Сложные дети

— Ханако, тебе нравится супчик?       На мамином лице нежнейшая улыбка. Она гладит сестру по кудрявым чёрным волосам, убирая их с лица. Я сижу рядом на соседнем стуле и болтаю ложкой в тарелке, где плавают несколько одиноких кружков картофеля и моркови, и искоса поглядываю на них. — Да, мамочка! А можно мне ещё? — пухленькие щёчки семилетней Ханако розовеют от горячего супа, а сияющие зелёные глаза смотрят почти умоляюще.       Мама весело смеётся и целует разулыбавшуюся очаровашку в подставленную щёчку. Я сижу рядом, нервно тереблю бахрому протёртой скатерти и едва слышно бормочу: — А мне… — Ну, конечно же, моя радость! — неверяще вздрагиваю, пока не слышу продолжение: — Моя Ханако получит всё, что хочет!       Я утыкаюсь взглядом обратно в нетронутую тарелку.       Мама весело смеётся, её чёрные кудряшки подскакивают и бьют по лицу. Точно такие же вьются вокруг кукольного личика Ханако. Я неловко касаюсь своих желтушных обстриженных прядок. Если бы у меня были чёрные волосы, ты бы любила меня, мама? Целовала в щёку? — А потом мы пойдём в парк, — сообщает она, подливая Ханако добавку и пытаясь выловить хотя бы кусочек рыбы. Сестра дожидается, пока мама не отойдёт, и косится на меня: хочешь? Я отворачиваю лицо и снова начинаю теребить бахрому, мотая головой: нет, не хочу.       Пока никто не видит, начинаю смотреть на маму. Мне кажется, что через новенькие очки я могу делать это незаметно, но мама отчего-то нервничает. Начинает дёргаться, половник выпадает из её рук и с жестяным треском падает в мойку. Я продолжаю следить за ней, не видя предвестников скорой бури. — Мы всей семьёй пойдём? — спрашивает сестра, пальцами выковыривая рыбу между переплетений косточек. — Конечно же, — моё сердце снова точно сбивается. — Ты, я и Наоки. Ему на выходные наконец-таки увольнительную дали, он предложил зайти на братскую могилу к вашему отцу, а потом прогуляться в парке. Отдохнуть.       Или плечи понуро опускаются, пальцы снова цепляются за бахрому. Мне делать на могиле отчима было нечего. Я его и не помнила даже, знала лишь, что мой отец — не он, но!.. Если бы я была дочерью Жорж-сана, ты бы любила меня, мама? Взяла бы с собой? — Выберемся семьёй вместе.       Семьёй… А где тогда моя семья? Где она?       Вокруг меня бахрома на скатерти превратилась в лохмотья. — А Кармен с нами почему не пойдёт? — неожиданно спрашивает Ханако и указывает на меня пальцем.       Мама вздрагивает и рассеянно смотрит куда-то мимо меня. Куда, куда ты смотришь, мама? Я ведь прямо перед тобой! Или нет?..       Испуганно ощупываю свои щёки, руки дрожат, и мне кажется, что я касаюсь кого-то другого. И внутри всё замирает.       Мама снова переводит взгляд на сестру и, улыбнувшись, отворачивается. Она не даёт ответа Ханако, но его могу дать я.       Всё потому, что я не семья.       Не семья.       Мама ещё о чём-то говорит-говорит-говорит!       Посмотри на меня, мама… Посмотри на меня, пожалуйста!..       Звонит Наоки, она начинает бегать по кухне и собираться.       Посмотри на меня! Мама!       Мама расчёсывает Ханако её смоляные кудри, быстро заплетая те в тугие косы и смеясь. Нога под столом нервно дёргается, внутри растёт ком, он растёт, растёт, не давая дышать, не давая!.. Что мне сделать, чтобы ты на меня посмотрела, мама? Что мне сделать?! — А-А-А-А-А!!! — тарелка улетает со стола!       Посмотри на меня! Посмотри! Посмотри на меня!!! — Ты что творишь?!       На Ханако больше не обращают внимания, взгляд только на разбитую посуду. Посмотри на меня, на меня, мама!!! Посмотри! Пожалуйста! — Неблагодарная дрянь! Еды и так почти нет, так я ещё вынуждена терпеть твои закидоны, больная слепая истеричка!!!       Моё вопящее тело резко схватили за ворот платья, потащили куда-то, глядя только вперёд. — Проклятье моё! Кара небесная, наказание за все грехи! И почему, почему я не сделала аборт?! Родила тебя, тварь неблагодарную!!! Все с неё пылинки сдувают, брат разве что на руках не носит, я её кормлю, обстирываю, а она истерики закатывает!!!       