You are my salvation and my world.

— Пит, посмотри на меня, — просит Локи, когда тот опускает взгляд на свои руки. Питер поднимает голову и заглядывает ему в глаза, из-за чего из глаз невольно катятся слёзы. Не могут на него смотреть так. Просто не могут, но почему тогда смотрят? Почему нет упрёка или жалости? Это неправильно. Вся ситуация слишком неправильная. — Ты уже столько времени живёшь у Стрэнджа с Плащиком. Даже со мной уже больше полугода живёшь. Раз ты считаешь нас своей семьёй, тогда почему по-прежнему сильный? Да, ребёнок, сильный. Слабый бы не стал пытаться оправдать меня в глазах брата и остальных. Слабый бы не смог встать на ноги после всего, что произошло. Пит, семья не делает тебя слабым, если это настоящая семья. Она делает сильнее, — тихо произносит Лафейсон, чувствуя, как внутри него самого что-то неприятно сжимается. У него самого семьи почти не было, а он пытается что-то сказать об этом парню. Наверное, Стефан оказался прав, когда говорил, что другим помочь легче, чем самим себе. — Тогда почему нам говорили совсем другое? — спрашивает Паркер, вытирая лицо рукавом водолазки. Раз семья — не слабость, тогда зачем их пытались убедить в обратном? Какой резон? — Чтобы сделать из вас бесчувственных убийц, как я понимаю. Но я точно знаю, что эмоции делают нас живыми, Питер. Чувства, эмоции, любовь. Правда, с любовью всё так многогранно, — вздыхает Локи и на мгновение замирает, когда тот обнимает его, утыкаясь носом в шею. — Ты можешь любить Плащика, и эта любовь не сделает тебя слабым. Наоборот. Ты можешь любить Стефана, и станешь сильнее, потому что он тоже тебя любит. Ты можешь полюбить кого-то, и случится так, что эта любовь сделает тебе больно, медленно убивая. Но я точно знаю, пока ты любишь, и тебе отвечают взаимностью, ты не станешь слабым. — А тебя? Что, если я полюблю тебя? Стану ли я слабым? — тихо задаёт вопрос Питер, обнимая его сильнее и не понимая, почему внутри становится так тяжело. Словно это их последняя встреча. Глупости, конечно, ведь он обещал вернуться, но чутьё всё равно бунтует, не желая мириться с этим. — К чему ты это спрашиваешь? — хмыкает Лафейсон, наклоняя голову, чтобы взглянуть на него. — Просто ты сказал, какой я, если люблю Плащика и Стефана, но про себя не сказал. Ты ведь тоже часть моей семьи, — объясняет Паркер, думая, что не стоило это говорить. Можно было поинтересоваться потом у Стрэнджа, но нет, захотелось прямо сейчас спросить. — Глупый вопрос. Меня невозможно полюбить, поэтому даже не спрашивай, — отмахивается Локи, всё-таки касаясь вихрастого затылка, оттягивая кудряшки. Полюбить его… это слишком смешно. — Эй! — возмущённо произносит Питер, отодвигаясь от него. — Назови хоть одну причину, почему тебя невозможно полюбить? — Это элементарно, Пит. Ты видел большую часть моей жизни, поэтому знаешь, кто я. То самое чудовище, каким родители пугают своих детей. Я просто чудовище, и это уже не только в Асгарде. Вспомни две тысячи двенадцатый, — пожимает плечами Лафейсон, хмурясь, когда парень начинает смеяться. — Кажется, ты повредился головой. Позвать Стрэнджа? — Это ты! Ты повредился головой, Ло. Не я, — отсмеявшись, говорит Паркер и поднимается на ноги, нервно сжимая свои волосы. — Ты говоришь, что чудовище? Тогда кто я? Кто, по-твоему, я? — Потерянный подросток, начавший свою жизнь несколько лет назад только. — Нет, Локи. Я был монстром. Точнее, до сих пор такой. Убивал, не смея сказать ни слова против. Вот, кто чудовище. А ты… Разве ты по своей воле пошёл на Землю, захватывая её? Нет, мы оба это знаем. И знаем, что ты не чудовище. Такой же потерянный, как я, только уже не подросток, — хмыкает Питер и подходит к нему ближе, глядя прямо в глаза. — Знаю, что говорю в какой-то мере глупости, но это так. Тебя можно полюбить, потому что ты не монстр. Ты — часть моей семьи, и я люблю всех вас. По крайней мере, я так думаю. Знаешь ведь, что у меня со всем этим плохо. — Знаю, поэтому слушай и запоминай, — произносит Локи, придвигая его ближе, и ставит щелбан, серьёзно говоря: — Чтобы я больше не слышал от тебя того, что ты чудовище. Понял? — Понял. Не говорю такое про себя, пока не слышу от тебя то же самое. Понял. Запомнил, — кивает Паркер, недовольно глядя на него и потирая свой лоб. — Так что? Какой я в таком случае? Лафейсон смотрит на него, разглядывая янтарные глаза, что смотрят на него с доверием. Как же глупо доверять Богу обмана, но после всего, что произошло за полгода, Локи сам понимает, что доверился ему. Ещё глупее, но они знают жизни друг друга от и до. И как-то само получилось, что появилась возможность поделиться чем-то сокровенным, а не держать всё в себе, умирая где-то внутри. Тогда выходит, что ответ один. — Из-за меня ты не станешь слабым. Глупцом? Да, но не слабым, потому что я помогу тебе, если это потребуется, — шутливо говорит он, охая, когда получает слабый удар в плечо. — Ты против меня? Против меня?! — Да. Против кого мне ещё быть? Стефан на моей стороне точно, — медленно произносит Питер, отходя к двери. — До этого момента я тоже был. Теперь лучше беги. — Стефан!

