Сложные дети

      Скрипел снег. Забивался за голенища, леденил ноги в моих намокших и давно убитых замшевых сапогах, предавал. За моей спиной оставались глубокие следы. Найдут. Даже надеяться не стоит, обязательно найдут, если только метель не начнётся. Найдут…       Длинные жёлтые полосы света едва озаряли спящий порт, золотя искристую наледь на сугробах, ряды облупившихся бараков вокруг бросали смолистые тени. Брехали собаки. Невдалеке скрипнула несмазанная дверь, и в зимней ночи раздался душераздирающий крик пьяницы. Заблудившись и не в силах отыскать свой корабль, он ревел хрипло и жалобно, точно потерявшаяся и завязнувшая в болоте скотина. Полуприкрыв глаза, я двинулась на звук.       Ноги едва передвигались. Отвыкшие за долгие месяцы неподвижности, они волочились, точно к ним гири были привязаны. Вырывавшиеся изо рта облачка пара, покрасневшие и растрескавшиеся от мороза руки, на которые я дула в надежде согреться.       Скрип прекратился.       Заставляя себя двигаться, я всё ближе подходила к месту, откуда раздавался пьяный рёв. Застыла за поворотом, вышла. Навзничь лежащий у самого порога моряк горланил, кричал что-то бессвязное, размахивая руками. Я осторожно подбиралась к нему.       Оружие, одежда, ден-ден муши. Оружие, одежда, ден-ден муши. Именно в таком порядке.       Резко застыв, пьяница удивлённо посмотрел на меня, точно не веря в то, что глубокой ночью, посреди преступного порта, ему может привидеться маленький беззащитный ребёнок. — Курочка, ты чего тут забыла? — спросил он, протерев глаза, и тут же замахал руками, как мельница. — Давай-ка бегом отсюда, здесь по ночам ходят большие страшные пираты, которые охотятся на маленьких девочек! Так что давай, беги домой. Или тебе помочь? — Помогите, дядя-моряк, — наивно улыбаясь, попросила я и добавила: — Только скажите, а у вас револьвер есть? — Обижа-аешь, курочка! — заплетающимся языком выкрикнул он и икнул. — Конечно же есть. У боцмана Ваха всё-ё-ё есть, и револьвер, и мушкет, и сабля! — А покажите, — попросила я, подкрадываясь всё ближе и ближе к замерзающему заживо пьянице.       Оружие, одежда, ден-ден муши. — А ты тогда домой пойдёшь? — недоверчиво спросил он. — Пойду. Тут же пойду, — уверила я моряка.       Оружие, одежда, ден-ден муши. — Ну, смотри у меня.       Пригрозив мне пальцем и забурчав себе под нос, он начал рыться в карманах, пока я, нетерпеливо надув губы, не предложила: — Давайте я вам помогу, дяденька.       С радостью согласившись, пьяница предоставил своё провонявшее перегаром тело в моё полное распоряжение, чем я и воспользовалась. Револьвер нашёлся почти сразу же за ремнём, охотничий нож — в чехле на бедре. Пока вновь начавший реветь нечто бессвязное пропойца мотал головой, задавая себе лихой ритм кабацкой песни, я поудобней перехватила нож, направляя его лезвием в печень.       Оружие, одежда, ден-ден муши.       И отсутствие свидетелей.       Пьяное пение оборвалось коротким криком. Спугнутая птица, до этого сидевшая на ближайшем фонаре, взмахнула крыльями и улетела в ночь, стряхнув с плафона пушистые хлопья. По снегу побежала дорожка крови. Яркая, алая, она быстро впитывалась в снег, растапливая его. Умирающее тело дёргалось, налитые вином глаза неверяще смотрели на меня, а я тихо произнесла: — Спасибо за помощь, дядя-моряк. Теперь я могу вернуться домой.       Перевернув тело на живот, стянула с испустившего дух трупа шарф и доху и присыпала натёкшую кровь мягкой порошей. В руках тяжелело оружие. Ден-ден муши я так и не нашла, а значит, нужно идти дальше. Не оборачиваясь, бросилась бежать прочь, вглубь порта, где не было ни фонарей, ни людей, ни больших и страшных пиратов, которые охотятся на маленьких девочек.       Выжить.       Выжить. Выжить. Выжить.       