Сложные дети

      За окном шёл снег. Витающий по капитанской каюте песок тихо шелестел, стелясь по усыпанному бумагами столу.       Не глядя, Крокодайл последний раз затянулся и, умиротворённо прикрыв глаза, затушил тлеющую сигару о какой-то контракт на несколько десятков миллионов, слушая тихое трескучее шипение. Яркие искорки прожгли плотную бумагу в разных местах, покрывая её мелкими червоточинами с огненной бахромой. Плотный дым поднимался к позолоченному потолку, пропуская сквозь себя косые лучи алого северного заката, что отражались от пузатых бутылок, огненное содержимое которых непреодолимо влекло к себе. Мелкие капельки воды покрывали зелёное стекло, явственно намекая на то, что вино только-только принесли капитану судна.       Бутылка-бутылочка…       Пожалуй, именно с неё стоит начать исполнение мечтаний — женщины и мировое господство подтянутся чуть позже. Он был уверен в этом.       Раздался хлопок.       Выплюнув изо рта пробку, Крокодайл откинулся на спинку вычурного кресла и, не утруждая себя порционной посудой, поднёс горлышко ко рту.       Жгучий алкоголь полился в пересохшее горло, на краткие мгновения унося боль из пекущей, грызущей непроходящей болью культи и даруя изнурённому телу призрачную силу. Главное слишком много не пить: только хуже станет, а дела ещё остались.       Снизу раздалось копошение и яростные хрипы. Задыхающийся не то от злобы, не то от песка в глотке Дьюк, которого по шею затянуло в зыбучие пески, грозно сверкал глазами, ровно до того момента, пока рифлёная подошва нового сапога с хрустом не впечаталась ему в нос. Да…       Есть в жизни счастье, и оно в мелочах.       Поставив бутылку на стол, Крокодайл молча и с нарастающим валом мрачного удовлетворения наблюдал за тихим умиранием работорговца у его ног. После того, как Кармен выволокли из клетки, ему потребовалось меньше минуты, чтобы наконец очнуться от навеянного кайросеки сна, доломать-таки кандалы и освободиться.       Правильно говорят: главное — стимул.       Надзиратели быстро оказались выведены из строя, а расплакавшихся от радости рабов беглец трогать не стал, чтобы не мешались под ногами. Люди могли выбраться сами, дождаться другого героя или просто умереть без долгих мучений: каждому свой выбор.       Кармен нашлась уже в капитанской каюте, навредить ей больше, чем было, Дьюк ещё не успел. Крокодайл, не желая её присутствия при грядущем кровопролитии, приказал девчонке найти лекарства, пока он закончит остальные дела. Стыдливо вытерев заплаканное лицо, Кармен послушно кивнула и направилась в сторону медблока. Через пару секунд со стороны палубы раздался громкий выстрел и грохот тяжёлого падающего тела. Волноваться за напарницу Крокодайл считал излишним: смысл? С куда большим удовольствием он предавался Святой Мести, обращаясь к своему мучителю: — Ты же не думал, что я уйду молча, не поблагодарив тебя за всё хорошее, — протянул он и начал демонстративно загибать пальцы: — Галантное приглашение в гости, трёхмесячный тур по Норд Блю, изысканная еда, приятное обслуживание, регулярные прогулки… — и, сжав руку в кулак, заключил: — О! Как неожиданно. У меня закончились пальцы на руках.       Глядя на сжатую в кулак ладонь, Крокодайл перевёл дикий взгляд на сглотнувшего Дьюка и с нездоровым весельем произнёс: — Воспользуюсь твоими.       Тлеющая сигара с шипением вошла в чужую ладонь.       