zeroing

      На следующей неделе Хосок приезжает снова. Чимин, радостный и соскучившийся, бежит к нему, оставляя усталого, немного поникшего друга за спиной, и цепляется за шею, но Чон своим «Я только за Юнги» не то чтобы сильно удивляет, но взбодриться, поднять брови, ткнув пальцем себе в грудь, и ускорить сердцебиение своим тёплым взглядом заставляет. Чимин на это лукаво улыбается, явно общаясь со своими долбаными чертями в мозгах, и уходит по-быстрому, перед этим что-то шепнув Хосоку. Садясь в машину по приглашению старшего поехать в парк и просто поесть мороженого или типа того, Юнги чувствует себя… странно. Воспоминания, как он сидел на его коленях, глуша всхлипы в плече, чувствуя прикосновения к телу, не давали ему покоя всю эту невероятно тяжёлую неделю, и сейчас, оказавшись на этом месте вновь, всё приобретает более чёткий окрас. В тот день, после того, как Юнги успокоился, Хосок купил ему леденец со словами: «Маленьким детям, когда они плачут, для того, чтобы их успокоить, обычно дают чупа-чупс или что-то в этом роде. Так что на, соси и радуйся» — и улыбнулся по-дебильному, но чертовски привлекательно, так, что сердце пропустило пару ударов, останавливая кровь в жилах, а после пустило её с неимоверной скоростью, доводя до щёк и живота.       Да, он снова подъебал его насчёт разницы в возрасте. Да, влюбил себя ещё больше. Да, Юнги смущённо отвернулся, выхватив из его рук чупа-чупс, и немного развязно, вызывающе, снял обёртку и сунул за щёку, замечая частые поглядывания в свою сторону, комментируя «Хуйня, а не яблоко» вкус, на что Хосок велел сосать молча, иначе заткнет его своим уже проверенным методом. Юнги хотел его подразнить, но в итоге подразнили его.       А после привёз к дому, проводил до ворот и обнял на прощание некрепко, но Юнги этого хватило для того, чтобы вновь уловить запах и тепло чужого тела, а потом скрыться за стальной дверью, рванув по асфальтированной дорожке, забежав в квартиру, направляясь сразу к своей комнате, останавливаясь посреди, оглядывая завешанные плакатами любимых рок-групп стены, слыша за дверью ворчание родителей и говор телевизора. Смотря на этот ужасно невкусный чупа-чупс, он крутит его туда-сюда, а потом пихает обратно за щёку, давая себе клятву доесть его, даже если он вкусом отдаленно напоминает мочу, потому что его для него купил Хосок. Скинув рюкзак с плеч на пол рядом со столом, бросает взгляд на окно, замечая все ещё не уехавшую Бмв, немного хмурится и подходит, чтобы увидеть лучше, как Хосок, сунув руку в карман ветровки, зажимая между губ сигарету, смотрит на темнеющее небо и кажется таким задумчивым и поникшим.       Ему сейчас до грудной боли хочется его обнять.       Снова.       И чтобы тот не отпускал.       Никогда.

***

      Это случается через месяц.       В момент, когда Юнги чувствует в себе второй палец, он весь сжимается, жмурится и сипло стонет, оставляя на хосоковых плечах белые следы от давящих касаний, ощущая всем нутром, как чужие пальцы скользят вдоль стенок и почти задевают простату, как сердце бьёт о грудную клетку и как мягкие губы оставляют на закрытом веке невесомый поцелуй. У него это не первый раз, но ощущается он совершенно и вовсе не так, как все до или… что уж говорить о последнем.       Ноги окольцовывают чужие бёдра, между них сейчас тот, кто относится с аккуратностью, неимоверной нежностью, так бережно и немного нерешительно, во всех его действиях чувствуется охота сделать приятно по-максимуму, и Мину от этого, от всех ощущений, от запаха тела над собой, от отвлекающих от небольшого дискомфорта поцелуев в висок и скулы, от тяжёлых выдохов у уха так сладко, дурно, ненормально, опьяняюще чертовски.       