По ту сторону костра. Часть первая.

Иные удары настолько сильны, что первые несколько мгновений, вовсе не ощущаешь повреждений. Можешь услышать хруст собственный костей, чувствовать кислый вкус крови во рту, но от момента, когда тело пронзит боль - тебя отделяет несколько долгих секунд. Психика человека работает по тем же законам. Когда большинству людей говорят о смерти близких, они, сперва не могут осознать этого, и тут же переспрашивают. Слух в полном порядке, все верно расслышано, но разум дает несколько спасительных мгновений забытья, ухватываясь за последний призрачный шанс. «Меня ждет пытка» - эта мысль крутилась в голове у Екатерины, но почему-то, в первый момент, не было ни страха, ни ужаса. Осознание всех последствий еще не наступило. Инквизиторы хорошо знали об этом, поэтому не торопились сразу подвергать подозреваемого физическим истязаниям. Куда более эффективной, считалась методика предварительного запугивания, путем демонстрации будущих орудий пытки. Это позволяло, с высокой вероятностью, получить признание «не проливая крови», психически ломая жертву. - Проведи экскурсию, палач, и приступай. Как ты помнишь: «singularitas istius casus exposcit tormenta singularia», то есть, исключительность этих дел… - Требует исключительных пыток, господин Тенебрус. Я понял вас. Испытание водой, дыбу, и прочие мягкие средства сразу пропускаем – длинноволосый палач понимал Грегора с полуслова. - Угу. Сначала дай гостье осмотреться, убедись, что она все хорошенько рассмотрит. И главное - поймет. Затем, примени что-нибудь надежное и проверенное, нечего с ней возится. - Вас понял, отец мой – палач схватил Екатерину за плечо и потащил к ближайшей машине пыток. - А ты, Эдгар, освещай нашей парочке дорогу, и не забывай подсвечивать окружающие предметы - эти слова инквизитор адресовал другу семьи, безуспешно пытавшемуся найти выход. «Пытка, сразу после допроса?! Да что, черт возьми, происходит? Да никогда такого не было, что бы после первой же беседы, переходили к допросу с пристрастием! Обычно ведь узника держали целую неделю перед применением пытки! Какого дьявола, старший Тенебрус так торопится? Стоп. Погоди. Если инквизитор, арестовал девушек, и через какие-то два часа, уже успел провести допрос и отдать приказ пытать Екатерину, значит ли это... Нет. Нет, нет, нет, только не это…» – весь разум напряженно гудел, Эдгар пытался предугадать следующий шаг, что бы сделать свой ход. - Едва окончим с ведьмой, приведем сюда дитя – бросил едва слышно Грегор монаху Альберту. «Это конец. Я не успею организовать побег отсюда. Я не смогу защитить семью моего брата. На моей памяти, еще никто не выдерживал пыток дольше одного часа. К этому моменту тело Екатерины будет безнадежно искалечено. Если она вообще будет жива. А после этого, сюда приведут девочку, и…» - в голове солдата всплыло вчерашнее воспоминание, когда из пыточной камеры вынесли тельце десятилетней девочки. Маленькую узницу утопили, во время «гуманной пытки» водой. Подобные преступления, поражающие своей бесчеловечностью, вовсе не были единичными случаями. В авторитетных инквизиторских руководствах по борьбе с колдовством, а именно, в трактатах инквизиторов Жана Бодена и Николаса Реми, прямым текстом рекомендовалось казнить детей, уличенных в «преступных связях с ведьмами и дьяволом». Грегор, ретиво и самозабвенно служа Церкви, наизусть знал содержание данных трудов, и уж тем более, не желал пренебрегать указаниями «мудрых служителей Господа». Очень ярким примером, является засвидетельствованный историком Хуаном Льоренте случай, когда в Вюрцбурге были казнены четыре ребенка – две девочки и два мальчика. Детям еще не исполнилось и тринадцати лет. Поводом к сожжению послужило то, что под пыткой, они признались в принадлежности к «синагоге сатаны». От того, опасения Эдгара за судьбу маленькой Элизабет, были крайне обоснованы. «Он не пощадит ребенка. Это ведь не человек, а сущий дьявол. Ему абсолютно все равно, чье тело будут кромсать по его приказу – хоть столетней старухи, хоть младенца. Если он хоть на секунду усомнится в безгрешности