Сложные дети

      В следующую ночь ударили жестокие холода.       Воздух в трюме стал колючим, острым, железные клетки напоминали ледяные гробы. Рабы были спешно снабжены тёплым тряпьём и питьём, а Крокодайл уже был в шаге от свободы. Он был. Но вот Кармен…       С тех пор как её начали обкалывать наркотиками, чтобы не сбежала, эта невозможная девчонка точно ко всему потеряла интерес и волю, напоминая тень себя предыдущей. Смотреть на ставшее привычным и почти родным безучастное лицо было жутко. Горько. И невыносимо стыдно. Не оттого ли, что глаза у слепой были пустые. Сухие. Два мутных лунных камня, где не было ни жизни, ни желания жить.       Ему же самому резко стало хуже: от холодов лихорадка вернулась с новой силой, принеся на хвосте целый букет болезней, начавших грызть ослабевший организм, и так работавший на износ. Уже ничто не приносило облегчения.       Неподъёмное тело лежало, скрючившись на полу, не подчинялось командам. Горящие мышцы ломило, их обжигал жар, и всё внутри томилось от острой жажды. Горло пересохло. Песок, застрявший в нём, заставлял кашлять до головной боли, до слёз на глазах и бессильной, унизительной слабости.       Попав на край губ, в рот тонкой струйкой полилась затхлая вода, стекая по подбородку и капая на грудь.       От неожиданности Крокодайл закашлялся, капли попали в носоглотку, так что стало ещё хуже. Голову чуть приподняли, в треснувшие губы упёрся железный край миски. — Сейчас будет легче, — тихо плескался едва различимый голос, но спутавшийся клубок сознания был не способен мыслить, улавливая лишь бессвязное журчание.       Благословенно холодные пальцы скользили по обжигающе-горячему лицу, убирая с него налипшие волосы, прижимались ко лбу и остужали бредящее сознание, в котором плыли багряные пятна, где бушевала жестокая буря.       А рядом звенел источник.       Совсем рядом, совсем близко, только руку протяни! И утолишь душащую жажду.       Из последних сил пережидаешь песчаный вихрь и бежишь к оазису по сухим бездонным дюнам, вязнешь в них, подворачиваешь ноги! Почти падаешь!!!       Рваное дыхание вырывается с хрипом, с надрывом, пот заливает глаза, но всё уже позади! Обувь неохотно соскальзывает с ног. В них впивается раскалённый песок, через миг сменяясь мягкой сочной зеленью. Трава щекочет, оплетает запылённые стопы; нагретая на солнце, она жухнет, источая медвяный аромат!..       Стучат-шелестят жёсткие листья пальм, а меж их корней пробивается прозрачный источник. И мыслей больше нет. Есть только сухость в горле, только жажда, жар в нагретой голове и заплетающиеся шаги! Едва дойдя, упадёшь на колени, зачерпнёшь холодной ключевой воды, что звенит хрусталём, капая сквозь дрожащие пальцы! Напьёшься жадно и нетерпеливо, глотая и давясь! Вода заструится по пыльным, сухим рукам до самых локтей, намочит рукава рубахи, останется на щеках…       Возрождённый, с тихим шёпотом рухнешь на спину! Рухнешь прямо в медовое разнотравье, вдохнёшь полной грудью, откроешь щурящиеся глаза — чтобы увидеть ржавую крышку клетки. Гнилой провонявший трюм.       Все эти месяцы, все дни, проведённые здесь без надежды распрямиться, сесть, встать, имея возможность только лежать в скрюченной позе, дрожа от холода и жгучей боли, проносились перед глазами ожившим кошмаром.       Крокодайл уже не понимал: а есть ли другая жизнь?       Может быть, там, за пределами трюма, пустота? Может, всю свою недолгую и полупустую жизнь он выдумал, может, всё это сон? — он уже не понимал этого, уже боялся и не хотел понимать.       Всё горело, сознание путалось, в нём плыли обрывчатые образы и рваные мысли без начала и конца, они возникали из ниоткуда и уходили в никуда. Каждый сустав, каждую мышцу выкручивало до хруста и влажного треска, до того, что любое движение приносило невыносимую боль. Выматывающая усталость, нескончаемая тошнота и жажда, тяжесть во всём теле и понимание того, что от этого никуда не деться… Никуда.       