Хосок грудь гладит, по шрамам на впалом животе проходится медленно, измеряя пальцами, бока сжимает, ему голову сносит от жара, исходящего от такого хрупкого сейчас тела под собой. Всякий шрам, которого он касается, отдаётся в груди скрежетом и раздирающей сердце болью; он понимает, что каждое слово, каждый взгляд, каждый смешок в его прошлом остались глубокими царапинами на этом теле, да чёрт с ним, с телом, в сердце, они остались в его сердце, которое безбожной болью окуталось. Хосоку хочется убить всех тех, кто смел Юнги касаться, тех, из-за кого он лезвие брал каждый раз; растерзать, изуродовать, отомстить за него, за принесённые страдания. Юнги сейчас как единственная в мире драгоценность, доставшаяся в руки Хосока на хранение, и любая царапина — карается казнью. Хосок это понимает и принимает эти правила безоговорочно, клянётся беречь, хранить в нежности и заботе, ласкать.       Юнги соглашается.       Чон слышит резкий выдох, чувствует усиливающуюся дрожь и как под ним напрягаются, зажимаются всем, когда касается нужного места, ждёт немного, а после повторяет уже увереннее, ловя губами нетерпеливый стон. Юнги ему всю спину расцарапал; она горит и пульсирует от красных меток, явно завтра останутся и прикоснуться будет невозможно, но это будет завтра. Сейчас Хосок пальцы вытаскивает, целует мельком в губы, проводя ладонью по лбу, и отодвигается немного, чтобы удобней было. Входит медленно, хватаясь за костлявые колени, а Юнги задыхается. У него кровь кипит, к щекам приливая, член дёргается от каждого сантиметра внутри, в дрожащих ладонях простынь собирается; Юнги сейчас перед ним открыт и душой, и телом, возбуждён дьявольски и не скрывает этого: подаётся навстречу, прогибаясь в пояснице неуклюже, и ему после грудного стона Хосока вместе со своим скулящим так… стыдно.       — Юнги, пожалуйста. — Чон хмурится, опрокидывая голову назад, надавливает на кожу, и Юнги приоткрывает веки, пытаясь сфокусировать взгляд, но никак не может сморгнуть застывшую влагу. — Расслабься, Святого Патрика ради. — Он пытается, честно, но тело сковывают донельзя приятная тяга внизу и хватка под коленями, поэтому вытягивает руку, прося этим подождать, дать привыкнуть. Чон останавливается, наклоняется к нему, прикасаясь лбом к покрывшемуся испариной виску, подкладывает руку под голову и приподнимает ее.       Хосок уже под кожей — пролез, въелся и пробивает дамбу, сдерживающую до этого чувства, которые выходят вместе со всхлипом, рвущимся оттуда, из-под рёбер, и мёртвой хваткой на шее и пояснице. Чон бедро сжимает, делая первый толчок, а Юнги ему отдаёт первую скатившуюся слезу и блаженный стон, заглушённый в изгибе локтя.       — Больно? — шепчут губы в губы. Нет, Хосок, не больно, только до ужаса желанно и чувственно, любовно, горячо. С тобой, Хосок, больно не бывает и быть не может, с тобой только тепло и спокойно — это то, что порывается шепнуться, но Юнги не даёт, только отрицательно машет головой.       — Ты первый, кто об этом спрашивает. — И это было сказано не только о теле, но и о душе, и он видит, что он это понял. У Хосока взгляд томный, смотрит смолью в его и ругается грязно, толкаясь вновь, ускоряя движения. Юнги стонет несдержанно, очертив рёбра и хватаясь за сильные плечи. — Пожалуйста, прикоснись, — хнычет шёпотом, умоляет, потому что там тянет безбожно и внимания просит. И Хосок касается, изучает его по миллиметру, узнаёт где и как приятнее: где в дрожь бросает, а где откликается громко и сладостно; смотрит с дикой нежностью, целует, трогает, шепчет своим невозможным голосом невозможное «ребёнок» и делает последние резкие, но не грубые толчки, перед тем как, как и Юнги, кончить, прижимая его к себе близко-близко, зацеловывая грудь и оставляя под сердцем пульсирующий укус. Себя заодно.       Юнги сейчас понимает: Хосок хочет не его тело, он хочет его душу, разум и сердце. И получает.       Хосок понимает: возврату не подлежит — он забрал, так навсегда.       У одного в голове мантрой — хосокхосокхосок, у второго — юнгиюнгиюнгиюнги; и с ума сходят, хорошо, что вместе.