девочки, если хоть какая-то мелочь натолкнет его на мысль, что это дите – связано с темными силами, то он, не колеблясь, будет ее пытать» - ярость заполнила воина до краев, сердце бешено застучало. Рука потянулась к мечу. Ему страшно захотелось перерезать всех, кто в этой комнате. Каждого, кто участвует в подобной мерзости. Но это было лишь бредовой фантазией, которая так же быстро и прошла. В гарнизоне замка около ста воинов. Открытый бой невозможен. Нет. Нужно было сберечь себя, ровно до тех пор, пока не будет уверенности, что мать с дочерью будут в безопасности. Ха, это почти смешно… Каким же образом их можно спасти, если через несколько часов они могут быть настолько искалечены, что смерть будет милостью для них? Неровными шагами Эдгар подошел к палачу, и по его указу, осветил огромное железное кресло. Вся спина, седалище и поручни были покрыты острейшими шипами. Истрёпанные ремни висели по бокам, готовые в любой момент надежно ухватить жертву и намертво приковать к стулу. Но будто, этого было мало, так что, прямо под сидением находились аккуратно сложенные поленья. Само кресло было очень старое, насквозь проржавевшее, сплошь покрытое бурыми следами крови. Каждый, кто подходил к этой адской машине, ощущал вонь чего-то горелого. - Чувствуешь аромат поджаренного мясца, а? Готов поставить золотой, что тебе сейчас захотелось перекусить. Вот только, спешу тебя огорчить - так пахнет человек, которого я оставил тут на несколько часов, да забыл загасить огонь. Смотри, да слушай внимательно. Узник приковывается к креслу, и в целях экономии времени, под сидением разводится огонь, который накаляет все железо за считанные минуты. Уверяю, милая колдунья, что когда твоя нежная кожа коснется раскаленной поверхности металла, когда наточенные шипы полностью вопьются в твое хрупкое тельце – ты не просто заговоришь... Ты – запоешь!!! Прямо как соловьи весенним утром! Я бы тебя прямо сейчас бы расположил на нем, да хозяин у меня добрый. Хочет, что бы люди знали, что будет, если они не откроют своего гнилого рта, и не расскажут правду. Но я прошу тебя, ворожея, поупрямься, попробуй оправдаться. Не лишай нас со ржавой старухой –палач любовно провел ладонью по верхушке конструкции – своей чудесной компании. Мы втроем отлично проведем время. Следующий экспонат! – палач паясничая и подшучивая, подвел дрожащую от ужаса Екатерину, к следующей машине пыток. Они прошли к треугольному колу из железа, чья вершина смотрела вверх. Поддерживали конструкцию две ножки, оканчивающиеся длинными балками, такая форма обеспечивала наибольшую устойчивость орудия. Если бы палачу, находясь в таверне, вдруг вздумалось описать эту конструкцию случайному собутыльнику, то он бы, без лишних слов выцарапал бы на столе латинскую букву «А», и дал бы примерно следующий комментарий: «Смотри, приятель. Буква «А» состоит из двух палочек, да треугольника. Вот треугольник – это железный единый брусок. Концы у него острые, прямо как мой язык! – при этой шутке, длинноволосый залился бы смехом - а палочки – ничто иное, как ножки, на которых и стоит этот прекрасный инструмент. Располагается этот кусок железа, где-то на уровне твоей чахлой груди…» - А это, прекрасная ведьма – Испанский осел. Второе название устройства – Кресло Иудеев. Когда человека сажают на этот кол, простите за выражение, «голой задницей», то спустя час посиделок, человека пронзает острая боль, а из «срамного» отверстия начинается обильное кровотечение. Вы можете мне смело возразить, мол, как так, господин палач? Разве остроты устройства и веса человека хватит, что бы рассечь плоть надвое? И вы, милая колдунья, будете абсолютно правы! Поэтому и нужны цепи с тяжелыми грузами, которые крепят на ногах и руках, что искусственно усиливает давление остроконечной вершины прямо на... ну вы сами поняли. Как-то раз, я оставил одного человека сидеть тут двое суток… И знаешь, что произошло? Его постепенно рассекло надвое, аж до самого брюха! – палач говорил рассказывал обо всех этих ужасах самым театральным тоном, он был похож на переигрывающего актера в дешевой пьесе для