Истории красного квартала

Голдсмит обвёл взглядом людские тела, трясущиеся под музыку, по звукам схожую с бомбёжкой или расстрелами. Над толпой, танцующей под аккомпанемент войны, поднимался дымок сигаретного и не только дыма, прогорклый запах пота вперемешку с женскими духами и душок разочарования. Толпа смеётся, толпе весело; дурь и выпивка до чрезвычайности хороши. Экая гадость. Соломон поморщился и решил, что он ещё недостаточно пьян, а для чего-то посерьезней, чем марихуана, тут слишком многолюдно. Парень нехотя поднялся с укромного диванчика в самом дальнем и укромном уголке и стал продираться к барной стойке, в тайне надеясь, что его насиженное место никто не займёт. - Вам как обычно? Бармен лучезарно, но натянуто улыбнулся. Голдсмит недобро сощурился. Главное – это не соглашаться на «как обычно». Не признавать себя завсегдаем этого помойного дна кристально-чистого японского общества. - Самое крепкое, что есть. И побыстрее. Тип за стойкой скривился, не оценив раздражённого, а отчасти и пренебрежительного тона, однако, стоило только пухлой пачке* новеньких хрустящих бумажек приземлиться прямо перед его носом, как приветливая улыбка вновь появилась на широком и грубом, словно вытесанном из камня, лице. Каменотёсу явно недоплатили. Деньги исчезли быстрее, чем Соломон успел заметить загребущую руку-лопату. Стакан тоже возник словно бы из воздуха. Парень залпом опрокинул в себя какую-то тёмно-золотую жидкость и не почувствовал вкуса. Затем ещё раз. Потом пришла мысль: «Ну и фиг с ней, с рукой. Всё равно не красивая». А Голдсмит ценил эстетику и красивые вещи. И людей – красивых, на которых смотришь и радуешься. Так что сердце замирает, и хочется лететь. Стакан исчез и опять вернулся; на этот раз в поле зрения мелькнула белозубый оскал бармена. Почему-то это напомнило Чеширского кота, но только что это за кот такой Соломон вспомнить никак не мог. Чёрное золото обожгло горло, как-то странно запахло древесиной. - А ещё покрепче нет? - Девушка бросила? - Иди к чёрту. - Или парень? - Мне казалось, я ясно выразился, - он пошарился в кармане джинс и вытащил пропуск. Или права. В любом случае, нужное имя возымело нужное действие, от него отстали. Соломона Голдсмита знали и боялись все. Соломон Голдсмит, кажется, сломался. Ещё один стакан виски ухнул вниз по пищеводу, где-то стали бомбить многострадальные Хиросимы; Голдсмит неторопливо, чтобы раньше времени не закружилась голова, обернулся, проверяя свой любимый диванчик. Ну надо же. Свободно. Подхватив любезно предоставленную бутылку, Соломон нырнул в людское море. Алкоголь в крови действовал, как надо, поэтому степень его раздражения несколько уменьшилась. Ну трутся об него эти мерзкие, липкие от пота, тела, ну мешается собственная непривычная одежда – неприметная толстовка и слишком узкие джинсы? И что с того? На диван он бухнулся с облегчением, но в спину тут же впилась вывороченная пружина. Голдсмит отхлебнул прямо из горла; на глаза попалась сцена и чья-то задница, трущаяся о шест. Внезапно он осознал, что действительно знает это место лучше, чем следовало бы. Вон на тот высокий стул, он усадил Саю, когда она ослепила его своей огненной чистотой. Вон за той дверью – вип-комната, где он давал иглу какому-то патлатому брюнету с грустным взглядом. Тогда он ещё был цельным существом, хоть и испытывал душевную боль. Тогда ему хотелось позлорадствовать над кем угодно, лишь бы осознать, что бывает что-то хуже, чем сказавшая «нет» женщина, которую он боготворил. Соломон по-настоящему ненавидел это место. Какая-то девица набралась наглости – а, может, просто набралась – и уселась с ним рядом. Плюхнулась, а парень подумал, что полноватые бёдра в чёрной сетке, наверняка, липнут к кожаной обивке. Пока девка, которую привлекла европейская внешность, что-то щебетала ему на ухо, Голдсмит думал о Сае. Сая. Сая, Сая, Сая, Сая, Сая, Сая, Сая... Это не было любовью – это было болезненной наркотической зависимостью, все последствия которой обрушились сейчас на его голову. Голдсмит помнил её, свой личный пакетик макового яда.