И когда всё вокруг погрузилось в тяжёлый сон, а Крокодайл смотрел, смотрел, не мигая, на культю варварски отрезанной кисти, что вновь наливалась синюшным багрянем, чувствовал жгучую боль в несуществующей ладони и пальцах, когда он невольно, мазохистично и безумно тщетно пытался пошевелить ей!!! Какая глупость… Рука не шевельнётся больше. Её нет.       Он умирал. Он знал это. А над головой он слышал клёкот грифов. Высокий и протяжный, голодный, как тогда, на похоронах Маккойи.       В свои пятнадцать, в отличие от судорожного плача, которым он заходился в пять лет у постели умирающей Пальмиры, Крокодайл уже не позволял себе лить слёз. Да и не было их: была лишь пустота. Ни горечи, ни боли.       Ничего.       Он знал, что так произойдёт. Он знал. Догадывался. Но всё равно… Он помнил, как смотрел на умершую, но не видел в ней Маккойи. Лишь усыхающий восково-прозрачный предмет. Он различал раскинувшиеся руки, густые волосы в тугой косе до пят и узкие, запылённые стопы… Крокодайл вглядывался пристальнее, щурился, хотел, хотел увидеть сестру в последний раз, но всё никак не мог. Никак не мог себя заставить.       Он помнил шумные похороны фрагментарно: лишь блеск ножа, что оставлял глубокие надрезы на мёртвом, смутно различимом силуэте, невыносимый золотой блеск брачного ожерелья на груди, лишь недоношенный ребёнок рядом, что послужил причиной её смерти, и высокий клёкот грифов-трупоедов, которые, учуяв запах пущенной крови, тучей кружили над телами, а приземлившись, жадно заглатывали куски мяса. Их крик потом стоял в ушах ещё неделю.       Ни плакальщиц, ни тяжёлых вздохов и надрывных, истерических рыданий остальных людей он и не слышал — всё заглушили птицы.       Крокодайл, вырвавшись из хватки попытавшегося остановить его отца, который привычно был им недоволен, ушёл с середины погребения и налегке направился прямиком в ближайший портовый город. Тогда — просто забыться. В итоге так больше и не вернулся в пески Лакъяри: никто и ничто его там больше не держало. Да и что могло бы?       Воспоминания? Они и так с ним. Дело отца? Пусть им займётся младший брат, который всегда с радостью помогал довольному отцу. Сама семья, родные?       Вместе с Маккойей он окончательно похоронил свою семью, а оставшиеся позади — те, с кем Крокодайл провёл мирное и вполне счастливое детство, — были семьёй отца, а не его. Он благодарен им. Он помнит их. Желает счастья. Но в будущем своём он их не видит и не хочет видеть.       Теперь же у него нет будущего. Его, точно тонущего, поглощала порождаемая кайросеки апатия, чьи морские волны накрывали с головой, погружая в глубины океана, в вечный сон… Так ведь хоронят в северном море?       Крокодайл видел только раз похороны в Норд Блю.       Тихие.       Ни посыпаний головы песком, ни завываний плакальщиц, что рвали свои волосы и платье, царапали лицо, ни оглушительного крика грифов.       Нет.       Здесь тела, обмотанные синей — точно море — тканью, молча предавали холодным водам. Под тяжестью привязанных к ним грузов они бесшумно опускались на дно самого глубокого и мрачного из всех морей. Лишь волны били в низкие борта ладьи и провожавшие покойного родные, ссутулившись, стояли в ней, без лишних слов и жестов переживая своё горе… — Чего не спишь? — точно из-подо льда и толщи вод прошептал родной голос. — Тоже одни кошмары?       Кошмары? Пожалуй, что и так. — Не твоё дело, — хрипло заткнул он сидящую на своём прогнившем соломенном тюфяке Кармен и, едва сохраняя равновесие, сел.       Крепко зажмурившись, он распахнул глаза и нахмурился. Мутное сознание начало проясняться. И чего его так занесло? Совсем от лихорадки рассудок потерял.       