Мороз крепчал, воющий ветер, сквозящий по тёмному лабиринту, шумел в ушах, заглушая всё вокруг. Уставшие ноги бежали всё медленней, пока, выдохшись, я не перешла на шаг. Впереди уже виднелись громады городских домов, светлячки окон. Последний раз обернувшись назад, отшатнулась!       В десятке метров от меня стоял Эвре.       Пятясь назад, в сторону города, выставила левую руку с зажатым в ней револьвером и твёрдо отчеканила: — Поверь, я умею им пользоваться и прострелю тебе голову раньше, чем ты только потянешься к кобуре.       Эвре не двигался с места. Показав свободные руки, точно доказывая, что безоружен, он произнёс то, от чего у меня дрогнула рука: — Я знаю, Маленькая Госпожа. И я знаю, что из левой руки вы пока попадаете максимум в «пятёрку» с десяти метров.       В уставшем сознании всё смешалось: Гладиус, Эвре был на нашем корабле, кто он, лазутчик, бывший крот, в каком отряде он у нас скрывался?       Не опуская оружие, я пятилась назад, к городской черте, где я буду спасена. Спасена, спасена, я выйду на связь с отцом, я не хочу больше быть одна, не хочу, не хочу выживать, быть на дне! В глазах невольно встали слёзы. Я хочу домой… Хочу домой, к семье, к Йоле и Гладиусу, к Верго и Сеньору, на Галатею Фламинго, хочу снова оказаться в капитанской каюте на коленях у отца! Я устала… Я так устала!..       Присогнувшись, точно в попытке казаться меньше и безопасней, Эвре выставил ладони вперёд и двинулся на меня. Так идут на дикого зверя в попытке приручить его. И лишь затем он до боли знакомым жестом прижал кулак к сердцу и, продолжив наступать в мою сторону, произнёс код: — Улыбайтесь чаще. И ранить вас будет сложнее.       Ноги подогнулась!       Рухнув на снег, я обхватила револьвер двумя дрожащими руками, часто хватая ртом морозный воздух и чувствуя, как по щекам текут слёзы. С трясущихся губ сорвалось жалкое, до отвращения детско-наивное: — Тебя послал отец?       Эвре кивнул. Из горла вырвался всхлип.       Поймав на себе щемящий сердце взгляд, я почти вскочила на ноги и, растерев по лицу замерзающие дорожки слёз, уточнила: — Ты проводишь меня к месту встречи? — Да, — медленно подходя ко мне, Эвре протянул подрагивающую руку и, пряча глаза, дополнил: — Идёмте, Маленькая Госпожа. Вас ждут в порту.       В порту?       Моргнув, я недоверчиво подошла к шестёрке из отряда Сердца и уточнила у него: — Наш корабль стоит под пиратским флагом? — Нет. Под торговым флагом Нотиса, как и всегда в портах.       Правильно. Значит, точно свой. Мотнув головой, позволила Эвре поднять меня на руки и посадить на сгиб локтя, чтобы можно было быстрее дойти до места встречи с командой. Сердце стучало в ушах, вдалеке раздавались приглушённые крики!       Тук-тук-тук!       В горле стоял ком, в глазах — слёзы. Висящие без опоры ноги были ватными, но мне казалось, что я сейчас взлечу! Отец не бросил меня… Он!.. Скоро всё закончится, скоро, совсем скоро! На лице расплывалась улыбка, а я пыталась её сдержать, пыталась успокоиться и ждала, когда наконец увижу ставшие родными лица, услышу голоса, но вместо этого торопящийся Эвре надламывающимся голосом произнёс: — В Риванских горах ещё осенью наткнулись на пласт платины, но там вечно гибнут рабы и требуются новые, в Норд Блю прибыли новички-офицеры, а Гилберсон Укрыватель ищет новые места хранения товара, можно ещё успеть вложиться в дешёвую землю на окраинах островов.       Ледяной ветер резанул лицо, унося крик! Эвре выбежал прямо на причал, я вывернулась, сжала в руке револьвер — выстрел! Вокруг стояли люди Дьюка. Оружие смотрело в грудь Эвре, который, хрипя и сидя на снегу, прижимал руку к простреленному животу и смотрел на меня со смесью горечи и боли.       Предатель. Предатель. Шаг назад, назад!.. — Осторожно!       Тело рухнуло, ругань, крики, плеск и обжигающая вода! Вода, вода, вода! Взмахнув руками, толчком поднялась, одежда тянула вниз, и перед глазами сияли лазоревые воды…       Вечером я стояла в каюте Дьюка. — Нагулялась? Наплавалась?       