***

      Парень ёрзает на постели, пытаясь уйти от назойливого солнца, светящего прямо в рожу, матеря его всевозможными словами, потому что спать не даёт, сука такая, а он, между прочим, ещё не доспал своё.       Юнги потягивается, разминая затёкшую шею, и поднимается, обращая внимание на левую половину кровати; смятая серая простынь, на подушке осталась небольшая вмятина, будто Хосок только что проснулся, хотя ушёл он утром. Юнги чувствовал, как его гладят по волосам и лицу, целуют в кончик носа, укрывают плечи пледом и аккуратно поднимаются, вытаскивая руку из-под белобрысой макушки, стараясь не разбудить, но всё же будят, когда ударяются о дверной косяк ногой и матерятся шёпотом, но виду он не подал, чтобы не расстраивать. Хосок старался, да, лоханулся, но он же… Хосок — ему простительно. В ногах лежит свёрнутая одежда: длинная футболка и мягкие пижамные шорты — у Давон стащил, инфа сотка. Юнги смотрит лукаво, но надевает, смотря на себя в большом зеркале.       Тело на удивление даже не болит нигде по сравнению с тем, что было несколько месяцев назад, хотя, если вспомнить, с кем он был, тут никакого нового открытия, а чистая констатация факта — с Хосоком больно не бывает и быть не может. Он после всего целовал его много-много и долго-долго, аккуратно, шепча между «Ребёнок, ты так очарователен», и «Ребёнок, ты пиздецки красивый», и «Ребёнок, я тебе, блять, стихи посвящу, как Ромео Джульетте, честное слово», и если ребёнок скажет, что ему это не нравилось, то сгорит в дьявольском котле за враньё. Хосок его тёплым махровым полотенцем обтер и трусы натянул, поцеловав мельком живот, а Юнги его к себе притянул, устраиваясь у груди, зарываясь носом в шею, чтобы уже полюбившийся запах вдохнуть. Хосок заботлив, с ним, как с фарфоровой статуэткой, обращается — бережно и мягко в руках держит, от этого тепла сердце разрывается, потому что не ушедшая боль вытесняет, но Чон сильнее в миллиарды раз и боль эту выкидывает, поселяясь в органе вместо неё. Он его, к слову, «lil annoying-sweety boy» назвал, поясняя тем, что подбешивает своими выкрутасами иногда, но сладкий до невозможного — что на вид, что на вкус; а «lil» — потому что ребёнок.       Юнги, выходя из комнаты, двигается на кухню, слыша там возню с посудой и говор телевизора. Появляясь в проеме, Хосок сразу обращает на него внимание, улыбается по-ангельски и подходит, обнимает за плечи, а после целует в висок.       — Good morning, lil annoying-sweety boy. — Он от этого теряется, смотрит поражённо. Хосок выглядит радостным, и смотреть на это равносильно тому, что тебе солнце в рожу светит, но если от того хочется глаза выколоть, то тут иначе: смотреть, даже если они уже вытекают. Юнги надо будет купить солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть от такого яркого света. А Хосок предполагает, что ему понадобится что-нибудь от учащенного сердцебиения, ибо Мин, растрёпанный и покрытый легким румянцем от смущения, — красивый, как рассвет, столь нежен и приятен в объятиях, что он просто не может удержаться от лёгкого поцелуя. — Ты какао любишь? Я приготовил тут. — Хосок отходит обратно к плите. — Ну, пытался. Оно два раза выкипело, и ещё я ёбнул ложкой по плитке, и там теперь трещина пошла. Давон меня зарежет, сто пр-       Хосок замолкает, когда чувствует на талии руки, скрепляющиеся в замок спереди, и опустившийся между лопатками лоб. Юнги прижимается к спине грудью, всё сильней и сильней сжимая в объятиях; ему уже дышать тяжело становится, но убирать его руки не собирается. Пусть обнимает, пусть утыкается в спину, пусть ладонями по животу к груди проходится сколько хочет, он разрешает. Пока они вместе — Юнги дозволено всё.       — Будешь? — он хоть и не договорил, но вопрос с какао все ещё остаётся открытым.       Юнги мычит утвердительно, слыша, как жидкость наливается в стакан и тот опускается на стол с тихим стуком. Сейчас ему так спокойно. Хосок затмевает тени прошлого, мысли, сомнения, придавая чувство значимости и… любви.       Юнги сейчас заплачет, честное слово.       — Ты стал более тактильным. — Хосок в кольце рук разворачивается, зарываясь пальцами в белых прядях, и целует в лоб.       — Ты тоже, — подмечает Юнги и льнёт к рукам, которые позже подхватывают его под бёдра, сажая на стол, подавая кружку с горячим напитком.       — Ты на меня влияешь.       