Крокодайл, запрокинув голову, почему-то тоже шёпотом спросил у Кармен: — Ты-то чего сидишь? Легла, носом к стенке повернулась и заснула. — Я боюсь засыпать. Боюсь…       По детской щеке скатилась слеза. Проведя ладонью по лицу, Крокодайл с трудом возвращался в реальный мир, вырывая из успокаивающего, но бессвязного журчания отдельные слова.       Тихо скрипел корабль, вдали плакала вьюга. Выдохнув, он тихо произнёс: — Не говори ерунды. Ничего вокруг не боишься, а засыпать внезапно боишься, — и, услышав сдавленный всхлип, вздохнул. — Прекращай это дело. Я смотреть не могу, как ты, с твоими замашками некоронованной принцессы цирка, так себя ведёшь. Ты ведь сильная. Со всем можешь справиться, подумаешь, один раз не сдержалась.       Ночь вызывала на откровенность. Мягко, ненавязчиво она позволяла, чтобы в её мраке с языка срывалось то, что при свете дня пряталось в тени души.       Кармен закрыла глаза и молча закачала головой, шепча: — Я устала. Я очень-очень устала… Я не могу всё время быть сильной. Я не могу, не могу, я не хочу всё время быть сильной.       И, чуть приоткрыв потухшие глаза, продолжила слепо смотреть в никуда, едва шевеля растрескавшимися губами: — Я так устала жить, Крокодайл. Так устала с самого рождения бороться за каждый новый день, устала бояться, что мою жизнь отнимут.       И, немного помолчав, спросила: — Скажи, а людям холодно после смерти? Им не бывает скучно?       Скучно? Мертвецам? — Ну ты спросила, куколка, — удивлённо отметил он, глядя в лицо собеседницы. — Откуда такие странные вопросы?       Дёргая махрящийся рукав, Кармен недолго покривила губы, а потом, запинаясь, произнесла: — Помнишь, я как-то упоминала про своего брата? — Наоки, да? — уточнил он. — Я помню.       Девочка продолжила: — Я за него волнуюсь. Вдруг он голоден или ему грустно? Вдруг он скучает? Я вот скучаю по нему.       Крокодайл моргнул.       Открыв было рот, тут же закрыл его, прикрыв рукой, по той простой причине, что совершенно не понимал, что тут можно сказать.       «Прости, куколка, но труп твоего брата сожгли в дозорном крематории, и ты даже не сможешь никогда проститься с ним, отдать дань памяти»?       «Нет, не волнуйся, ему не холодно и не скучно, потому что он превратился в ничто»?       Потерев лоб ладонью, Крокодайл убрал чуть отросшие за это время волосы назад и просто пытался понять, что вообще можно сказать, в итоге решил пойти от простого: — А почему ты думаешь, что твой брат голоден или ему грустно?       Кармен легко указала на свой живот и произнесла: — Его выпотрошили перед тем, как убить.       Жуткая смерть. — А это значит, что он больше не может есть, — и, указав на свои ноги, продолжила: — А ещё ему разорвали сухожилия на ногах, а значит, он не может ходить, а всё время лежать — скучно. А когда ты лежишь — ты замерзаешь, можно даже замёрзнуть насмерть. Но брат уже мёртвый, поэтому больше не умрёт, но ему может быть холодно. Вот я и волнуюсь.       В клетке воцарилась тишина.       Снаружи плакала метель, невдалеке скрипели цепи.       Крокодайл не знал, что здесь сказать. Нет, он тоже в детстве был уверен, что души умирающих на своих крыльях уносят грифы-трупоеды и что усопшие следят за ними с неба, но ему тогда лет-то сколько было!.. Хотя…       А правда, сколько ему было?       Лет шесть-восемь? Кармен сейчас ведь столько же.       И, глядя на терпеливо ожидающую ответа девочку, Крокодайл с трудом пытался принять одну до ужаса простую мысль: Кармен спокойно убивала всю! Всю свою сознательную жизнь! Она родилась в военное время, в центре боевых действий, на самом криминализированном в мире острове, родилась и выросла в семье военных, полжизни проплавала на пиратских кораблях, жила в преступном подполье, ежедневно видела убийства, у неё у самой руки были по локоть в крови, и при этом!..       При этом Кармен не понимала, что такое смерть.       