Посмотри на меня, мама! Хотя бы один раз!!! — Хоть бы раз «спасибо» сказала, но нет, зачем?! Ей же все вокруг должны, её же все, все на руках носить обязаны, терпеть!       Мама, это неправда, мама!!!       Ворот платья не даёт дышать, душит, тело бьётся о ступени, а в голову бьёт вопль: — Будь проклят тот день, когда я встретила этого слепого урода!!! Будь он проклят! Будь ты проклята! Вырастешь такой же!!! Вырастешь уголовницей или потаскухой, кончишь жизнь в петле, а нет — так в канаве с раскроенным черепом! Такая же, как он, такая же мразь!!! Целыми днями по рощам Беззакония шастаешь неизвестно с кем, а потом ко мне приходишь и жрать просишь, нервы изводишь, из-за тебя всё из рук валится!       Перед глазами плыли пятна, изо рта вырывался хрип, из глаз — слёзы, и лишь за бесконечно далёким поворотом я видела Ханако с перекошенным от злости лицом: я опять превратила её мамочку в кого-то другого. — Ты же просто невыносима, всё сделаешь, лишь бы довести меня, лишь бы позлить!!! Глаза бы мои тебя не видели!       Дойдя до моей комнаты, тело резко забрасывают внутрь, так что оно кубарем летит по занозистому полу, раздирая локти и коленки до крови. Дверь захлопывается. Я, шатаясь, подскакиваю и молочу кулаками по двери, задыхаясь от слёз и вопя: — Мама!!! Выпусти меня! Выпусти!!! Выпусти, или я подожгу дом!       Створка резко открывается, я вываливаюсь из кладовки, судорожно дыша и плача. Надо мной стоит мама, глядя куда-то за меня. Она не видит меня. — Вырастила на свою голову… — медленно говорит мама, а её глаза пусты. В них нет ничего. — Закрой рот.       Я резко умолкаю, неожиданно даже для самой себя. — Я не хочу тебя слышать, замолчи. Хоть немного тихонько посиди, хорошо? Ты же не хочешь, чтобы твой брат боялся? Чтобы твоя мама умерла от всех твоих криков? Чтобы твоя мама сгорела заживо, ты же не хочешь? Тогда ничего не говори про поджог.       Я перепуганно киваю головой в ужасе, что мама и брат могут умереть, я протягиваю руку, но мама лишь брезгливо отходит в сторону. Судорожно рыдаю, глотая горькие слёзы. Что, что со мной не так?.. — Не смей больше надевать очки. Ты виновата, поэтому будешь наказана. Я отдам их тебе, когда заслужишь прощение, — произносит мама, наклоняясь к моему лицу и снимая оправу. — Ты ведь понимаешь, почему я вынуждена тебя наказать?       Из глаз льются слёзы. Понимаю, я понимаю: это я провоцирую, это я довожу, это я, я во всём виновата. Я сама всегда и во всём виновата. Я понимаю. — Мадре? — издалека слышен потрясённый голос Наоки. — Какого чёрта здесь происходит?       Топот сапог, я неловко села, пока искренне удивлённая мама говорила: — Наоки! Я думала тебе!.. — слова оборвала пощёчина.       Мама мешком рухнула на пол. Брат смотрел на неё сверху. Мрачно. Молча. С таким взглядом идут убивать.       С таким взглядом убивают.       А затем мама набирает воздух и: — Ты вечно её защищаешь!!! Ты знаешь, что она мне сказала?! — Рот закрой! — орёт брат, на ругань выбегает Ханако и с рёвом бросается маме на шею, крича на брата: — Не бей маму!       Под крики и плач Наоки бессильно прислоняется к стенке, с мукой глядя куда-то вверх. Дом опять превратился в ад.       Молча, рывком подняв меня на руки, он чуть было не запнулся о не успевшую встать маму, которая обнимала волком глядящую на брата сестру. Ханако не любила Наоки: она говорила, что тот бьёт маму, но я в этом ничего плохого не видела. Все всех бьют, так что в этом такого особенного? — Закрой свой вшивый рот, Мадре, успокой ребёнка и уйди в сторону. Загораживаешь проём, — приказал Наоки, холодно глядя на валявшуюся в его ногах мачеху. — И положи чего-нибудь поесть, я голоден, как морской король.       Маму всю трясёт, и, гладя Ханако по голове, она тихо отвечает: — Хорошо, конечно… Сейчас. Всё будет, как ты сказал, Наоки.       А в дрожащем голосе ненависть и слёзы.       За обедом, когда все успокоились, мама уговорила мрачного Наоки сходить-таки погулять в парк развлечений. Вчетвером.       