Под сдавленный хрип по каюте поплыл запах палёной кожи, раздался первый хруст! Коротко вскрикнувший Дьюк, чью пасть забил песок, раздирая глотку и просачиваясь в пищевод, попытался было избежать ударов каблуком сапога по рукам, но Крокодайла уже несло: — Каюта, вода и свежий воздух! Душ, прислуга и вечерняя программа! Лечение и реабилитация после операции!!!       От тяжёлого дыхания вздымалась грудная клетка, частое, поверхностное дыхание вырывалось с хрипом и привкусом крови на корне языка. Только туберкулёза ему для полноты картины не хватало! Только его. Едва слышно сипящий работорговец, которому Крокодайл в порыве ярости раскурочил не только пальцы, но и кисти, мелко дрожал, пытаясь не шевелить раздавленными в синюшно-лиловый шарф руками. — Больно? Ничего, скоро пройдёт. Очень скоро.       Мрак молчаливой, точно перед бурей, лунной ночи не спеша окутывал темнеющую капитанскую каюту. Тихо шепчущиеся пески сошлись на макушке задохнувшегося работорговца, которому так и не дали последнего слова, погребая тело в своих недрах. Так ему и следовало умереть: без лишних криков, что наверняка вызвали бы у Крокодайла лишь приступ головной боли.       Сердце часто колотилось. На душе царило спокойствие.       Размеренно щёлкая пальцами по звонкому стеклу едва початой бутылки, он, пожалуй, не думал ни о чём. Слишком тиха была приближающаяся ночь, слишком сильна слабость от кайросеки, три месяца нахождения в котором едва не погрузили его в кому.       Догорал закат, блеснул последний алый луч. И море поглотила тьма.       Скрип двери.       В проёме замерцала полоска серебристо-золотого света, а следом раздались слова: — Мироздание не терпит несправедливости, сэр Крокодайл.       Не ожидая услышать смутно знакомый голос, он удивлённо обернулся. В дверном проёме, держа в руках горящую свечу, стоял юноша.       Шёл снег. Сыпался белой сверкающей пылью, ложась на плечи легко одетого гостя, на его тёмные волосы, ресницы и щёки. Несколько залетевших с порывом ветра снежинок упали на руку самого Крокодайла и мгновенно растаяли, оставив после себя капельки воды. На полуночном госте снежинки не таяли.       Отойдя в сторону от проёма, Живодёр, освещая себе путь колеблющимся пламенем свечи, подошёл к столу и, обогнув труп, взял со стола одну из закупоренных бутылок красного вина. — Как я вижу, умение Дьюка подчинять своей воле рабов подобно умению Алхимика разбираться в искусстве, — с полупрозрачной иронией отметил он, бросая мимолётный взгляд на задохнувшегося мертвеца. — Я бы не сказал, что оно столь ужасно, — неожиданно севшим голосом прохрипел Крокодайл и откашлялся. — Многие ломались. Практически все.       Живодёр едва заметно улыбнулся.       А чутьё Крокодайла неистово взвыло: беги. — Всё зависит от силы воли, — как само собой разумеющееся произнёс гость, не обращая ни малейшего внимания, на напряжённого, точно камень, собеседника. — Взять ту же Кармениту. Если бы ей последние дни не кололи нейролептик, доведя дозу до шоковой, она бы не была в столь ужасном психологическом состоянии, а то напрямую влияет на волю, в том числе Королевскую.       Параллельно разговору он, точно был здесь хозяином, взял стоящий рядом бокал для вина, которым пренебрёг Крокодайл. Колеблющиеся чёрные тени ползали по стенам, порой не оставляя места для слабого света пламени. Полупрозрачный воск медленно оплывал, стекая по свече и внезапно замирая.       Развернувшись, гость нашёл взглядом стоящие в стороне от рабочего стола, куда ближе к двери, два вычурных кресла и столик на гнутых ножках, на который поставил тонкую свечу и бокал с вином. Сквозь него мрак озарялся солнечно-багряным сиянием. Опустившись в одно из кресел, он едва заметным жестом пригласил Крокодайла побеседовать на равных. Тот пересел, не став сопротивляться: он явно не был хозяином положения.       