И это было жутко. — А ты… — замедленно начал он озвучивать назревший вопрос: — Ты разве не боишься умереть? — Я не умру, — уверенно сказала девочка. — А если и умру, то не сейчас и ненадолго.       Ненадолго? — Это как? — Это как сон.       Горький смешок. — Поэтому боишься засыпать? Уснёшь и не проснёшься, замёрзнув насмерть?       Тихий кивок. — Все люди ночью спят, а я живу. Я не люблю спать ночью, — он заметил. — Знаешь, я всегда мечтала… Мечтала… — И о чём же? — О том, чтобы жить ярко. — Жить? — разочарованно переспросил он. — И всё?       А где пафос? Где великие идеи? Где история преодолений, лишений и побед на пути к заветной мечте?       Жизнь у всех есть. Даже у рабов в клетках вокруг. — Звучит убого. — А разве жизнь — это убого? — неожиданно серьёзно спросила Кармен.       Крокодайл хотел было отмахнуться, но зацепился взглядом за руки слепой, что водили по бинтам на ногах. Тонкие, дрожащие пальцы поглаживали шрамы, на которые уже не хватало места, и они лежали внахлёст.       Жизнь у всех есть…       Есть-то есть. Вот только во что она обходится? Жизнь эта.       Неотрывно глядя на него провалами впалых глаз, под которыми залегли тёмные тени, слепая переспросила: — Разве жить так, как хочешь, — это мало? Ответь мне. Не думай, здесь нет подвоха. — Нет, не мало… Наверно. Не знаю, не задумывался никогда, — спутанно ответил Крокодайл, сам не зная ответа и оттого отворачивая лицо. — А почему тогда жить ярко? Почему не долго и счастливо? — Потому что я хочу жить так, чтобы обо мне узнал весь мир, — лихорадочно зашептала Кармен, дрожа всем телом. — Чтобы меня видели все, знал каждый! Чтобы люди смотрели на меня, слушали меня, думали обо мне, восхищались, любили и ненавидели! — Зачем?       Кармен запнулась. Её восково-серое лицо было полускрыто свалявшимися белёсыми волосами, лишь вымученная улыбка затеплилась на полопавшихся губах. Без ярких нарядов, в которые она была обряжена в день их встречи, без вызывающего поведения с шутовством и спектаклями, приковывавшими взгляды, она напоминала блёклую тень. Пустое место. Пройдёшь мимо и не заметишь.       Подняв на него расфокусированный взгляд, Кармен, щурясь, смотрела ему в глаза, которые невыносимо хотелось отвести. Её собственные — бесцветные, точно выгоревшие от убивающего их света, часто-часто бегали, точно сломанные маятники, невольно приковывая ненужное внимание к своей явной болезненности. Крокодайл практически никогда не встречал за свою жизнь неполноценных людей, тем более с детства, да и неудивительно: простая человеческая жизнь стоила ничтожно мало, а жизнь калек и того меньше. Была ли только-только затихшая война тому причиной, или так было всегда?       Смотреть на Кармен в такие моменты было горько и стыдно, потому что она была рано повзрослевшим ребёнком.       Повзрослевшим не от хорошей жизни.       Знающим слишком много об этом мире, видевшем слишком много грязи и крови, уже успевшим хлебнуть горя. И при этом всё равно – ребёнком.       Больная, одинокая и толком никому не нужная, она искала внимания и мечтала о нём больше всего на свете. Жила единственным днём, жила моментом, ярко, броско, как бенгальский огонь!       Кармен плевала на физическую боль, считая тело дешёвкой и расходным материалом, понимала лишь жестокие принципы и правила Подполья, знала слишком многое о мире и изворотливо защищала единственное, что имела и ценила.       Жизнь и желание жить.       Всё.       Больше у неё не было ничего.       Хотя на самом деле Донкихот Карменита была достойна куда большего.       Раздалось тихое: — Умереть не страшно. Страшно жить, — говорил ему ребёнок и от этого сердце сжималось. — От жизни устаёшь, поэтому я не хочу жить долго. А счастливо жить невозможно. Я знаю: когда-нибудь, довольно скоро, я умру — меня сожгут, и я усну.       Так странно… Так дико, горько, безнадёжно.       