***

Паркер подползает ближе к боку Стрэнджа, обнимая его за пояс, и грустно вздыхает. Локи пару часов назад отправился в Асгард, пообещав вернуться скорей. Эти слова были сказаны твёрдо, но Питер чувствовал, что никто из них в этом не уверен. Особенно он, ведь чутьё так и не отпустило его. — Всё будет хорошо, Пит, — тихо говорит ему Стефан, кладя ладонь на его голову. — Ты ведь знаешь, что нет. Не будет ничего хорошо, — фырчит парень и поднимает на него виноватый взгляд, обдумывая дальнейшие слова. — Прости, пожалуйста, что напугал сегодня. Я не хотел, но… — Ребёнок, я знал, что будет нелегко, когда предлагал тебе остаться у меня, — перебивает его Стрэндж, кладя вторую руку на его предплечье, сжимая несильно. — Знал, и ни разу не пожалел. Да, это ново всё, и меня до сих пор пугает то, что я когда-то не смогу тебе помочь в чём-то, если потребуется моя помощь, ведь довольно-таки не опытен во всём родительском. Поэтому не стоит извиняться. Просто скажи, что у него получилось тебе помочь, и я буду спокоен. — У него получилось по большей части мне помочь, — послушно произносит Паркер, слабо улыбаясь ему. — Ты сказал, что не опытен во всём родительском. Значит ли это, что ты принял на себя роль моего родителя? То есть ты принял, меня, как своего ребёнка? — О Боже, зачем мы завели эту тему? — страдальчески стонет Стефан, жалея, что они начинают говорить об этом, ведь не силён в таком. — Давай я просто скажу да? Да, со всеми этими вопросами остальных я не заметил, как сам стал считать тебя своим ребёнком. Поэтому просто да. — Я… ты тоже стал для меня таковым. Не ребёнком, а семьёй. Спасибо, — неловко бормочет Питер, натягивая одеяло выше, чтобы спрятаться под ним. — И Плащик. Точнее, сначала Плащик, а потом вы с Локи. — Ты спихнул меня на второе место? Да ещё и не одного? Ребёнок, ты разбиваешь мне сердце, — Стрэндж наигранно хватается за левые рёбра, охая. — Вот так вот и помогай тебе спасаться от этого змея. — А я думал, что у тебя нечему разбиваться. Ты ведь сам говорил, что у тебя там пусто, — злорадно смеётся Паркер, припоминая ему, как тот бросил его на Лафейсона. Тогда Стефан сказал, что у него всё равно нет сердца, поэтому не жалко оставлять его с этим извергом в плане обучения телекинезу. — Ты прав. Это разбился желудок, — кивает он, устраиваясь уже удобнее, и прикрывает глаза. — Давай отдыхать, Пит? Ты ведь всё равно не пойдёшь к себе сегодня. — Ты тоже прав. Не пойду. Слишком устал и не хочу оставаться в одиночестве. Поэтому тебе придётся терпеть меня здесь, — зевает Питер, перекладывая голову ему на грудь, чтобы слышать размеренный стук сердца, и закрывает глаза. — Спокойной ночи. — И тебе спокойной ночи, ребёнок, — кивает Стрэндж, надеясь, что тот хоть во сне расслабится. Только всё, увы, идёт не так, и снится Паркеру пылающий огонь, пытающийся добраться до всего, что есть у него на пути.