позаимствовал себе такой оттенок. И с головы до ног ангел был обсыпан звездной пылью. Он разительно изменился внешне, но все равно показался Азирафаэлю удивительно знакомым. — Гавриил! — воскликнул ангел, вытряхивая из прядей звездное крошево, как блестящее конфетти. Вокруг него запрыгали искорки солнечных зайчиков. — Чем обязан удовольствию видеть тебя? — Ох! — Гавриил с опаской поднял руки, явно не горя желанием попасть под звездный дождь. — Берегись и смотри в оба, иначе твой новый звездный карлик свалится прямо на нас! Ангел рассмеялся в ответ, и Азирафаэль с восторгом узнал этот смех. — Я серьезно, — упрекнул Гавриил, когда они зашагали рядом. — Тебе не приходилось организовывать такие проекты. Мы столько времени убили на отчеты и планирования, поэтому я совершенно не разделяю твоего увлечения… — …импровизацией? — подсказал ангел и усмехнулся. Усмешка, как и все вокруг них, тоже была новой, но очень знакомой. Азирафаэль, больше не опасаясь, что его раскроют, пошел следом за ними, прислушиваясь к разговору. — Ты не волнуйся так, — ангел похлопал Гавриила по спине с неслыханной фамильярностью — Азирафаэль подумал, что ему почудилось, и даже протер глаза. Он был уверен, что за 6000 лет никто никогда не осмеливался обращаться к Гавриилу или к любому другому архангелу в таком тоне. Небольшим исключением стала Михаил, когда Азирафаэль попросил себе резиновую уточку во время казни-купания в ванне со святой водой, — но тогда он был под отличным прикрытием, и ему было все можно. — Воссияй! Гавриил пробормотал что-то укоризненное и начал неистово отряхиваться от звездной пыли. Его спутник снова засмеялся, и, обернувшись, подмигнул Азирафаэлю. Конечно, самого Азирафаэля он не видел, и видеть не мог. Ангел просто окинул взглядом небесные сферы в вышине, и его лицо осветилось восторгом и неприкрытым обожанием. Ты слишком торопишься, упрекнул его однажды Азирафаэль, который не ошибся в своем наблюдении: сложно было не сдать назад, встретившись с напором живого разума, ясных глаз и ловких рук, которые когда-то создавали звезды. А его глаза… Сколько нового сегодня Азирафаэль узнал о своем лучшем друге. Они были изумрудно-зелеными, точно молодая листва. — Тебе уже доложили, что каждый из четырех архангелов получит Начало в качестве соратника и опоры? — немного уязвленно осведомился Гавриил. — Что-то такое слышал, — легко согласился ангел, отряхивая блестящие руки. О, Азирафаэль с первого взгляда распознал игру, которую видел уже сотни раз: как внимательно его друг ловит каждое слово в любом из своих воплощений, одновременно притворяясь, что ему ничуть не интересно. — Говорят, тебе скоро достанется какой-то бюрократ Сандальфон. Хех, поздравляю тебя с ним! Гавриил горделиво выпрямился. — Всевышняя открыла мне, что Сандальфон будет неутомимым работником, непоколебимым в своей верности мне, и преданным закону Небес, — чопорно сообщил он. — Прямо гвоздь программы тебе под стать, — задумчиво промолвил ангел, сдувая в воздух серебряную пыль с рук. Азирафаэль тоже задумался. Сколько бы отдал этот же самый ангел за то, чтобы только повертеть в пальцах одну из этих звездочек… — Уриил и Михаил тоже ждут пробуждения своих Начал. — Ха! Только представь, каково придется юному Началу. Вот открываешь ты глаза в свой первый день рожденья — а перед тобой сидит Михаил, и лицо у нее кислое, как лимон. Или строгая Уриил. Будет забавно на это посмотреть… Да шучу я, шучу!.. Болтая, ангел откинул назад непослушную прядь волос, и Азирафаэль увидел, что его скулы и виски тоже отмечены серебристыми звездными бликами, как у Уриил — только у Уриил они были золотыми. И было между ними еще одно отличие: искорки на скулах ангела были неуловимо похожи на расплавившиеся чешуйки. — Ну, бедняжка-Начало и не будет знать, что у него… — Азирафаэль. Его заметили. Гавриил резко повернулся, и Азирафаэль по привычке приготовился оправдываться. Но архангел смотрел на своего спутника с бесконечно терпеливой снисходительностью старшего брата, и ангел завертел головой между ними. Нет... это было решительно невозможно. — А-зи-ра-фа-эль... — выдохнул в воздух архангел с созвездиями в волосах, и Азирафаэль задрожал. Он произнес его так, как будто звездочка покатилась за горизонт. Как будто он хотел проследить ее путь губами, впитавшими звездный свет. — Так он же… — Он станет стражем Восточных врат Эдема. Все эфирное тело ангела заискрилось, засияло ярче нового солнца. Он весь лучился радостью, и даже не попытался ее скрыть. — Сада? Эдема? Но это значит... так решила Всемогущая? — Именно так, — подтвердил Гавриил и торжественно приосанился. — После того, как закончишь создание небесных светил, тебе будет дарована честь приложить свое искусство к созданию плодов земли. Ты получишь дозволение ухаживать за Садом Садов — таково решение Всемогущей. Оправдай наше доверие и внеси свой великий вклад в общее дело, архангел Рафаэль, один из четырех Архангелов. — Ваху-у-у! — ликующе крикнул Рафаэль, выбросив руку в небо. Азирафаэль и сам был изумлен и обрадован не меньше, но его радость мешалась с терпкой печалью. Оказывается, было задумано, чтобы он и ангел… нет, архангел Рафаэль, один