На прогулку я отправилась без очков, отмалчиваясь в ответ на настойчивые расспросы брата.       Дождавшись, пока мама и Ханако не пройдут вперёд, Наоки сел рядом на корточки и неловко спросил: — Купить тебе чего-нибудь? Пирожное, раскраски, новые карандаши?       Просить было физически больно. Сглотнув, я переступила с ноги на ногу и тихо-тихо прошептала ему на ушко: — Краску. Чёрную, для волос. И платье… Красное-красное!       Лицо Наоки исказилось, точно я не о новом наряде попросила, а кусок от его плоти оторвала. Зря я это сказала. Зря! — Будешь похожа в нём на попугая, — горько произнёс он и, встав в полный рост, пошёл нагонять остальных.       Внутри всё сжималось от отвращения к себе самой. Зачем? Зачем я об этом попросила?! Нужно было что-нибудь маленькое! Маленькое-маленькое, а я сразу: платье! Брат же ненавидит, когда речь о больших тратах заходит! А что, если он и меня возненавидит?!       Не возненавидел.       Вытряхнул все деньги из потёртого кошелька, всю мелочь из карманов, купил и краску, и платье. Ярко-ярко красное, точно кровь свежая! Красивое-красивое! А мама смотрела и кривила губы.       На следующее утро, когда ещё только встало солнце, я надела обновку и, полувслепую пройдя по коридору, тихонечко заглянула в спальню брата: единственную комнату, где никогда не горел свет. На электричество денег не было, а огня брат боялся. Единственное, чего он боялся. Наоки спал, хмурясь даже во сне, тяжело дыша и ворочаясь. Загорелый лоб, к которому прилипли выцветшие на солнце волосы, был покрыт испариной, одеяло сбилось комом в ногах. Наоки опять снились кошмары, вернее… Ему всегда снились кошмары.       Не желая будить его, я тихо-тихо закрыла дверь и спустилась в кухню, где мама, раскорячившись над огромными мыльными тазами, ожесточённо стирала бельё на ребристой доске. Пахло едким порошком и синькой. Подоткнутая юбка обнажала стройные ноги, плотно затянутые в полосатые чулки, распухшие руки сделались как варёное мясо.       Стерев с раскрасневшегося лица и лба катящийся пот, мама заметила шевеление в проёме, задрала голову: — Хан?.. — и замерла.       Я не шевелилась. Мама смотрела на меня… И яркое кричаще-красное платье стало второй кожей.       Вошла на залитую мыльной водой кухню. Шаг. Ещё один.       Выдохнув, мама обобрала пальцами пушистую пену сначала с одной руки, потом с другой. Кряхтя, поднялась на затёкшие ноги, выгнула спину, упрев руки в поясницу, а следом подошла ко мне.       Крашенных в чёрный волос коснулись мамины пальцы. Я замерла, не могла пошевелиться…       Эти пальцы, горячие, распаренные от постоянного нахождения в воде, от мыла и соды, они казались мне самыми мягкими на свете! Мамины руки… Мамины прикосновения… Они самые ласковые, самые нежные!       И так хотелось, чтобы мама прижала меня к себя сильно-сильно, обняла крепко-крепко и никуда не отпускала, а я, я!..       Подняв заслезившиеся от счастья глаза, вздрогнула. — Уйди в сторону. Загораживаешь проём, — равнодушно произнесла мама, глядя куда-то за моё тело. — Не намочи ноги, Ханако. Здесь вода везде разлита.       Я послушно отошла в сторону, уходя с проёма. Пятилась, пока не упёрлась спиной в стену. Мама тепло улыбалась Ханако, спрашивала её, что она хочет на завтрак, как она поспала, не болели ли ноги после долгой вечерней прогулки!..       Из глаз текли слёзы. Порой мне казалось, что я плачу всегда, что внутри меня настоящее море. Настоящее море боли… Я не понимала, я вообще ещё здесь? Я есть? Есть! Вон там стою в тёмном углу больная, неблагодарная, невыносимая истеричка, которую все только терпят, которая только под ногами мешается! Которая кончит уголовницей или потаскухой, у которой отец — мразь и которая вся в него! Почему, почему я родилась такой неправильной? Почему я никак не могу стать такой, как надо, как правильно? Такой, какой хотят меня видеть?       Я не хотела быть собой… Я вообще не хотела быть, не хотела существовать, чтобы не расстраивать маму. Чтобы хотя бы так заслужить её прощение.