** Короткие чёрные волосы, по которым так и хотелось провести рукой. Изящная фигурка, но под одеждой крепкая, спортивная; он точно знал, так как трогал и видел, а Сая не чуралась любых средств для достижения своей цели. В том числе и лечь под него с искренним смущением. Звонкий голосок. Сая радовалась простым вещам – сладкому кальпису, вкусным онигири, дурацкому телешоу по кабельному. Миниатюрные белые руки, уверенно сжимающие чёрный пистолет. Навязчивая идея в голове. Карие глаза, но вглядишься – маки, маки, алые маки! Алые, как поздний закат, как пролитая кровь из разодранного горла, как разбавленное красное вино... Пухлые губы, с которых легко слетали лживые обещания, и вряд ли это задевало хоть какие-то струны в её душе. Соломон готов был умереть за неё. Вероятность такого исхода была очень велика – всё же у Амшеля были большие связи. А Сае нужна была Дива. Дива, которой он любовался вместе с остальными, вдруг предстала перед ним в новом свете. Длинные чёрные волосы превратились в щупальца спрута, голос – завывание сирен, топящих корабли, а глаза стали кожей голубого древолаза.*** Красота обратилась уродством. Преданность переросла в предательство. Всё было вполне закономерно; перед «делом» Голдсмит решил жениться на самой прекрасной девушке на Земле, королевой этого грешного мира. Королева мило улыбнулась, пришла на церемонию в скромном белом платье и вогнала ему в сердце зазубренный меч. Даже бровью не повела. Вот такая глупая история. Разве это любовь? Не-е-ет... Это молочно-белая кровь упругих маковых стеблей. - Пошла отсюда, шлюха, - процедил Соломон в лицо виснувшей на нём мерзкой девке, которой никогда не сравниться с Саей, и ударил её ладонью по лицу. Когда его лицом вперёд вышвырнули с чёрного входа, Голдсмит орал что-то невразумительное. Что-то про то, что он их прикроет, и парень знал, о чём говорил. Это сейчас он – грязный, в ношенных джинсах и толстовке, чтобы не узнал никто из влиятельных знакомых. Но в какой-то момент Соломон обнаружит себя дома, вышедшим из-под струй горячего душа, и его жизнь потечёт дальше своим чередом. Вплоть до следующего срыва. Но это потом. Парень кое-как поднялся – лодыжка ныла – и отряхнул себя от мусора. Характерный запашок полусгнивших помоев остался, но с этим уже ничего сделать было нельзя. Потом его вырвало, и стало чуть легче. Голдсмит дрожащими руками натянул на голову капюшон, вытер рот, отплёвываясь от кислого послевкусия, и, шатаясь, побрёл прочь. Далеко уйти не удалось. Выбравшись из подворотни, парень прошаркал максимум метров двести, ну, может, триста. Потом споткнулся и полетел носом в лужу. Холодная вода оказала отрезвляющее действие. Соломон решил, что ополчаться на то заведение не будет, так как заслужил, и, слегка отодвинувшись в сторону, перевернулся на спину. Воздух был наполнен озоном, расползшийся по жилам алкоголь не давал осознать, что лежать на мокром асфальте посреди улицы – это как-то неправильно. Занимался рассвет, небо зеленело; Голдсмиту мерещились бутафорские бриллианты на бархатной бумаге. Не дешёвые, пластиковые, а австрийский хрусталь. Сделанные умелыми руками плоды Рейна.