Дребезжание на грани ярости и садистского предвкушения. Голова кружилась, внутри неё шумело. Не в силах поднять её и посмотреть Дьюку в лицо, я слышала лишь приглушённый скрип корабля.       По щекам текли слёзы.       Горячие, горькие, они попадали на кривящиеся губы, с которых так и норовили сорваться рыдания. Дыша ртом и не поднимая головы, я рассмеялась. Истерично, подвывающе, срываясь то на мелкое хихиканье, то на хохот.       В затылок влетела затрещина. Смех оборвался с ледяными словами Эвре: — Советую тебе придумать достойную плату за побег, так, капитан? — и, видимо получив в ответ кивок, произнёс: — Сможешь — будешь свободна и прощена. Нет — отправишься в лучший мир. Я помогу.       Птичья клетка захлопнулась.       Крепчал воющий ветер, идущий с моря. Начиналась пурга.       Едва стоя на дрожащих ногах, я понятливо улыбнулась. Глупая, и о чём я только думала? Отец заберёт? Семья спасёт? А я этого достойна? А я достаточно старалась, достаточно пользы приносила?       Нет.       Недостаточно-недостаточно-недостаточно! Нет, нет! Недостаточно!       Из горла вырвалось истеричное хихиканье, сбоку раздалось: — Кажись, она окончательно умом тронулась, Дьюк-сама. — Ничего, мне Живодёр на случай, если она в край наглеть начнёт, хорошее средство оставил, через полчаса должно подействовать. Возьми на этажерке, там должен быть футляр, в нём набор ампул…       …Я мало старалась, мало, я только на шее чужой сидела, не оправдала высоких ожиданий отца, я должна была быть лучше, ещё и ещё лучше!!! Я должна быть достойна его, ведь тогда отец наверняка заметит мои старания, оценит их, признает меня достойной себя, закроет глаза на то, что я недоделка и!..       Дрожа, я цеплялась в омертвевшие пальцы на правой руке, а в клетке разума озябшими птицами бились вопросы: если я сделаю, как ты просишь, ты будешь и дальше любить меня, папа?       Ты посмотришь на меня?       Похвалишь?       Позволишь вернуться к семье?       Я ведь всё для тебя сделаю, папа, всё! Только люби меня…       Пожалуйста!       Глотая слёзы, я медленно опустилась на колени и прошептала: — Дьюк-сама, я найду, чем расплатиться, — и шрам на правой руке остро заныл, точно кисть вновь разодрали в клочья.

***

      Новость о возвращении слепой разнеслась по кораблю быстро. В отличие от неё, куда более везучий Шачи, который ночью вышиб пробки в трюме, успешно сбежал, утащив сокровищ на полмиллиона белли. Крокодайл догадывался, что Кармен в пропаже денег играла далеко не последнюю роль и без неё юнга бы так не озолотился.       То багровеющий от ярости, то бледнеющий от страха Дьюк бросил половину команды на поиски, крича, что, если девку не поймают, Живодёр всей их команде ноги в пищевод засунет и для этого ему никакой Дьявольский Плод не понадобится. Портить отношения с торговцем органами работорговец боялся настолько, что напрочь забыл о незначительной для него пропаже денег.       Усевшись в опустевшей клетке поперёк, Крокодайлу практически удалось улечься в полный рост: до этого мешала соседка — когда об пол звякнула миска с мутной бурдой, которую здесь по чудовищной ошибке называли похлёбкой. Даже чернорабочим Крокодайл питался лучше. Едва тёплая вода с полусырой овсянкой вперемешку с квашеной капустой, чтобы товар не подох от цинги. Получившееся месиво склизким комом текло в горло, каждый раз вызывая приступы тошноты. — Жри, обрубок, — с истинно хозяйской грубостью приказал охранник, бросая на внешне равнодушного пленника презрительный взгляд. Он точно специально махал двумя, двумя здоровыми руками перед его носом!       Крокодайл, отведя взгляд, только фыркнул: — А вторую порцию, как я погляжу, ты для себя припрятал, — вставил он шпильку, напоминая об утреннем побеге.       Выругавшийся охранник плюнул ему в похлёбку, но промахнулся и пошёл дальше разносить корм.       