Юнги думает, что это утро похоже на семейную идиллию или типа того, когда чувства парочек обостряются. Но они не встречаются, по крайней мере это не обговаривали, даже после того, как переспали, и Юнги на самом деле срать хотел на этот бессмысленный статус «в отношениях», он и без него чувствует себя нужным и желанным. Особенно тогда, когда Хосок дует на какао, остужая его, чтобы он не обжёгся случайно, и, когда Юнги делает первый глоток, он морщится и быстро всё это дело проглатывает, потому что…       — Хосок, ты его.. пересолил?       — Чё, бля. — Он не понимает, шутка это или как, поэтому брови сводит и забирает кружку из рук Мина, пробуя сам и убеждаясь, что нет, не шутка. — Да ёбанный рот.       «Лох» и «Хосок» стоят на одной позиции, все поняли? Молодцы.       — Я чё, сахар с солью путанул… Пиздец. — Хосок, открыв баночку, суёт в неё палец и пробует, разочарованно заламывая брови и хныча, как маленький ребёнок.       Завтрак просран, господа.       Юнги с этого может только смеяться.       — Когда Давон вернётся? — спрашивает Мин, болтая ногами, когда Хосок выливает в раковину третью кастрюльку какао. Он задумчиво поднимает взгляд. Юнги по непонятным для себя причинам не хотел бы, чтобы Давон запалила их сейчас; в любой другой момент — окей, ладно, норм, но сейчас, когда он растрёпанный, в хосоковой футболке и ее шортах, у обоих пятна, оставленные в порыве страсти, красуются на шее, руках, у Юнги вообще магическим образом оказавшиеся на икрах, — нет.       — Не переживай, у неё ночная и утренняя смена, так что ближе к дв-       В коридоре слышится щелчок замка, и оба напрягаются, затихают, вслушиваясь в звуки. Юнги почти не дышит. Чон выключает воду и хватает полотенце, вытирая руки, собираясь сходить проверить, что там происходит, и застывает на пороге кухни, слыша тихие маты за спиной. Вот тебе и ближе к двум.       — А чё дома гарью воняет?!       Ему уже страшно. Он разворачивается к Мину, что сидит на столе статуей, а в коридоре шаги слышатся, и он в панике шепчет:       — Прячься.       — Куда? В холодильник? — Юнги брови поднимает, явно насмехаясь над Хосоком, но он сам не знает, что тут можно ещё сделать. Чон накрывает рукой рот, пытаясь что-то придумать.       Что делать? Если Давон увидит, то будет много вопросов, а Мин хорошо дал понять, что ему это не понравится, да и сам Хосок этого не очень хочет, хоть и понимает, что рано или поздно это случится.       Давон опять орет, мелькая у кухни, и у обоих пульс зашкаливает; тогда Хосок хватает Юнги за руку и тянет на себя, чтобы спрятать за спиной, в тот момент, когда на кухню заходит старшая Чон. Она, кто бы сомневался, замечает и замявшегося на месте брата, и вторую пару ног, и срач на столе.       — Рано ты, сестренка. — Он улыбается натянуто, стараясь подозрений не подавать, чувствуя, как Юнги футболку собирает в кулаках и лбом прижимается. Он на его бёдра ладони опускает, ближе придвигая, пытаясь хоть как-то успокоить, и у него получается — Мин глаза прикрывает, расслабляется, внюхиваясь в ткань, пропахшую крепкими сигаретами и одеколоном.       — Скорее не вовремя? — Она подбородком указывает за спину и руки на груди скрещивает. — Хосок, ты, если честно, задрал с этим. Конечно, я понимаю: когда как не в то время, пока я на сменах, но, твою мать, ты хоть эсэмэску шли «Давон, я сегодня привёл очередного мальчика, как будешь заходить домой, не пугайся громких стонов, я просто охуенен в постели» и смайлик подмигивающий не забудь.        Хосок молча выслушивает то, на что прорвало Давон, а за спиной футболку отпускают, забираются под неё и указательным пальцем ведут по коже.       «f»       Он на слова Давон, которая, не останавливаясь, говорит про моменты, когда приходила домой и палила его в ванной с парнем, делающим минет, только кивает бездумно, сосредотачиваясь на пальце, который вырисовывает еще один символ.       «u»       Хосоку нравится эта игра. У Юнги руки немного холодные, контактирующие с его горячим телом, создают охеренный контраст. Давон всё не останавливается, теперь уже припоминая ситуацию на кухонном столе, когда она всего лишь вышла за чипсами, а в итоге сломала психику.       «c»       В ход идёт ситуация со связыванием на стуле, когда он был к нему привязан руками и ногами, а парень, после того, как Давон зашла в комнату, собрал вещи и выбежал и квартиры в одних трусах, оставляя Хосока разбираться со всем самому. Он тогда, к слову, так до вечера просидел, потому что Давон не хотела смотреть на его колом стоящий член, пока развязывает узлы. Она с ними долго возилась, матеря этого парня за владение шибари.       «y»       Старшая Чон делает шаг вперёд, чтобы налить себе воды.       «o»       — На нём ещё и шорты мои, Хосок, блять!       «u»       Давон посылает словесно, а Юнги — письменно.       Заебись утро.