***

      Утро началось с недобрых ухмылок надсмотрщиков и тяжести, что, разлитая в воздухе, давила на плечи. Сгустившийся воздух пах озоном. Первые раскаты пророкотали утром: вдохновившись полуудачным самоспасанием Кармен и решив, что уж у неё-то всё точно получится, одна из пленниц решила попытать удачу, но была схвачена в самом начале попыток развязать свои верёвки. Вытащившие её за волосы надзиратели под крики и плач на глазах у всех местных обитателей установили на потолке трюма пыточную установку, на которую и подвесили неудачливую беглянку под скулёж и хруст её пальцев. Считалось, что те будущим проституткам, конечно, желательны, но не обязательны. Пользуясь тем, что всеобщее внимание приковано к другому, Крокодайл, сохраняя спокойствие и хладнокровие настолько, насколько это было возможно в шаге от долгожданной свободы, методично доламывал свои кандалы.       Протяжно заскрипела крышка люка. Глядя на в очередной раз за последние дни вернувшуюся от Дьюка соседку, Крокодайл был вынужден прервать своё занятие. Подозрительный взгляд привёдшего девчонку надзирателя скользнул по бесстрастному лицу её соседа и его расслабленной позе, даже не намекавшей на нападение. Давай, скажи что-нибудь… Но мужчина только втолкнул Кармен в клетку и с лязгом запер дверцу. Крокодайл проводил его задумчивым взглядом. Н-да, кто же знал, что годы игры в покер так внезапно пригодятся. Хоть плачь, хоть смейся.       Кармен, с которой они после странного ночного разговора ещё не заговаривали, выждала время и начала неуклюже пытаться отодрать бинты, присохшие к голому мясу на ноге. В вечно шумном от рокочущих волн трюме сейчас слышались лишь тихие стоны беглянки, чьи пальцы уже заметно побагровели, приобретя синюшный оттенок. Обычно тихо перешёптывающиеся друг с другом пленники сейчас молчали, покорно-овечьим взглядом взирая на пытаемую. Среди них явно никто больше и не думал о побеге: всё же наглядное пособие всегда лучше закрепляет материал.       Сейчас же явно частично вышла промашка: когда Дьюк пришёл, рассчитывая, что зарёванная рабыня будет умолять освободить её, его встретило гордое молчание. Это вызывало невольное уважение. И столь же невольные воспоминания: Пальмира умирала так же.       Молчала, лишь тяжёлые вздохи вырывались из высохшей груди, да тихо булькало в пробитых лёгких. А Крокодайл сидел в палатке рядом с ней, просил прощения и был по-детски наивно и эгоистично уверен, что старшая сестра страдает из-за него. Потому что он плохой, потому что он недавно подумал, что было бы лучше без излишне опекающей его Пальмиры, ведь он — мужчина. Он должен защищать, а не его. Подумал так, сестра обиделась и заболела.       Хотя теперь Крокодайл понимал, что в нападении пустынных саблезубов на караван и ранении Пальмиры был совершенно не виноват, но тогда — в пять лет — всё в мире происходило по его вине и его стараниями.       Ведь он был центром мироздания. Захочет он, и в тот же час враг рухнет бездыханным, захочет — и сестра исцелится. Всё по его желанию и воле.       Так самовлюблённо.       Упросить Пальмиру простить его и остаться рядом не получилось. Она ушла. И он безудержно рыдал над телом единственной родной сестры так, как до этого не убивался по смерти матери.       С глубоким вздохом принявшись за прерванное дело, он уловил тихое болезненное шипение Кармен и между делом вполголоса поинтересовался: — Помочь?       