Из-за оставшейся приоткрытой двери в каюту попадал мягкий лунный свет, борясь с живым огоньком свечи и создавая длинные плавающие тени. — Ты… Вы для этого и оставили Дьюку этот нейролептик? Он ведь его от вас получил? — прямо спросил Крокодайл.       Живодёр недобро усмехнулся. — Разумеется. Мне нужно было, чтобы воля Кармениты к жизни ослабла, почти потухла.       Огонёк свечи испуганно затрепетал, стоило двери захлопнуться, повинуясь воле скользящего по полу ветра. Повинуясь воле… А ветра ли? Каюта погрузилась в тихий полумрак.       По коже поползли мурашки.       Любуясь переливами света и бликов на гранёном хрустале, Живодёр крутил в руках бокал, всматривался в игру оттенков вина. Багряные и солнечные осколки плыли по потолку и по мебели, падали на закатанные рукава рубашки, на скользящих по тонким рукам змей, на бледное задумчивое лицо. И пропадали, скользнув в пропасти обсидианово-чёрных глаз. — И лава, остывая…       Тихий шёпот растворился во мраке.       Корабль был мёртв.       Рабы и надзиратели мертвы. И, вздрогнув, Крокодайл видел, ясно видел, он был уверен, что живых здесь было… — Зачем ты здесь? — спросил он, не желая видеть больше.       Ответ последовал не сразу. — Три месяца назад мне заказали лишить вас обеих рук, — задумчиво ответил Живодёр, не отрывая взора от игры красок и светотени. — Заказчик ушёл из бизнеса, не оплатив заказ, но оставив половину предоплаты, а мир лишил вас одной руки, точно по оплаченной мне работе. Таким образом, я оказался в долгу, ведь вы сделали за меня мою работу.       Брови Крокодайла полезли на лоб. Не сдержав мрачного сарказма, он уточнил: — Издеваешься? — Отнюдь. Мироздание не терпит несправедливости. Это закон.       В прохладном голосе смеха не было.       Оторвав немигающий взгляд от бокала, Живодёр перевёл его на собеседника. В чёрных глазах отражался язычок свечи, подсвечивая зрачки алым. В этом было нечто… От дьявола. На тонких губах зазмеилась улыбка.       Скользнув взглядом по его левой руке, юноша сделал глоток и, точно видя тёмный багрянец воспаления, отметил: — Нечасто встретишь логию, который, уже съев Фрукт, получил неизлечимую травму. — Везде бывают свои исключения, — коротко ответил Крокодайл, глядя на руку, и с трудом поднял взгляд на собеседника. — Логия так или иначе даёт достаточную силу, чтобы всё остальное стало не важным.       Живодёр растянул губы в издевательской ухмылке. Его явно позабавили последние слова.       Бокал со стуком опустился на столик. Раздался тихий смех.       Беги, беги… — Логия, зоан, парамеция. Дьявольский Плод — вещь двуликая, как и его создатель, — раздался в треске огня вкрадчивый шёпот. — Людям мерещится, что они стали всесильными, потому что они съели фрукт. Они довольствуются наличием способности, воображая себя Богами, но проиграв, падают в ад. Суть в том, как способность использовать и как её развить. Лишь немногие понимают это и доводят умения до совершенства, «пробуждая» Дьявольский Плод и возносясь на небеса.       Замерший Крокодайл слушал, чувствуя, что каждое слово, каждая смена тембра, интонации вбивались в его разум, в память, как гвозди в крышку гроба.       Навечно. — Вы считаете, что сила фрукта Суна-Суна в силе песков. Но что песок? — шелестел голос. — Истинная его сила — засуха. Смогли бы вы осушить Мировой океан, а, сэр Крокодайл? Вы когда-нибудь задумывались о подобном?       