***

      — Я провожу тебя. — Хосок выходит из машины вслед за Юнги, который, услышав его, останавливается, разворачиваясь к нему.       — О, нет, — протягивает, выставляя ладонь, как бы говоря тому остановиться. — Если отец увидит, то нам всем тотальный пиздец.       Хосок брови хмурит, руки в карманы красной ветровки пихает и смотрит лукаво. Юнги даже напрягается. Неужели не поймёт? Но нет, Хосок все его опасения и страхи понимает, особенно после того, как Юнги рассказал в подробностях, как родители, узнав о всей ситуации, стали к нему относиться. Он давить не собирается.       — А поцеловать? — Хосок смотрит по-хитрому, уголки губ приподнимая, а Юнги это нравится так сильно, что на то, что их кто-то может увидеть, срать безбожно, поэтому и на два шага ближе становится и на носочки поднимается, совсем слабо касаясь искусанных собою же губ, отстраняется и смотрит в чёрные омуты, окутывающие его с головы до ног, и соглашается безвозвратно попасть в их плен.       Хосок, смотря в светло-карие глаза, убеждает, что плен этот отныне будет местом у него в сердце, отдельной ячейкой, занимающей весь орган только для него одного. И целует так же, доказывая то, что в глазах проскользнуло.       Юнги руки на плечи закидывает, а Хосок по шее проходится, губу оттягивает и снова в поцелуй увлекает, тягучий и сладкий, что дыхание на пару с сердцем с ритма сбиваются. Мин чувствует себя сейчас тестом, из которого Хосок может слепить что угодно, под себя подогнать, чтоб удобней было, но вся его суть заключается в том, что он не лепит, не меняет его форму, вкус, цвет, а просто берёт в руки и изучает, пробует, щупает, заглядывает внутрь, чтобы то, что там находится, принять и взамен отдать своё. Но и Юнги не дурак, знает, что у Хосока сердце тоже не чистое, поэтому пылинки сдувает, пыхтит и очищает, себя не жалея. И Чон это чувствует сейчас, в эту секунду, когда младший пытается инициативу перехватить, язык в рот глубже пихая и мыча негромко; Хосок это по вибрации, проходящей по пальцам, чувствует.       Чон отстраняется, а Юнги выше поднимается и на плечи давит, пытаясь его к себе вернуть, но он не даётся, ухмыляется довольно, когда Юнги глаза открывает и щёки дует. Он руки в карманы ветровки сует и разворачивается, направляясь к калитке.       — Больно надо.       — Я не уеду, пока ты мне ручкой не помашешь, lil annoying-sweety boy. — Мин на это только руку со средним пальцем вскидывает, скрываясь за металлической дверью, и, как только та закрывается, срывается на бег.       Несясь по асфальтированной дорожке, он о ступеньки у дома запинается, но руки упасть не позволяют: хватаются за перила и держат крепко, хоть в них дрожь вся собралась. Заставлять Хосока ждать долго не хочется, поэтому он быстрее в карманах шарит, ища ключи, и замок открывает. Дверь хлопает, он на ходу обувь скидывает, пробегает мимо кухни, на которой родители опять собачатся, поднимается на второй этаж, врываясь в комнату, и подлетает к окну, наблюдая, как Хосок стоит на том же месте и смотрит на дом, ища глазами Юнги.       А у того сердце замирает от такого милого Хосока — особенно тогда, когда он видит его на втором этаже и ладонь поднимает, улыбаясь так ярко и по-доброму. Юнги медлит, у него сейчас мысли все Чон, чёрт бы его взял, Хосоком заняты, а то, что он ждёт от Юнги простого действия, и забыл вовсе. Старший по часам на запястье стучит, намекая, что Юнги подвис уже надолго, поэтому он взглядывает на свои, висящие над столом, и ругает себя за то, что Хосок уже давным-давно должен быть на работе, а вместо этого с ним возится.       Юнги руку неуверенно поднимает, ладонь к стеклу прикладывает, хочет хосоковой ладони прикоснуться, хотя они пятью минутами ранее целовались так, что он даже забылся.       Чёрт, ему Хосока мало с каждым днём становится.       Чон, дождавшись от младшего двух прощальных помахиваний, садится в салон, заводя машину, и уезжает, поглядывая через зеркала на окна дома. jhos: увидимся, ребёнок yng: из-за тебя моя учёба скатилась в жопу