Отпустив логику, собственные знания о смерти с её конечностью и неизбежностью, Крокодайл на несколько минут предался детскому пониманию её природы. Что толку говорить о том, о чём не знаешь: он ведь и правда не знает, что следует за жизнью, но сейчас хотелось верить, что это будет просто сон. — Ты будешь после смерти видеть сны? — Я думаю, что нет, — задумчиво заводила Кармен пальчиком по полу клетки. — Мёртвые не видят никаких снов. Иногда что-то промелькнёт, но это меньше даже половины сна.       Меньше половины сна…       Меньше половины… — А как тогда понять, уснул человек или умер?       Кармен села себе на ноги и легко ответила, зная ответ даже на этот вопрос: — Очень просто. Когда человек умирает, его кладут в погребальную лодку и складывают руки вот так, — скрестила она руки на груди и смежила веки, так и продолжив говорить: — Ему кладут на глаза монетки, а затем лодку поджигают и спускают на воду, откуда мёртвый попадает на тот свет.       От такой интерпретации погребального обряда, которого, насколько Крокодайл понял, придерживались на Гранд Лайн, стало даже чуточку смешно. И грустно.       Совсем тихонько и недоверчиво Кармен спросила: — А разве в Саут Блю не так? — Нет, — вполголоса ответил он. — В Саут Блю практически нет лесов, чтобы сжигать умерших, а острова большие. Южное море — это степи, саванны и пустыни, которые сменяются зеленью лишь на побережьях. Там всё иное. Даже смерть.       Хотя как раз таки она была везде своей. В восточном и западном морях, где было множество лесов, как оказалось, на Гранд Лайн и повсеместно в крупных городах усопших предавали огню — сжигая тела в гробах, в южном море небу — скармливая птицам, а на севере морю — утапливая их. Последнего обычая повсеместно придерживались моряки. Осквернять землю островов телами умерших считалось кощунством везде, ведь, если бы и так крошечные клочки суши, разбросанные в безбрежном океане, населяли ещё и мертвецы, живым банально было бы негде жить. Единственные дозволенные исключения из правила: мемориалы.       Странный разговор. Кривя губы в невесёлой улыбке, Крокодайл спросил: — А если человека убили? Пырнули ножом в живот или застрелили? И так и оставили, и некому мёртвого проводить в последний путь. Как твоего брата, — невольно вспомнил Крокодайл.       Ответ нашёлся и сейчас: — Тогда его тело сжигают в городском крематории, или оно само потом рассыпается прахом. Это не больно, — как будто бы утешила его Кармен. — Разве? — Больно живым, — с печалью произнесла она, поглаживая бинты на свежей ране. — Мёртвые не чувствуют боли, поэтому всегда лучше убивать быстро, вернее…       Задумчиво приложив палец к растрескавшимся губам, нахмурила светлые брови, погрузившись в свои странные раздумья и представления о смерти. Задрожали веки с абсолютно белыми ресницами. Ненормально белыми. В итоге тихо раздалось уверенное: — Если человек мёртв, он всё равно чувствует — это ведь как сон. Когда я сплю, я ничего не чувствую, кроме того, что во сне. Вот и мертвец совсем чуть-чуть чувствует. Когда он совсем умрёт, он уже ничего не почувствует. — А если я скажу, что мёртвым больно? Что смерть — это не сон. Это ничто, — излишне резко бросил он, но, увидев, как исказилось лицо ребёнка, запнулся и невольно извинился: — Прости. Забудь.       Точно обдумывая услышанное, она вскоре тихо произнесла: — Тогда я буду уверена в том, что Джимбей расплатится сполна.       Убийца её брата? — Жаждешь мести? — усмехнувшись, уточнил Крокодайл. Её природа была куда понятней смерти. — Нет, я не хочу мстить ему или рыболюдям, — неожиданно твёрдо ответила Кармен и вновь раскрыла свои мёртвые глаза. — Я обязательно проживу ещё немного, найду и прощу Джимбея за то, что он предал Наоки. И пусть тогда он страдает в жизни и посмертии. — Как же ты тогда его простишь? — Пулей в голову.