Живодёр наклонился вперёд, смотря ему прямо в лицо, огонёк качнулся, по воску скатилась слеза, стук сердца! — Я боюсь засыпать. Боюсь…       Пламя трепетало, отражалось в немигающих золотых глазах, отражалось в алых зрачках, склоняясь, почти затухало, обессилевшее, роняло слёзы! — Задумывались? Или не более, чем о цене жизни? Ответь мне. Не думай, здесь нет подвоха. — Ответь мне. Не думай, здесь нет подвоха…       Провалы впалых глаз смотрели в душу! На тонких губах змеилась улыбка, вымученная улыбка теплилась на полопавшихся губах, пламя билось, дрожа от страха! — Испробовавшие Дьявольский Плод возлагают на него надежды, спасаются им единым, на него лишь уповают, — раздалось протяжное шипение над самым ухом. — Жалкие слабаки.       Дрожали веки с ненормально белыми ресницами, дрожал язычок пламени, замирая, тонкие пальцы поглаживали шрамы, на которые уже не хватало места, и они лежали внахлёст! — Так чем они умнее и взрослее ребёнка, что кладёт всё, что имеет, на алтарь сотворённого им же бога?! Зачем крушить этот алтарь? Потому что ты ещё добрый? — Не знаю…       Извивающееся пламя забилось, точно в припадке, пальцы цеплялись за всё, что попадалось! В ушах стоял крик!!! — И это весь ответ? Звучит неправдоподобно. Я тебе не верю. — Я тебе не верю.       Жар колеблющегося пламени опалял кожу, холодные слова травили душу: — Ты весь горишь уже который месяц. Ты грезишь!.. Ты не добьёшься ничего. Ведь ты потухнешь, как и все те, кто обманулись золотым блеском фальшивых и пафосных мечтаний, — слова звучали равнодушно. — Обманешься их миражами, перегоришь и потеряешь всё, чего добился. Чем дорожил. — Ты лжёшь. — Ты лжёшь… Ты лжёшь!       Глаза слезились, смотрели на огонь, за которым полыхали алые угли, скрытые под слоем остывшей тысячелетней лавы, что стала стеклом обсидиана! — Я не крушил её алтарь, я лишь хотел помочь. — Помочь? — Ты всё сломал! Всё сломал!!!       Свеча разрыдалась, пламя обжигало руки, лицо, корабль трещал! Он не мог и шевельнуться, вокруг завывало ревущее пламя, всё горело!!!       Чужой голос зашептал прямо в голове, клубком свился внутри черепа: — Помочь, помочь! Какая глупость. От жара доменных печей металлы раскаляются и тают, что уж люди! Она подсела слишком близко, надеясь лишь согреться о твоё тепло, но ты в своей безумной лихорадке прикипел к ней всей душой, спаял сердца — не оторвёшь! Не переплавишь даже!       Раздался стук в дверь.       Крокодайл моргнул. Снаружи каюты, погружённой в ночной полумрак, доносился шум разбушевавшегося моря. Сидящий перед ним юноша склонил голову над огоньком, прикрывая его рукой, и улыбался ничего не значащей улыбкой. Скользящий по полу холодный ветер заставил вздрогнуть и поёжиться.       Что это сейчас было?       Тихий стук повторился. — Жан-сан? — раздался за порогом неуверенный голос Кармен. — Вы зде-есь?       Живодёр, запрокинув голову, крикнул, тяня буквы: — Да-а! Сейчас выйду!       Скользящим движением поднявшись на ноги, он поставил подсвечник с робким, едва теплящимся огоньком на столик. Зашелестели шаги. Слабенький золотисто-рыжий свет лишь сгущал тени, из последних сил сиял мягким ореолом, продолжая давать горячечное тепло. Дверь приоткрылась, впуская холодный зимний воздух и лунный свет. За порогом виднелась детская фигурка.       Присев перед Кармен на корточки, Живодёр заботливо спросил: — Устала уже?       