черни. Говори он таким же тоном в любом другом месте – его бы назвали шутом и паяльцем, и отогнали от себя. Впрочем, если ты – палач, у тебя почти нет шанса на нормальную социальную жизнь. Мало кому захочется иметь в качестве мужа, или друга, человека, убивающему публично всякого, кого ему прикажут. Озлобленность на весь мир за свою отрешенность от людей, невозможность завести семью, природная кровожадность, праведная ненависть к еретикам – все это породило чудовище, которое поселилось в мрачных коридорах тюрьмы, где могло хоть как-то предаваться своим темным желаниям. Но даже и тут были серьезные ограничения. Михаил сравнительно редко прибегал к «допросам с пристрастием». Все что мог себе позволить заплечных дел мастер – развлекать себя истязаниями над опостылевшими узниками, и то, с молчаливого согласия младшего Тенебруса. И то, запрещено было приносить серьезный вред здоровью, способный повлечь смерть. И то, «игрушек» было всего две: насильник зверски убивший несколько малолетних детей, и основатель еретического учения, который убедил несколько десятков сектантов совершить грех самоубийства. И то, оба приговоренных к пожизненному заключению, годами находясь в одиночных камерах, давно сошли с ума. А в чем прелесть пыток, если жертвы их не осознают? При старшем Тенебрусе, для садиста начался настоящий рай. Он чуть ли не ежечасно был нужен Инквизитору. Теперь никакие запреты не ограничивали его талант. Напротив, его стремление к жестокости и причинению самой страшной боли, лишь поощрялось и поддерживалось. Нынешнему главе священного трибунала важно было лишь одно - полученный результат в виде изобличающих себя и иных лиц показаний. Да и «издержки» пыток, выразившиеся в замученных до смерти узниках почти не волновали Грегора. Ведь какая, в сущности, разница, где умрет предатель Церкви – на аутодафе, или здесь, в каземате инквизиции? Инквизитор и палач, имели единую черту характера, которая позволяла им идеально понимать друг друга. Внутренняя, совершенно необъяснимая и непобедимая потребность в причинении страданий другим. Живущий в самых темных закоулках разума зверь, жаждавший крови. Конечно, наличие темной стороны, не является индивидуальной чертой этих двух. Здесь стоит другая, извечная загадка: почему одни люди способны усмирить свои разрушительные желания, а другие – нет? Почему один ребенок, завидев котенка, погладит его, в то время как другой кинет в него камень? Причем оба, совершенно еще не сознают, что правильно, а что – нет. Люди из второй категории были, есть, и будут – и это факт. Неспособные удержать себя, ужасаясь собственным размышлениям, они взывают к своей совести, что бы та, даровала им внятную причину сеять хаос и разрушение. Заметьте, что ни одна война не начиналась со слов: «Мы хотим убивать, насиловать, грабить и сжигать все, что на нашем пути». Напротив, сотни поколений людей, на протяжении тысяч лет сочиняло самые разнообразные «уважительные» причины, почему они могут, а главное, должны истреблять себе подобных: принадлежность к нации, ложной религии, потребность в более комфортных условиях жизни, система взглядов, выживание… А все почему? Да потому что любому человеку, нужна как воздух причина. Мало кому приятно осознавать себя, как безумца, творящего бездумное кровопролитие. Вот тут-то, эпоха Средневековья, и дает спасительный девиз для совести тех, кто не способен одержать вверх над внутренним зверем: «Цель оправдывает средства, если цель – спасение души». Что Грегор, что палач, самым искренним образом верили, что спасают души людей, калеча их тела, и вырывая признания. Ведь раскаявшийся грешник может быть принят в Царство Божье, в отличии, от человека, закостеневшего в своих ложных убеждениях. Оба, почуяв безумный испуг жертв, вдруг чувствовали внутри себя какой-то особый трепет, вдыхавший в них новые силы. Они наслаждались чужими ужасами, впитывая в себя отчаяние, вдыхая с упоением аромат страха. Словно стражи ада, они терзали грешников и получали от этого неописуемое удовольствие, граничащее с экстазом. И все это воспринималось, не иначе, как