В повадках большинства местного быдла чувствовалась звериная потребность выместить злость за свои унижения — обычное свойство мелких сошек, когда они наконец-то могут отыграться на слабых. Именно это доламывало пленников: когда любой, совершенно любой местный надзиратель мог заставить их унижаться или прислуживать себе. Крокодайл находил лишним отвечать охранникам на оскорбления. Он и сам собирался со дня на день сбежать, а значит, скоро у него появится возможность отыграться за всё и сразу.       По привычке потянувшись к миске левой рукой, он тут же её отдёрнул.       Спокойно…       Спокойно. Ощетинившийся в груди ком царапал лёгкие, и Крокодайл заставлял себя дышать глубже, непроизвольно пряча больную руку за спину.       Даже смотреть в сторону культи было тяжело. Её внешний вид вызывал отторжение, как к чему-то чуждому, вплоть до тошноты и невыносимого желания отвернуться.       В такие моменты Крокодайл резко натягивал рукав ветхой кофты, а потом искоса поглядывал на пустую, висящую пройму, где должна была быть кисть, но её почему-то не было. Может, рукав слишком длинный? Может, он просто спит, может?.. Картинка в голове до сих пор никак не могла сложиться, не могло прийти принятие ситуации, и казалось, если он бросит взгляд немного с другого ракурса, этот оптический обман исчезнет, рука вернётся, и всё станет, как прежде. И, когда этого не происходило, разочарование накатывало, как в первый раз.       Всё это время он пытался мыслить рационально: не все теряют руки и ноги в храбрых сражениях, на пути к великой цели и пафосной мечте. Кого-то скашивает болезнь. Антисанитария. Случайная трагедия, травма, воля случая. Мало ли может быть причин, и не все они войдут в историю.       Инвалиды практически не выживают, особенно в одиночку. Значит, придётся приспосабливаться. Но разбегаться и биться головой о стену точно не стоит.       Да. Так и надо продолжать думать, а не гадать: а что было бы, если?..       Сверху раздались истошные вопли!       Крокодайл, догадываясь, кому они принадлежат, лениво задрал голову в сторону люка из трюма, откуда доносились детские крики, сменившиеся гоготом и воплем: — А-А!!! Она меня укусила! Куда ты побежала, мразь?!       Под весёлый смех на задребезжавший люк трюма грохнулось тело! Раскаты вульгарной моряцкой речи звучали вперемежку с отборной руганью. — Тварь слепая, у меня кровь из-за неё идёт! — Промой укус сразу, вдруг она ядовитая? — Не смешно, Эвре-сан! Я ей сейчас все зубы оставшиеся выбью! — по люку загромыхали сапоги.       Свист заглушил воющие рыдания. Он звенел, высокий, надрывный, переходящий в крик. Железо скрежетало, точно по нему скребли скрюченными пальцами! — За ноги её хватай, что ты церемонишься?!       Слух резанул детский визг!!! — Идиот! — заорал Эвре. На люк кто-то спрыгнул и побежал. — Ты что наделал?! Тебе Живодёр печень с мозгом местами поменяет! Дай её сюда!!! И бинты неси, живо! — Папа! — впервые с рыданиями в голосе закричала Кармен, но крик оборвался рявканьем: — Забудь про своего папу, тварь! Не придёт он!       Притихшие пленники с упоением прислушивались к происходящему наверху, радуясь, что кому-то сейчас хуже, чем им, что справедливость восторжествовала и беглянке показали её место. Со всех сторон раздавалось тихое хихиканье. Крокодайл хмуро смотрел наверх, пытаясь понять, что там происходит.       Вскоре Кармен вернули в трюм. Держа полудохлое тельце за плечо и волоком протащив по ступеням лестницы, старый Пью с размаху забросил его в клетку и захлопнул дверь. Сама тяжело дышащая Кармен, распластавшись на полу, мелко тряслась в насквозь мокрых обносках, прижимая ноги к животу. — Добро пожаловать назад в Ад, — не без толики яда поприветствовал он соседку, которая лихорадочно прошептала: — Из Рая в Ад… Ты ведь всё сам видел, белое-чёрное. Сильно расстроился?       Крокодайл, не разобрав первых слов, пожал плечами. — Скорее я удивлён, что ты перестала разыгрывать из себя даму в беде.       