Девочка смущённо повела плечами. Её прикрытые, непривычно неподвижные глаза, которые смотрели куда-то вовнутрь, казались мутно-белыми. Точно два бельма. Точно Кармен и правда слепая. Неожиданно прильнув к юноше, она обвила его шею тонкими ручонками и что-то смущённо зашептала на ухо. — Спать хочешь? — тихо уточнил Живодёр и получил в ответ серию молчаливых кивков. — Ну, потерпи ещё немного. Уже совсем недолго осталось, и пойдём.       Крокодайл пытался собраться с силами, с мыслями, но тело точно стало чужим. Ночь, наполненная тихими голосами, шёпотками и образами, обратилась в ночной кошмар.       Начиналась буря.       Крепчали ветры, заскрипели снасти, в борта забили волны, что нагоняли старый лёд. Устало отвернув пугающее в своём равнодушии лицо, Кармен почти повисла на чужой шее, никак не реагируя на слова: — Ты уже на ногах спишь? Горе моё.       Обхватив детское тело, Живодёр поднял его на руки, аккуратно беря под коленки. Закрыл дверь ботинком и вернулся внутрь каюты, садясь обратно в кресло со словами: — Разве можно так грубо обходиться с таким милым ребёнком? Вечно все от тебя чего-то требуют, требуют, да? — но ответа не последовало. То ли просто молчащая, то ли уже заснувшая Кармен не шевелилась, но кажется… Кажется всё же ещё не спала, иначе бы не прозвучало утешающее: — Не волнуйся, мы скоро уходим.       Озноб заколотил Крокодайла, едва он разобрал обращённые к нему слова: — Ты же любишь азартные игры? Любишь авантюрные истории преодолений, лишений и побед на пути к заветной мечте? — повторил Живодёр давние слова его самого, смеясь над ним. — Я хочу сыграть с тобой в одну игру.       Заставляя себя выдавливать из горда звуки, чувствуя, что выбора ему не предоставляют, Крокодайл хрипло прокаркал: — Во что? — Во что? — почти ласково переспросил Живодёр в свою очередь у трущей глаза Кармен, снизу заглядывая ей в лицо. — В прятки… — пробубнила девочка, отворачивая голову. — В прятки так в прятки, — покорился организатор игры и весело уточнил для ведущего: — Мы прячемся, ты ищешь. Всё просто. Срок — семь дней. Выиграешь в одиночку — оба будете навсегда свободны. Нет — расстанетесь с тем, что вас объединяет. — А если я откажусь? — не понял Крокодайл, что станет ценой поражения.       Что их с Кармен объединяет? Материальное, не духовное — или не это важно? Их, по сути, объединяет только пережитое сейчас похищение… — Откажешься — умрёшь от сепсиса, — легко ответил Живодёр и указал на гниющую культю. — Это игра на выживание. У тебя нет выбора.       А есть ли хоть шанс на победу?       Кармен, смежив веки, почти повисла на чужой шее, никак не реагируя на происходящее. Обхватив детское тело, Живодёр поднял его на руки, аккуратно беря под коленки. Голова сонного ребёнка устало склонилась, так что лицо уткнулось в сгиб между чужим плечом и шеей, расслабленная рука соскользнула вниз и выгнулась в локте, принимая неестественную и одновременно случайную позу. На её спину по-хозяйски легла бледная кисть с длинными цепкими пальцами.       Шёл снег.       Под его белоснежным сиянием в ловких загорелых руках запорхал скальпель, почти ласково избавляя подростковое, ещё полудетское тело от кожи.       Шаг назад.       Металлический блеск отражался в свинцово-серых глазах. По смуглым татуированным пальцам потекли ручейки крови, тонкий нож врезался во влажные мышцы, с треском вскрыл грудину, обнажая обломки кремовых рёбер, лоснящиеся мышцы рвались, а между ними медленно билось ещё живое сердце.       Назад, ещё назад!       Окровавленная ладонь уверенно взяла его, сосуды натянулись, а Кармен смотрела на своё сердце в чужих руках, смотрела на Крокодайла с животным ужасом!!!       