Девочка замотала головой. — Как знаешь, — без лишних вопросов принял он ответ, в то время как поджавшая к себе коленки соседка дрожащим голосом спросила: — Зачем тебе помогать мне? Потому что ты ещё добрый? Или потому что я похожа на твою сестру? — Точно не второе, — отрезал он. — Не нужно оскорблять память усопших сходством с кем-то. Да и живым это не нравится, я бы так точно не хотел услышать, что мне помогают, потому что я на кого-то там похож. — Это не ответ. — Тогда не знаю даже, — пожал он плечами, а в ответ на удивлённое выражение лица попытался-таки откопать в себе причину: — Потому что тебе сейчас больно, а я могу помочь и меня это не напряжёт. Потому что сама ты час будешь возиться. Не знаю. Просто предложил. — Звучит неправдоподобно, — невнятно забурчала смутившаяся девчонка. — Я тебе не верю, вот!       И продолжила в одиночку пыхтеть над ободранной ногой, пока вскоре снова не застыла, тихо произнося: — Я тебя, наверное, никогда не пойму. Я тебе столько гадостей наговорила тогда, когда ты мне помочь хотел, с одеждой сухой, оскорбила ни за что абсолютно, а ты всё равно ко мне хорошо относишься. Почему?       Со вздохом оторвавшись от дела, он честно ответил: — Потому что не мне судить тебя, Кармен, я и сам далеко не праведник. — Я не хотела тогда говорить того, что сказала, — лихорадочно перебила его соседка, теребя махрящиеся бинты. — Я вовсе не думаю, не думала тогда, не думала, что ты!.. Ты… — Мразь и урод, который скоро заслуженно сгниёт заживо, — напомнил Крокодайл врезавшиеся ему в память, несмотря ни на что, слова.       Всё-таки они его задели. Пришлись по больному месту от человека, от которого он их не ожидал. — Д-да… — робко кивнула Кармен. — Я так вовсе не думаю.       Думаешь. Но сейчас уже снова взяла себя в руки и едва ли ещё раз решишься повторить нечто подобное. — Забыли про это, — чуть улыбнувшись, произнёс он и вернулся к прерванному занятию. — Что было, то прошло.       А бессмысленные обиды ни к чему не приведут.       Тогда он ещё и не догадывался, даже предположить не мог, что две эти короткие, но искренне произнесённые фразы вернутся сторицей.       Кармен бросила на него мимолётный взгляд из-под ресниц и, заметив, что на неё тоже смотрят, смущённо и резко отвернула лицо, приглаживая растрёпанные волосы. Смешная.       Начался короткий обход. Легко приняв правдоподобную позу, Крокодайл дождался, пока мимо их клетки не пройдут, проверив замки, и спросил у хмурящейся от боли в ноге Кармен о том, что его уже давно интересовало: — Зачем тебя теперь каждый день уводят к Дьюку?       Поджав губы, соседка продолжила перебинтовывать рану. Тёмные синяки, которые, казалось, за прошедшую бессонную ночь стали ещё чернее, превращали её вновь закрытые глаза в пустые провалы. Немного помолчав, Кармен тихо ответила: — Дьюк занимается работорговлей. До этого во всём Норд Блю крупными перевозками живого товара занимался только мой отец. Он называл это мылополия. — Монополия, — с усмешкой поправил он обиженно надувшую губы девчонку. — Пускай. Отцу не нравится, что у него появился противник.       Покрутив в голове то, что он за прошедшее время узнал о самой Кармен и её жизни, и внезапно осознав, какую комбинацию здесь прямо сейчас разыгрывают, Крокодайл нахмурился. Ненадолго задумавшись, а стоит ли ему лезть во всё это и вообще можно ли такое говорить ребёнку, он всё же озвучил свои мысли: — Ты ведь надеешься, что отец поможет тебе, а… М-м-м… Ты не думала о том, что твоему отцу просто выгодно, чтобы ты была у Дьюка?       