Не поворачиваясь к нему лицом и практически не шевелясь, Кармен подрагивающим голосом ответила: — Если бы я в этой жизни взаправду играла роль «дамы в беде», я бы до этого дня не дожила, ха-ха!       С этими словами Кармен села и дрожащими руками начала разматывать брошенные ей бинты. Крокодайл молча наблюдал за тем, как она начала вслепую обрабатывать ногу, по всей внешней стороне которой была пластом содрана кожа. Так вот почему ругался Эвре.       Больные пальцы тыкались прямо в лоснящееся мясо, сочащееся сукровицей, и слепая каждый раз дёргалась и всё сильнее и сильнее дрожала. — Что с ногой? — Упала на люк, когда убегала. Кожа была мокрая, прилипла и отодралась.       Крокодайл недоверчиво приподнял брови. — Пускай так, — в итоге ответил он и, вздохнув, уточнил: — Сама сможешь ногу обработать, или помочь?       Всё сильнее дрожащая от холода Кармен ощетинилась: — Я не маленькая, чтобы мне помогать. Не нужно ко мне лезть. Я всё сама делать умею.       Тоскливо глядя на натёкшую с насквозь мокрой девчонки лужу воды, он вполне разумно посоветовал: — Угу, сама. В покрывало хоть завернись и одежду мокрую сними, сейчас в ледышку превратишься, — внезапно напоровшись: — Заткнись, — впервые за это время грубо бросила стучащая зубами слепая и хрипло закашлялась. — Мне не нужна твоя жалость. Ничья не нужна. — Язык прикуси, — «ласково» посоветовал Крокодайл.       Стянув через голову полушерстяную заношенную кофту, которую выдали, чтобы рабы не околели от холода, бросил её в эту безмозглую дуру. Подождала бы два дня — была бы на свободе: не бросил бы Крокодайл её здесь, не после всего произошедшего.       Неаккуратно задетая культя остро заныла, заставляя сжать зубы. Затошнило. Игнорируя мрачные взгляды охранников, явно желавших расквитаться с беглянкой, он, дыша ртом, произнёс: — Переодевайся.       Кофту демонстративно скомкали и бросили назад, заявляя: — Забери, мне не нужно, — в срывающемся голосе слышались слёзы, стоящий в горле ком и подступающая истерика. — Мне не нужна твоя помощь, мне ничья помощь не нужна! Ничья!!! — завизжала Кармен, забила худыми ногами по полу. — Я не маленькая, сама всё решу!       Кофта снова прилетела ломающейся малявке в голову. Та, мелко дрожа и окончательно потеряв контроль над собой, крикливо выплюнула: — Ты оглох, урод?! Оставь меня. Одну! В покое! Ты никто, понимаешь?! Ты для меня никто! И звать тебя никак!       Слепая кричала, кривя губы. Била наотмашь, вопя и не сдерживаясь, по самым больным местам: — Ты нищий, безграмотный калека, которому идти некуда и не к кому, ты никому в этом мире не сдался! Ты самовлюблённая мразь, которая ничего не умеет, и ты думаешь, что чего-то да стоишь?! Нет! Тебя даже в рабство не продадут, потому что ты скоро сдохнешь, сгниёшь заживо, и так тебе и надо! Я тебя ненавижу! Ненавижу!!! — и разрыдалась в полный голос.       Приплыли.       Глухо застонав и потерев переносицу, Крокодайл, безуспешно абстрагируясь от боли в потревоженной культе и всего услышанного в свой адрес, пытался понять, что ему теперь делать. А делать что-то надо было, причём срочно: раз Кармен — Кармен! — которая всегда умело держала себя в руках, сейчас доведена до такого состояния, что даже за языком не следит, значит, произошло что-то серьёзное. И раз уж она в силу своего возраста и всего навалившегося перестала контролировать сложившуюся с ней ситуацию, значит, стабилизировать обстановку требуется самому Крокодайлу. В конце концов, он за свою горе-соседку в ответе перед самим собой.       Ныла рука. Спокойно. Нужно взять себя в руки, в руку: он-то взрослый человек, мужчина, что, от каждого неприятного слова будет зубы сжимать? Да, в душу плюнули, но вот только кто? Кто?       