следствие ревностного служения Богу – идеалу добра. А внутренний восторг – праведная радость от того, как страдают монстры, что отвернулись от лучей света. Это ли не высшая справедливость? Высказывание: «добро должно быть с кулаками» безнадежно устарело. У добра уже целая несметная армия, имеющая в своем арсенале все методы «исправления заблуждений» человека – от книги, до пыточной машины. И даже целые народы идут на гибель, во имя правого дела – вот насколько совершенным стал людской род. В то же самое время, под знаменами армии зла, нет ни единого солдата. Благородное дело спасения человека, прививание ему идеалов добра и справедливости, за тысячу лет, превратилось в Инквизицию, где всякий человек, может смело дать волю своим демонам, при этом получив одобрение Церкви. И чувствуя единое мышление, веря всем сердцем в искренность своих стремлений, инквизитор и палач внутренне считали друг друга сообщниками, в едином правом деле. Но вернемся в пыточную камеру Инквизиции, где продолжалась экскурсия. - Вот это - одно их самых примитивных, но эффективных орудий развязывания языка. Прошу любить и жаловать – это госпожа Жаровня! – выкрикнул экзекутор, и схватив руку Екатерины, подвел ее к горизонтально лежащей решетке, под которой лежали заготовленные дрова для розжига - вот сюда, несравненная ведьма, намертво приковывается человек и буквально жарится на огне, прямо как барашек. От запаха дымящегося мяса у меня разыгрывается зверский аппетит, так что, госпожа жаровня в деле, только после сытного обеда! Следующая машина пыток, издали казалась обычным табуретом и стол, на котором было странного вида устройство. Лишь когда Екатерину подтолкнули поближе, она, наконец, разглядела все достаточно ясно. - А вот мои любовнички. Моя сладкая парочка - пресс для черепа, и испанский сапог. Не понимаю, почему их так редко используют вместе! Ты только представь себе на секунду. Тебя садят, на этот с виду обычный стул, и твоя тоненькая ножка засовывается в этот грубый железный сапог. А твоя головка с такой смазливой мордашкой удерживается этим прессом. Поначалу, ты совсем ничего не чувствуешь, стопа свободно болтается в устройстве. Размер великоват, ничего не скажешь. Поэтому, для комфорта палач делает все, что бы сапог был в пору твоей ножке. Тогда-то, ты и ощущаешь, как холодное железо касается кончиков твоих пальцев. И тут ты начинаешь понимать всю опасность ситуации. Я прошу тебя покаяться, спасти свою бессмертную душу. А ты, допустим, не сознаешься, и продолжаешь упираться. Тогда сапог делается еще теснее, и ты чувствуешь, что еще немного, и твои нежные пальчики будут с хрустом переломаны. Все переломаны к черту, понимаешь?! Затем, я усиливаю давление на голову, и у тебя начинают ломаться зубы: они крошатся, обращаются в острые осколки, которые будут раздирать все горло. К следующему обороту твоя челюсть будет раздроблена. После этого, ты больше никогда, до конца своих дней, не сможешь ни улыбаться, ни хохотать, даже что-то съесть для тебя будет сущим испытанием. И в это самое время, я заканчиваю с испанским сапогом, и все кости в твоей ноге, окончательно ломаются. Теперь ты – беззубая, хромая уродина, безногая калека! И вот, когда ты уже думаешь, что хуже быть не может, что ты познала Ад этого мира, я давлю твою голову в тисках окончательно. Знаешь, что случается, после раздробления зубов и челюсти? У тебя вытекут глазные яблоки. Не веришь? Твои милые глазенки упадут на пол, и я растопчу их своей ногой. Думаешь, мне это не понравится?! Что ты, да я буду в восторге, что наказываю такую тварь, как ты! Признавайся, ведьма, сколько младенцев ты съела?! Сколько мужчин ты извела бесплодием?! Сколько выкидышей, ты вызвала своими гнусными ритуалами?!