Кармен вздрогнула. Подняла голову и посмотрела на него затравленным взглядом, но было в нём столько недетской боли!.. Она ведь не глупая, вовсе нет, сама всё понимает. Так стоит ли? Быть может, лишнее это, быть может, ни к чему? — Послушай меня, — издалека начал Крокодайл, старательно сглаживая углы. — И скажи, где я неправ. Твой отец до недавних пор обладал монополией на работорговлю, пока его на рынке не потеснил Дьюк. Дьюк в свою очередь хочет подорвать репутацию твоего отца, а затем и вовсе убрать его, как своего главного конкурента, с твоей помощью и занять его тёплое место. Ты хочешь вернуться к отцу и даже пробовала с ним связаться. Так?       Ответом были частые кивки. — И твой отец тебя не спас, несмотря на идеально подвернувшуюся возможность, вместо этого поручив самоубийственное задание.       К кивкам примешались всхлипы. — И ты теперь огребаешь по полной из-за человека, который ради тебя не только не чешется, но и который просто… — Неправда! — Использует тебя.       Он ведь правильно всё понял?       Лицо Кармен исказилось. Задрожав от смеси боли и возмущения, она точно затвердила то, в чём сама же себя и убедила: — Отец не использует, он любит меня! Он не бросит меня… Не бросит. Нет…       Зря он всё это начал.       Крокодайл уже порядком наслушался о Донкихоте Дофламинго. Боготворящая отца Кармен описывала его чуть ли не как святого: белого и пушистого, доброго и справедливого, в сияющих латах, настолько приторно сладко, что в какой-то момент Крокодайлу стало тошно. Местный экипаж описывал его иначе: более реалистично. И, если отбросить их ненависть к сопернику их капитана, личность выходила та ещё. Амбициозный и весьма эксцентричный подпольный воротила с немалым бизнесом, с превосходным образованием, нездоровой психикой и замашками диктатора. Ему явно было тесно в провинциальном Норд Блю, но при этом у него было железное терпение и грандиозные планы на будущее, ради которых Дофламинго со скрупулёзностью ювелира собирал себе команду и воспитывал единственную дочь, на которую возлагал большие надежды.       Глубоко вздохнув, Крокодайл попытался перевести всё в шутку: — Спорим, что при встрече он сначала начнёт тебя обнимать, потом со слезами на глазах расскажет, как летел к тебе на всех парусах, но спасти тебя ему помешали Дозор, зима, дела и неблагоприятный гороскоп. — У нас был сломан корабль! — Ты говорила, у вас их пять. — Он никому больше не может доверить это задание, оно очень важное! — Уверен, до этого ему ничто не мешало использовать кротов. — Он доверяет мне! — Едва ли больше, чем этим вашим лидерам, — отрезал он и, передёрнувшись от холода, заключил: — Признайся, куколка. Ты его оправдываешь. И что бы твой дражайший папаша ни сделал, ты продолжишь его оправдывать. Вот и всё.       Не понимая нежелания шепчущей что-то Кармен слушать его, Крокодайл уже куда как более прямолинейно продолжил бить её правдой по и так нездоровой голове, не понимая, что делает только хуже: — Твой дражайший отец — крупный мафиози, а в делах шишек его уровня тонкие материи лишь мешают. Там правит холодный расчёт даже в том, сколько раз и в какой момент погладить тебя по головке и дать кусочек сахара, чтобы ты научилась чётко выполнять команды.       Но та, как заведённая, повторяла: — Неправда. Ты врёшь… Ты врёшь!       Скрючившиеся пальцы дёрнули задеревеневшие бинты, от резкого движения по ноге потекла кровь и сукровица. — Знаешь, Кармен, порой мне кажется, что ты и правда слепая, — грубо отмахнулся он от закусившей щёки упрямицы. — Ты можешь продолжить воображать себе всё, что хочешь, но не забывай. Если проблема существует, значит, есть тот, кому она выгодна.       