Молча глядя на душащую рвущиеся рыдания и закусившую кулак девочку, что отворачивала заплаканное лицо и всхлипывала, жадно глотая воздух, Крокодайл осознал: он увидел запретное. То, что Донкихот Карменита никому и никогда не хотела показывать, что судорожно прятала от чужих взглядов. Ту гниль, что проросла в ней: ведь, живя всю жизнь в грязи, невозможно остаться незапятнанным. Ту ржавчину, что скрывалась под блестящим внешним слоем веселья, ярких красок и поверхностного воспитания. И сейчас, от всей местной мерзости, от едкой морской соли и ледяной воды, от скотского обращения, этот тонкий лакированный слой сошёл, и во всей красе обнажилась суть трущобной оборванки, нищенки, видевшей и слышавшей в своей жизни слишком много низости и паскудства. И жажду Кармен скрыть истину о себе настоящей он понимал, понимал прекрасно.       Ведь Крокодайл и сам был таким же.       Дождавшись, пока дыхание соседки успокоится, он спокойно попросил: — Просто переоденься и постарайся успокоиться… Твой труп на совести мне без надобности. — У тебя нет совести. — Прекрати, пожалуйста.       Впервые за все эти месяцы в его укоряющем голосе не было и намёка на весёлость. Крокодайл никогда не был против пошутить, поязвить, но были моменты, когда ситуация требовала серьёзности и собранности.       Кармен же демонстративно заткнула уши пальцами, кусая кровящие губы. — Ведёшь себя точь-в-точь на свой возраст, — даже не находя нужным повысить голос, заключил Крокодайл. — Замёрзнешь, заболеешь — никто лечить не будет. Оно тебе самой нужно? Подумай хорошенько.       На сей раз к нему прислушались. Кармен дёрганными, нервными движениями стянула с себя чавкающую ледяную кофту, под которой оказалось грязное, костлявое, детское тело с торчащими рёбрами и впалым, как у дворняги, животом. Почувствовав его взгляд, она пересела спиной. Шрам, оставшийся точно после того, как из спины вырвали кусок плоти, и грубый рубец на шее невольно приковывали взгляд. Моргнув, Крокодайл отвернулся, хотя проведённое вместе время уже давно выветрило из него всякое стеснение. Впрочем, того с самого начала было мало: двухкратная разница в возрасте давала о себе знать и ощущалась очень сильно. Особенно сейчас.       С трудом дыша, взявшая себя в руки Кармен продолжала тихонько бурчать: — Моя жизнь, что хочу с ней, то и делаю, как хочу, так и веду себя. Вот. — Очень по-взрослому звучит. — А ты шибко большой, раз на одёжке дырки, как на небе. — Что? — не понял, о чём сейчас зашла речь Крокодайл.       Немного подождав, он развернулся к успевшей переодеться Кармен. Укутавшись в тонкое покрывало, та со внезапным спокойствием продолжила с полной уверенностью в голосе втирать ему дичь ещё хлеще, чем раньше: — Глупый ты. На небо ночью накинули чёрное покрывало, а оно дырявым оказалось, вот сквозь дырки солнечный свет и пробивается, а самая большая прореха круглая-круглая.       Неожиданно Кармен открыла глаза, сложив пальчики на левой руке кружочком, посмотрела сквозь них на застывшего соседа и спокойно продолжила: — Там свет яркий-яркий, что даже дом жечь не надо. Мама меня и так в рабство продала, так зачем её теперь поджигать?       Крокодайл, чувствуя, как руки покрываются мурашками, не отрываясь, смотрел на воспалённые до розового цвета белки глаз, в которых стояли мутные бельма, едва окрашенные в прозрачно-голубой. Алые расширенные зрачки не реагировали на свет.       Откашлявшись, он низко и хрипло спросил: — Тебе что, не только почки, но и мозги отбило? — Ну-ну, греби ко дну, — с презрением произнесла Кармен. — Вдруг ещё успеешь королеву Отохиме спасти. Ты же шичибукай. Кто тебе слово в укор скажет?       Встряхнув головой и совершенно не понимая, о чём сейчас вообще речь, Крокодайл разве что не попросил: — Кармен, кончай со своими шуточками, не пугай меня. Кармен? Карменита! — Вон там она, за бортом. — Кто? — в дрогнувшем голосе мелькнула нервозность. — Кармен, — как маленькому, пояснила девочка, делая жалостливое лицо. — Её на борт поднимайте, она вам всё и расскажет. Я-то тут причём?       