– выведенный вдруг из себя палач, со всей силы зарядил по девушке пощечину, от которой несчастная едва не упала. - Остановись! – прикрикнул вдруг Грегор на заплечных дел мастера. Ты забыл свое место, палач! Я тут – инквизитор, а не ты. Твое дело – пытать, а мое – узнавать истину! Запомнил? - Я смиренно прошу простить меня, ваше преподобие. Видит Бог, я не смел бы и в мыслях оспаривать ваше превосходство, я лишь поддался гневу, видя, как мерзкая колдунья не открывает своего рта – мужчина как-то вдруг весь съежился и смиренно поклонился в ответ. - Екатерина Инсанус, вам были показаны орудия, с помощью которых, мы желаем выведать у вас правду. Более того, господин палач довольно понятно и красноречиво описал процесс воздействия на плоть этих инструментов. Меня и иных судей, крайне утомило ваше упорное молчание. В последний раз вас спрашиваю, Екатерина Инсанус, сознаетесь ли вы в своих злодеяниях перед Господом и Церковью? Повисло напряженное молчание. Несчастная женщина замерла. Полностью обнаженная перед собранием мужчин, доведенная до самой крайней степени ужаса, стыда и отчаяния, лишенная шанса на спасение – вот каково теперь было ее состояние. И все эти чувства обострились, проникли в самые глубины разума, заставляя забыть обо всем на свете, кроме одного – инстинкта выживания. Прямо сейчас, перед ней встал роковой выбор. Если она сознается – будет сожжена заживо, на глазах у фанатичной толпы. Если попытается донести истину, будет стоять за никому не нужную правду, то она будет навсегда искалечена, если вовсе не замучена до смерти. Екатерина вдруг бросилась на колени и заползла как насекомое по направлению к инквизитору. - Молю вас! Я ни в чем не виновата, клянусь Господом! Я так хочу жить! ЖИИИИТЬ!!! – последние мольбы вырвались из груди узницы страшным воем, преисполненного самых глубоких и невыносимых страданий. Когда какой-то пьяница колотит насмерть сторожевую собаку, есть мгновение, когда пес, уже неспособный на сопротивление, и чувствуя приближение смерти, начинает неистово выть. Крик Екатерины, совершенно потерял черты человеческого голоса. Это был звериный вопль, который заставил вздрогнуть всех, кто его услышал. Каждый, после произошедшего, невольно задал себе вопрос: «Способна ли девушка, ТАК кричать? До какой степени нужно сломать человека, что бы он ползал на карачках, и выл, подобно смертельно раненному дикому зверю?» Женщина крепко вцепилась в ноги инквизитора и покрывала его стопы поцелуями. - Я так жить хочу! Прошу вас! Прошу! – никто из служащих не пытался остановить ее. Они лишь смотрели, не способные оторвать глаз от этого ужасающего зрелища. На какую-то долю, они вдруг осознали, что натворили с разумом и духом девушки, которые ей даровал сам Бог. - Я так жить хочу. Пожалуйста – едва слышный шепот сорвался с губ Екатерины и девушка оторвавшись от ноги своего мучителя, взглянула инквизитору прямо в глаза. - Приведите сюда Элизабет Инсанус – крайне спокойно приказал Грегор. Затем, он тем же успокаивающим тоном, обратился к матери ребенка: «Встань, Екатерина. В последний раз я попытаюсь спасти твою душу, и твое дитя. Хотя и едва ли ты достойна милости Божьей» - по легкому взмаху его руки, Эдгар и палач оторвали обвиняемую от ног судьи. Спустя минуту дочь привели. - Палач, закройте рот Екатерине Инсанус, крепко свяжите руки, что бы та не могла ни говорить, ни кричать – приказание тут же было исполнено с крайней поспешностью, рот заключенной был туго обмотан куском белой ткани. - Теперь. Засуньте обвиняемую в Нюрнбергскую деву на несколько часов, пускай хорошенько подумает, что говорить, когда ее освободят. Как писал инквизитор Николас Реми, в случае установления вины как ребёнка, там и матери – обоих следует предать огню. Однако, в случае, если дочь даст обличающие показания против павшей матери, этого будет достаточно для признания девочки невиновной. Я искренне надеюсь, что когда Элизабет увидит, что бывает с непокорными Богу грешницами, она раскроет правду. Если и это не поможет, то будем действовать более сурово - Грегор не отрывал глаз от малышки, совершенно раздавленной от кошмаров, увиденных ею по пути сюда. Четырёхлетнему ребенку предстояло увидеть, как ее родную мать засунут в длинный саркофаг из железа, увенчанный «головой» в виде железного лица. Внутри оболочки были размещены длинные шипы, пронизывающие насквозь каждого, кто окажется внутри этого «гроба с гвоздями», как его простодушно называли