***

      Терпи. Его кулаки были сжаты с такой силой, что обгрызенные ногти впились в ладони. Терпи. Тяжёлый взгляд тёмных глаз сверлил так легковерно подставленную спину в розовой шубе. Терпи.       Сожми свои зубы, Донкихот Росинант, и делай то, зачем ты сюда пришёл. «Но зачем? — шипело на ухо сомнение. — Ударь! И будь свободен… Прямо сейчас! Ударь в спину!!! Он доверяет тебе…»       Рука медленно потянулась к кобуре. Пылающая ладонь легла на обжигающе холодный металл револьвера. Кровь стучала в висках, оглушая… — Роси? — внезапно развернулся Дофламинго и, заметив, что его брат копается, с улыбкой уточнил: — Ты идёшь?       Кивок, такой резкий, что шапка упала прямо на глаза, заставил старшего брата фыркнуть со смеху и развернуться. Тёмный взгляд вновь начал сверлить чужую спину.       На верхней палубе было ожидаемо пусто. Ночной воздух, морозный и просоленный, щекотал обоняние, заставляя вдыхать полной грудью. Тихо плескалось посеребрённое море. В нагрудном кармане кожу колола фотокарточка.       Встав около борта и достав её, Роси задумчиво смотрел на лица своей племянницы и старшего брата. На снимке они выглядели до невероятного похожими. Сразу видно: одна кровь.       Одна… — Заочно знакомишься? — спросил вставший справа Джокер, кивая в сторону фотографии. — Не торопись. С этой сорвиголовой и её безумствами ещё намучаешься, как отец говорю.       Не тебе быть отцом, Дофламинго. Не тебе.       Глядя в чёрную морскую даль, залитую лунным светом, он довольно произнёс: — От крота уже пришло донесение, Фортуна прошла проверку. Я даже ненадолго заволновался, решится ли она после того, как её Алхимик травмировал. Потрясающая преданность, правда?       Росинант замедленно кивнул.       Да. Потрясающая преданность. Он бы даже выразился иначе: опасная преданность не тому человеку.       И поэтому его, — коммодора Росинанта, — проверку дочь Джокера не прошла.       Фотокарточка дрогнула на ветру.       Выдохнув облачко морозного пара, он вновь взялся за холодный грифельный карандаш. Задумался. И всё же написал: «В Дозоре, чтобы стать офицером, нужно пройти экзамен. Знал это?» — Слышал что-то такое, — протянул Дофламинго и запахнулся плотнее в шубу. — Там грамоту, арифметику сдают, географию, навигацию, знание Устава… Ты к чему это? «Вспомнилось. Клиент один сдавал. За кружкой пива вспоминал контрольный вопрос» — Что за вопрос? — с искренним любопытством поинтересовался Дофламинго.       С нижней палубы послышались взволнованные крики.       Усмехнувшийся коммодор написал: «Окажись у Золотого Роджера ребёнок, что требовалось бы с ним сделать?» — О-о-о, — протянул Джокер, желая взять лист в руки, но Роси не позволил. — Вопрос с подвохом? Проверяют, насколько дозорные готовы к крайним мерам и насколько они вместе с тем гуманны?       Кивнувший Роси вновь поправил съехавшую на брови шапку, когда с лестницы на нижнюю палубу раздался быстрый топот! — Молодой-Молодой-Молодой Господин!       Пулей выскочивший из-за дверей Гладиус взмахнул руками, чуть не навернувшись на наледи, но тут же вернул равновесие и подлетел к капитану. Резко дёрнув того за рукав, потянул его за собой, крича: — С Гиберсоном Укрывателем!.. Он уже того, этого! — Успокойся! — резко оборвал его капитан, сдёрнув руку с рукава шубы. — Что произошло?       Выдохнув, Гладиус обрубил: — Сообщение от крота — подделка. Только что пришли новости, что она сбегала незадолго до!.. — Какого?! — рявкнул было обманутый подпольщик, но, резко осознав, чем это грозит его плану, замолк. — Что теперь будет с Фортуной?! — закричал перепуганный подросток, крутясь вокруг ошеломлённого капитана. — Молодой Господин! Молодой Господин, мы же спасём её?! С ней же ничего страшного не будет?!       Резко толкнув подростка в сторону, Дофламинго разве что не бегом направился на нижнюю палубу, откуда раздавались крики других членов команды. Гладиус улетел следом.       Пользуясь тем, что остался в одиночестве, коммодор Морского Дозора вновь взглянул на фотографию Джокера и его дочери, на чьём детском лице проглядывали черты только оперившейся, но уже смертельно опасной хищницы. Затрещала бумага.       Разорвав лист на множество кусочков, Росинант выбросил их за борт, наблюдая за тем, как они кружатся в воздухе, чтобы в конце концов утонуть в мрачных бездонных водах.       Окажись у Золотого Роджера ребёнок, что требовалось бы с ним сделать?       В этом вопросе нет подвоха — ответ предельно прост.       Убить.