из четырех Высших, водивший дружбу с самим Люцифером… Почему? Почему ты ни разу не обмолвился об этом? Я сам виноват, что не спрашивал... но ты... Всемогущая создавала меня твоей правой рукой, твоим главным помощником… Это было уже слишком. Это было уже через край. Азирафаэлю вспомнилась Ева. Опора и поддержка. Спутница Адама. — Азирафаэль... — он встрепенулся, еще раз услышав собственное имя. А радость Рафаэля подгоняла его и торопила: — Наконец-то у меня появится кто-то, с кем я смогу поделиться всем этим! — он раскинул руки, и его сверкающие зеленые глаза засияли, как звезды. — Азирафаэль, — как-то молитвенно произнес он. — Ази Рафаэль... соратник Рафаэля… Происхождение и глубинный смысл имен стали откровением для каждого из них — но с разницей в шесть тысяч лет. — Это произойдет не сегодня, и вряд ли скоро, — Гавриил поспешил откреститься от происходящего, явно тяготясь горячей, слишком бурной, слишком искренней радостью Рафаэля. — Тебе придется немного подождать, Всемогущая сейчас слишком занята. Чем вы занимались с Люцифером, что подняли такой шум? Рафаэль светло рассмеялся и пустился рассказывать длинную, путаную и очень смешную историю, которой не было конца. Это было ужасно знакомо, до чертиков нелепо, довольно неудобно и очень безобидно, — один знакомый демон тоже частенько так поступал. И Азирафаэль хотел незримо примкнуть к ним, чтобы не думать о заоблачном голосе и бликах в волосах; о губах, припорошенных звездной пыльцой, и своем имени в них… — А-зи-ра-фа-эль… Но дослушать историю ему не дали, ибо голос Рафаэля обратился прямо к нему. Не совсем так — не голос Рафаэля, но голос Кроули. Азирафаэль понятия не имел, откуда он уловил разницу. Возможно, его выдала легкая хрипотца, или особые интонации, или метафизический отблеск адского пламени, которое еще не было зажжено в юном Рафаэле. Но все равно его голос был знаком и неизменно прекрасен — Азирафаэль всегда так думал. Я не знал... я не думал тогда, что когда я встречусь с ним... со своим Началом... Рафаэль уже не будет тем, кто когда-то зажигал звезды. В его голосе не было ни единого проблеска заоблачной радости. Только океан тоски. Безбрежное одиночество. Рафаэль… Имя, которым Она нарекла меня, останется жить лишь в имени моего Начала. Только в нем одном. Азирафаэль задохнулся от острой жалости. Он должен был во всем разобраться. Слышать такого Кроули было больно и неправильно, — но уже второй раз его царапнуло исподволь вкравшееся противоречие. Если все, что он видел до этого, просто память Кроули, то откуда тогда взялся его внутренний голос, полный невыразимой тоски по несбывшемуся? Полный такого раскаяния, такой горечи, такой… любви? И Азирафаэль похолодел от своей новой догадки. Предположим, что воспоминания Кроули — это наслоение его мыслей из другого прошлого, вроде кинодорожки с голосом рассказчика. Значит… в его память кто-то нагло влез и воспоминания об одном событии наложились друг на друга? Как-то обмолвившись, что Ад имеет свойство просачиваться в разум, чтобы в любое время отдавать ему приказы, демон скорчил странную болезненную гримасу. Кроули всегда передергивало, стоило ему подумать о новых заданиях, означавших бесцеремонное проникновение в его сознание, – ангел это подмечал. Хорошая попытка контроля, эта двусторонняя связь. Ад не просто раз за разом вторгался в разум друга — он опустошал его, выворачивал наизнанку, завладевал всеми нужными воспоминаниями и всей внутренней болью... и, по-видимому, теперь дождался подходящего момента, чтобы обрушиться на сознание Кроули и безжалостно вытоптать робкие ростки нового будущего, которое уже было посеяно ими обоими. И Азирафаэль с содроганием вспомнил золотые слова на черной бумаге.

Дар демону Кроули в память о месте, которое остается его домом до конца времен. Дом предателя в Аду, и только в Аду. Не на Земле. Не с предателем-ангелом. Демон должен помнить о своем месте, и о том, где ему места нет.

Ангел закрыл глаза, попытался приглушить голос Кроули и снова начать размышлять здраво. Получалось не очень. По сравнению с насилием Ада над другом, его сегодняшние терзания над открытым письмом в гостиной казались детской шалостью. А голос неуловимо изменился и все продолжал говорить: Изгнанный Рафаэль обратится горстью пепла и не увидит, как пробудится Начало Азирафаэль, который станет достойнее этого имени, чем тот, кто Пал и утратил его навечно. Это ложь! Подлая, низкая ложь! И Кроули, и Эдемский Змей, и Рафаэль были одним и тем же славным ангелом! Милым, добрым и щедрым, с которым временами бывает совершенно невозможно иметь дело, самым изящным и стильным на свете. Это был его милый Кроули, его дорогой Кроули!.. Азирафаэль попытался выкрикнуть все это злому голосу, но в глазах потемнело. Он протянул руку, чтобы уцепиться за что-нибудь, но она прошла сквозь воздух. В лицо ему густо полетел пепел, на зубах заскрипела зола. Два архангела уходили прочь по облакам, оставляя его одного. Последним, что он увидел, была рука Гавриила, которая приобнимала острые плечи Рафаэля в дружеском жесте. Азирафаэль слишком хорошо знал, что если отдернуться прочь, то эта дружелюбная рука способна раздробить кости.