служащие священного трибунала. - Нет, нет, нет, только не Нюрнбегская дева… - бесконечно повторялось в голове у Эдгара. Несчастный друг обреченной, пытался сосчитать, сколько раз людей сажали в эту адскую машину и они выживали. В теории устройство должно было протыкать органы не являющимся жизненно важными, но на практике, выходило совсем обратное. На десять случаев применения, всего лишь два человека выжило. Если он сейчас же ничего не придумает, то вскоре спасать будет уже некого. Один из солдат раскрыл дверь саркофага. Внутри «девы» стояла женщина без признаков жизни. Железные прутья устройства проткнули ее насквозь, удерживая ее в вертикальном положении. Екатерина завопила что было сил, но крики были заглушены повязкой на рту. Она попыталась вырваться из рук палача, крепко сжимавших ее, но получила ощутимый удар. - А, госпожа Флер. Буквально пару часов назад оставил, а она возьми и отдай дьяволу душу. Ну ладно, полагаю, господин Тенебрус не сильно разозлится от сожжения на аутодафе нескольких разложившихся тел. Эдгар, убери этот мусор! Рыжий великан, взвалил на себя тело и быстро направился к дыбе, прямо по пути к которой, стоял инквизитор. Теперь солдат не мог видеть, что происходит с женой его брата, он мог лишь слышать глухие вопли заключенной, да красноречивые описания устройства от палача. Больше не было времени на размышления, нужно было действовать. Эдгар прошел мимо Тенебруса таким образом, что бы оказаться у того за спиной. Он уже нашел выход. Нужно было действовать прямо сейчас. - А что будет с моими детьми, если меня убьют? – вдруг предательская мысль вонзилась в голову, не давая опомнится. Он вдруг осознал, что если сейчас совершит задуманное, то его пятнадцатилетняя старшая дочь и двое сыновей десяти лет останутся одни, на всем белом свете. Смогут ли они выжить в этом суровом мире, потеряв единственного родителя? Как они заработают себе на хлеб, если детский труд, в силу малой эффективности, оценивается в сущие копейки? Их ждет… голодная смерть? Или… Против своей воли, ему вдруг вспомнились малолетние куртизанки с улицы Грез, попавшие в схожие обстоятельства, и вынужденные пойти на панель. Нет. Он планировал устроить матери с дочкой побег из камеры. Да, это было бы очень рискованно, но в таком случае была хоть какая-то вероятность, что на его след как организатора так и не выйдут. Но теперь? Пока его разум находился в глубоких размышлениях, Эдгар отдалялся от инквизитора все дальше и дальше, а описания палачом «Нюрнбегской девы» подходили к концу. Тем временем, маленькая Элизабет была настолько запугана, что утратила способность говорить или плакать. Не отрывая взгляда, она смотрела на мать, которую через считанные секунды поглотит «железная тетя». Вдруг, шум чего-то упавшего на землю, отвлек ее, заставив машинально повернуть голову. Там стоял Эдгар, сбросивший свою тяжелую ношу под самой дыбой. На его лице отображалась страшное внутреннее противостояние, а рука нерешительно трогала рукоятку ножа. - Заканчивай болтать, приступай - бросил инквизитор палачу, наконец потеряв терпение. - Дядя Эдгар?! Дядя Эдгар, спаси мамочку!– вдруг воскликнула Элизабет, чей взгляд упал на друга ее отца. Все кто услышал восклицание девочки, недоуменно обернулись, не понимая, откуда маленькая узница могла знать имя сторожа. Грегор вдруг почувствовал себя точно так же, как чувствует лесной зверь, услышавший звук натягивания тетивы. Дурное предчувствие заставило сердце судорожно биться. Хотя… Глупости какие! Он – пророк Господа, инквизитор города, прямой потомок рода Тенебрусов, что вообще может ему угрожать? Но эти мысли почему-то не успокаивали трепыхающееся сердце, а чувство опасности неуклонно росло. Эдгар внимательно посмотрел в невинные глаза девочки, взывавшей спасти мать. Как же Элизабет похожа на отца, особенно глазами. Эти же самые глаза он видел много лет назад. Тогда они с отцом девочки участвовали в очередной войне. Эдгар был опрокинут навзничь крупным воякой в самый разгар битвы. Воин уже приготовился принять мужественную смерть, как Эдмунд пронзил врага точным ударом