Уже желая продолжить и сказать: «Открой глаза», — осёкся.       Дрожа всем телом, девочка тихо-тихо завыла, кривя губы и размазывая по лицу катящиеся слёзы. Крокодайл умолк и, выдохнув, отвернулся. Довёл, называется. Он бы ещё круче выражения подбирал, чтобы у Кармен снова истерика началась, тогда точно был бы героем.       Открой глаза… А нужно ей это? Нужно? Или же призрак отцовской любви сейчас, на этом этапе жизни, для неё дороже?       Крокодайл уже пожалел, что начал этот разговор, и неловко поглядывал на тихо ревущую девчонку. Та, глотая слёзы, дрожащими руками гладила ногу, принесённую в жертву своему отцу точно так же, как до этого пожертвовала своей рукой.       Окровавленные бинты сбивались, врезаясь жгутами в и так травмированную кожу, и он неумело предложил: — Давай всё-таки помогу перевязать нормально. Неудобно ведь с одной рукой… — Не надо! — взвизгнула она и бросилась с кулаками.       Обомлевший Крокодайл не знал, что делать, закрывая лицо от сыпящихся ударов здоровой рукой. Да что опять случилось-то?! Он же помочь хотел!       Кармен по-детски молотила его, крича одно и то же: — Ты всё сломал! Всё сломал!!!       И, разрыдавшись в голос, рухнула на пол, чтобы уткнуться заплаканным лицом в дрожащие ладони и мелко задрожать, заставляя его чувствовать себя последней мразью.       Отводя взгляд, он молча вернулся к своим кандалам, чувствуя, что те уже почти спали. И, казалось, что всё — хуже уже быть не может, что он во все закоулки ада заглянул, что вот сейчас, сейчас всё закончится, через пару минут буквально всё закончится, и он — они будут свободны, наконец свободны!..       Вот только это была лишь молния.       Раскат грома прогрохотал спустя миг: волна криков и воплей накрыла трюм! — Где эта тварь?! — прокатился по кораблю рёв, от которого задыхающаяся от слёз Кармен забилась в самый угол. Голые ноги перепуганно заскребли по полу.       Чуть ли не кубарем слетевший по лестнице Дьюк орал на весь трюм: — Я тебе говорил, что будет, если ты солжёшь?! Говорил?!       Идущие за ним костоломы ворвались в клетку и, схватив закричавшую Кармен, потащили её к выходу.       Извивающееся тело забилось с истошными воплями, точно в припадке, цеплялось пальцами за всё, что попадалось под руку! — Гиберсона нет в Норд Блю!!! — победно орал Дьюк. — Я знал это, знал с самого начала, когда ты сбежала!!! Тебя на это мог надоумить только Джокер!!! Кто помог тебе с ним связаться?! Кто из моего экипажа?!       Со всех сторон грохотал лязг железа, лай обезумевших зверей в клетках! Они бросались на прутья, хохотали, наблюдая за тем, как слепую выволакивают из клетки, как победивший пират хохочет, срывая глотку! Грохот, вопли, хохот! — Двадцать миллионов!!! За полусгнившие бараки на болоте!       Кармен кричала так, что слов Дьюка было не разобрать! Вцепилась в прутья клетки обеими руками, правая тут же соскользнула под вопль: — Я чуть было не заплатил их! Отпусти прутья, тварь!!! Отпусти, иначе, клянусь, я тебе руку отрежу, как Крокодайлу! Ты это заслужила, и ты мне всё расскажешь, но теперь без папочкиных подсказок! Ты назовёшь мне имя каждого, кто крысятничает на моём корабле!!!       Тонкие пальцы ослабели от страха и разжались, рухнувшая лицом прямо на пол Кармен разрыдалась, её поволокли за больную ногу через весь трюм, а затем точно так же протащили вверх по лестнице.       Люк захлопнулся.       И оцепеневший Крокодайл, который за эти секунды даже не шелохнулся, понимал лишь одно: об этом он будет жалеть до конца своей жизни.