Не понимая смысла своей следующей фразы и даже не будучи уверенным в её истине, Крокодайл с расстановкой произнёс: — Кармен — это ты. — Я Донкихот Карменита, — подтвердила та, но сказала это так, точно всё отрицала. — Это моё имя. Кармен продали в рабство, но это мой маленький секрет. Ты же никому этого не скажешь?       В и так розовых белках лопались капилляры, красными звёздами заполняя слепые глаза, из которых незаметно для тихо сходящей с ума хозяйки сплошным потоком лились слёзы. И от вида спокойного, даже умиротворённого детского личика становилось жутко. Разодранная нога была забыта, точно боли больше не причиняла. Внезапно сев прямо, девочка напряглась и всерьёз спросила: — У вас есть огонь? — Н-нет… — Это хорошо… — тут же успокоилась сумасшедшая и зачем-то пояснила: — Он всегда боялся огня. Только свечки и терпел. У него даже глаза потухшие были, точно пеплом присыпанные.       Чувствуя, что от каждого нового слова бредящей девчонки он и сам по капле теряет рассудок, Крокодайл вздрогнул, когда подскочившая к нему Кармен схватила его за руку! Пальцы — обжигающе-ледяные, дрожащие — сжимали его здоровую кисть, чуть не сдирали кожу, а их задыхающаяся владелица, впившись ему в лицо обезумевшим взглядом, зачастила, точно жаждая выговориться: — Он мне книжки в детстве носил, я в одной из них читала, что, когда лава остывает, она становится чёрной-чёрной, с алыми искрами внутри, и блестящей, точно стекло! Вот и у него вместо глаз обсидиановые осколки были, — постепенно успокаиваясь, она дрожащим голосом с горечью добавила: — Я после этого книжку о цветах просила, но у него денег не было. Он мне только про картину рассказывал, там ни одно растение дважды не повторялось. Здорово, правда ведь! — Кто «он»? — неясно зачем спросил Крокодайл, пытаясь понять хоть что-то, но, судя по ответу, безуспешно: — Кто? Тот, от кого я плыву, конечно. С него всё началось, им и закончится. Закончится, им и закончится, я знаю…       И, обмякнув, отпустила его руку, прислонилась к решётке клетки рядом, едва различимо добавляя: — У него воля сильная была, он видел много. Вот глаза алым и светились. Точно лава и огонь внутри так и не остыли.       Невдалеке раздались голоса Эвре и Пью. Тонкие пальцы Кармен замедленно заскользили по её ноге с содранной коже. Местами выступали капли крови. Выдохнув, Крокодайл закрыл глаза и сполз вниз по прутьям, а соседка задумчиво произнесла подошедшему к их клетке Эвре: — Ты перевёртыш. Как шестёрка вертишься.       Тот, тяжело и устало вздохнув, открыл протяжно скрипнувшую дверь. Движения были скованными. Ранен? Пью, точно куль с мукой, вытащил апатичного ребёнка, пока главный надзиратель, посеревший от недавней потери крови, спрашивал: — Почему как шестёрка? — Потому что как девятка, — предельно серьёзно ответила Кармен, не соизволив нормально встать на ноги и получая за это от второго охранника. — С какой стороны ни посмотри, всё равно свой. Вот только ты не козырь.       Крокодайл, уже давно махнувший рукой на попытки хоть что-то понять, рассчитывал, что его не вовлекут в разговор, но надежды оказались тщетны. Поймав его взгляд, Кармен спросила, явно зная ответ: — Крокодайл, кто кого бьёт: шестёрка — даму или дама — шестёрку?       Окончательно потеряв нить здравого смысла, картёжник скорее на автомате ответил: — Дама — шестёрку, если только… — Шестёрка не козырная, — закончила за него Кармен, улыбаясь так, точно ей была известна тайна мироздания, но она её никому-никому не скажет. — Так ты козырь, а, Эвре?       Тот медленно покачал головой, точно не желая провоцировать сумасшедшую на новый поток бессмысленных фраз и вопросов, аккуратно подбирая слова, произнёс: — Нет, я не козырь. Мы одной масти. — Значит, ты будешь бит, Эвре, — качая головой, медленно проговорила Кармен и, захихикав, вся изогнулась. Прильнула к охраннику, посмотрела на него снизу вверх, запрокинув голову, и твёрдо повторила, ставя точку: — Ты будешь бит.