сзади, вырывая жизнь брата по оружию из лап неминуемой смерти. - Кажется, ты мне немного задолжал, Эдгар – рассмеялся Инсанус, протягивая мускулистую руку лежащему другу… - Кажется, я тебе немного задолжал, Эдмунд – произнес вдруг вслух сторож, и мгновенно выхватив клинок, со всех ног рванулся к Тенебрусу. Наконец, инквизитор понял что происходит, но было уже поздно. Он ринулся было прочь от спятившего сторожа. Спустя какую–то секунду мужчина нагнал священнослужителя, и крепко схватив Грегора со спины, намертво прижал к его горлу лезвие ножа. - Прекратить пытку, а то отрежу ему голову! – рявкнул Эдгар, бешено сверкая глазами. Палач, уже почти управившийся с Екатериной застыл в полном изумлении. Сама жертва, уже уверенная, что ее тело будет проткнуто заживо десятком острых кольев, не могла поверить в свое чудесное спасение. - Ты что творишь, полоумный?! Ты… – прошипел Грегор, но остановился, почувствовав, что острое лезвие так плотно прижалось к его сонной артерии, что примени стражник хоть немного больше усилий, то нож с легкостью разрежет горло. - Немедленно развязать, снять кляп, и дать одежду Екатерине – уверенно отдал служителям приказ воин. У него было еще немного ценного времени, что бы решить, как быть дальше. Грегор же тем временем, крайне быстро оправился от шока. Теперь он лихорадочно соображал, пытаясь найти способ выйти из столь опасного положения. Несмотря на ореол из самых леденящих кровь слухов, в то же самое время, каждый житель города знал, что Грегор - глубоко принципиальный человек, считающий свой священный долг перед Церковью превыше собственной жизни. И это было чистой правдой. Мысль о том, что он – Тенебрус, может послужить орудием, для освобождения опасной ведьмы, приводила заложника в крайнее бешенство. Священник готов был прямо сейчас со всей силы ринуться шеей прямо на лезвие, отняв у ведьмы шанс на спасение. Но с другой стороны, он, как пророк Божий, обязан еще долго жить, дабы очистить мир от врагов его. В таком случае, не стоит бездумно рисковать своей жизнью. Словно шахматист, оказавшийся в почти безвыходном положении, Тенебрус лихорадочно думал, из всех сил пытаясь найти выход. Он продумывал один вариант за другим, и тут же отбрасывал их как несостоятельные, или необоснованно рискованные. - Екатерина, возьми дочку на руки, и пошли – быстро распорядился Эдмунд, видя, что узница уже готова покинуть пределы тюрьмы. Грегор, видя как мать берет на руки дитя, наконец, увидел тот самый ход, который перевернет чашу весов в его сторону. Поймав взгляд брата Пауло, беззаветно ему преданному, он движением глаз указал на свои руки. Поняв, что монах внимательно следит за движениями его рук, глава священного трибунала, принялся медленно, и максимально точно вести по воздуху указательным пальцем рисуя буквы. Поняв, что Грегор хочет что-то сказать, брат Пауло обострил все свое внимание до максимума, и тщательно следил за извиванием указательного пальца инквизитора, выводящем слово… «семья». Затем Грегор указал в сторону Эдгара, и наконец, показал на место прямо перед собой. Брат Пауло кивнул головой, в знак того, что понял мысль начальника, и не замедлил как можно скорее покинуть камеру. - А теперь живо проведите нас к выходу. Хоть одна попытка освободить Тенебруса – и он покойник! Одна попытка тронуть девочек – он покойник! – прокричал свое предупреждение Эдгар и начал двигаться к выходу из камеры, при этом, тщательно следя за действиями окружающих. Адреналин бил в голову, рука дрожала, готовясь в любую секунду выполнить угрозу. « Да, ты уже покойник, но… разве ты существовал бы сейчас если бы не старина Эдмунд, спасший тебе несколько раз жизнь? Разве долг чести не превыше всего на белом свете? Теперь ты не имеешь права даже на самую малейшую ошибку, иначе – предашь старого друга. А жертва, ценой в твою жизнь, окажется совершенно напрасной. Нет уж, умру, а вытащу этих двух бедолаг от больного урода» - размышлял про себя Эдгар, выходя с драгоценным заложником из пыточной камеры. Там впереди, через десяток коридоров, через сотни каменных стен, их ждала свобода.