**** А бархат – тёмно-синий, как испуганный, искажённый отчаянием взгляд потерявшегося в жизни виолончелиста. Маленький Соломон рос в богатой семье, и они могли себе позволить ездить за границу. Но никакого моря – море и на Окинаве есть. Нет, родители ездили к родственникам со стороны матери, в какую-то забытую всеми французскую провинцию. Там был полезный для ребёнка простор, тишина и маки на берегу широкой-преширокой реки. Возможно – Рейна. Возможно, его дно было из фальшивых бриллиантов, за которыми он не решился нырнуть. А быстрые воды несли маковые лепестки в Северное море. - Чего разлёгся?! – гаркнул кто-то, хотел пнуть в бок, но владелец занесённой ноги был не менее пьян, а потому промахнулся. Голдсмит вернулся в реальность. На него плюнули – к счастью, не в буквальном смысле – и забыли. Парень сел и тряхнул головой; за шиворот стекла вода из лужи. Холодно и противно. Соломон теперь точно знал, что ему делать и куда идти. Валяясь под градусом в луже, Голдсмит как-то не рассчитал, что до старого вокзала идти не близко, а так же не учёл, что к грязным типам, вроде него, привыкли только в одном районе Токио. По пути приходилось прятаться в самых разных углах, но пару раз его всё равно чуть не арестовали. Не удивительно, что до своей цели он добрался только часам к десяти-одиннадцати. Старый вокзал называли так по нескольким причинам, давно забыв его настоящее название. Во-первых, он действительно был старым, в эдаком европейском стиле прошлого века: красный кирпич вперемешку в новеньким асфальтом и автоматическими турникетами; не скоростной, а потому достаточно дешёвый поезд; пару уютных забегаловок рядом с многочисленными автоматами с газировкой и презервативами. Рай двадцатого века. Во-вторых – про это место почти все забыли, так же, как о стариках, которых их же внуки и дети сдают в дома престарелых. Ещё пару лет назад, во-о-он там, где сейчас округлая клумба с глупыми фиалками, был голый кусок земли; на нём росла жухлая трава и маленькие дикие маки, которые он как-то сорвал и подарил Сае. Соломон, дурак, был просто безбожно влюблён. Дурак, дурак, дурак, круглый дурак. Чёрт, да он тащился сюда только ради маков! Парень уже развернулся к выходу. Он честно не собирался оборачиваться. Просто кто-то грубо толкнул его в плечо, да и нога болела... Голдсмит совершенно случайно развернулся и увидел Саю. Рядом с ней стоял высокий и довольно мрачный парень, у ног – чемодан. Если бы не этот чемодан, то можно было ещё сомневаться в личности девушки, но именно его Соломон втаскивал в недры собственной квартиры, когда Отонаши на краткий срок переехала к нему. Отонаши Сая. Прекрасная королева его жалкой судьбы, втоптавшая его в твёрдую землю, но не убившая щемящее, ненормальное чувство восхищения. Ведь даже после той кровавой истории, он волновался лишь о благополучии Саи. Ему ничуть не жаль было Диву. Не жаль бывших «товарищей». Соломон ни о чём не жалел. Но сейчас любовь всей его жизни устало, но почти счастливо улыбалась другому, держала его за руку. В их руках – билеты в другую, несомненно лучшую жизнь. На секунду Голдсмит разозлился – как так?! Это он должен был быть на месте этого брюнета с хвостиком! И тут он развернулся. Соломон даже с такого расстояния увидел тёмную-синеву глаз, память подкинула образ поцарапанной виолончели, в ушах зазвенел надломанный голос... Мальчик-виолончелист, которому он доломал жизнь, не потрудившись даже имени запомнить. Сая. Маки и глупые голубые фиалки. Круг замкнулся. Голдсмит, подавив приступ неуместного истерического смеха, резко повернулся в сторону выхода и пошёл домой. *Хотелось бы уточнить, что йены – довольно дешёвая валюта. То есть если перевести «пачку» в, к примеру, доллары, то получится приемлемая, хотя и выше средней, сумма, которой можно разбрасываться от безысходности. **Наркотики, производимые из маков, самые опасные и вызывают сильнейшую зависимость. *** Голубой древолаз — вид семейства древолазов, по другим данным — одна из цветовых вариаций пятнистого древолаза. Ядовитая тропическая лягушка с голубой в чёрную крапинку кожей. Красивое, но, по сути, не слишком приятное создание. **** Рейн — крупная река в Западной Европе, впадает в Северное море. Протекает по территории шести государств: Швейцарии, Лихтенштейна, Австрии, Германии, Франции, Нидерландов.