На Крокодайла смотрела незнакомая девушка.       Шёл снег. Вплетался зимним серебром в сияющий водопад золотых волос, перевитых нитями граната; порошил белоснежную шубу незнакомой красавицы, и, жадно глотая обжигающий морозный воздух, ошеломлённый, он отчётливо видел каждую крошечную снежинку, что зацеплялась за подрагивающие на ветру белые пёрышки.       Ночь всё мрачнела. Взвыл буран, он рвал обескровленные лёгкие, голова кружилась, корабль закачало на чернеющих волнах, сиреневое грозовое небо потемнело! Звенели тонкие золотые браслеты на запястьях. Блестели кольца.       На занесённой снегом палубе никого, кроме них двоих, не было.       Ночная гостья всё молчала. Взирала на него полупрозрачными глазами, подо льдом которых текла розоватая, разбавленная талыми снегами кровь.       В крови было её платье. Кроваво-алое, почти горящее! Шёлковые полы подола колыхались на рваном ветру, придавленного лишь портупеей с револьвером, ткань оплетала невероятно длинные стройные ноги, приковывая взгляд к бескровному, измождённому телу, настолько хрупкому, что, казалось, дух девушки сейчас отделится от призрачной плоти. Но, несмотря на это, впечатление создавалось одно и чёткое: роскошная женщина.       Крокодайл моргнул — она уже была напротив.       Выл ветер, хлопьями бросал снега ему в лицо, игрался с золотом её волос. Не шевелясь, он скользил опешившим взглядом по заострённому лицу, по тонким, чуть улыбающимся губам, изгибу белоснежной шеи, вкруг которой вилось массивное золотое ожерелье. Оно терялось в облаке пёрышек шубы, что скрывало остальное тело от жадного чужого взора.       Шаг вперёд. Кто его сделал?       Лицо к лицу, так, что теперь видны были лишь лихорадочно блестящие часто бегающие глаза, отражавшие мёртвый свет луны. Недобрые глаза. Совсем недобрые.       Холодные.       Колючие.       Болезненные даже больше, чем всё остальное, едва живое тело. К девушке даже прикоснуться было боязно — вдруг разобьёшь? Крокодайл никак не мог отделаться от ощущения, что даже в нынешнем своём состоянии он физически сильнее хрупкой гостьи, похожей на статуэтку. На куколку. Вот только сделана она была вовсе не из благородного фарфора, из кровавого льда.       Плыли сумрачные тени туч, шумело море, вьюга, ладонь легла ему на щёку, остужая кожу и мысли.       Какая же она холодная…       Замёрзла?       Взял узкую кисть в свою горячую от лихорадки руку и медленно поцеловал раскрытую ладонь, не отрывая взгляда от лунных глаз.       И вздрогнул. В ответ лишь смех, что унесла метель и часто-часто бегающие глаза в тени белых ресниц.       Крокодайл, не в силах выдохнуть, провёл большим пальцем по рубцу, что разделял кисть надвое, слегка надавливая на гладкую кожу. Струяще высвободившись из его хватки, тонкие руки оплели шею. Он приоткрыл было рот, жаждая озвучить нереальную догадку, когда к губам поднесли пальчик и прошептали: — Чш-ш-ш… Я у тебя в большом долгу, милый, но здесь куда как больше из-за самой себя, ведь ты не выиграешь в одиночку эту игру, — он не удивлён. Её танец, как всегда, сольный. Вот только звучит обидно. Ещё и: — Хотя, тебе по медицинским показаниям рекомендовано периодически сидеть за решёткой — это тебя бодрит.       Откинув голову чуть назад под его помрачневшим взглядом, она удовлетворённо развязно улыбнулась, прежде чем произнести нечто неясное: — Пробуждённый фрукт Токи-Токи творит чудеса, — и, изучая его лицо, водя по нему тонкими холодными пальцами, произнесла: — Какой же ты молодой. А ведь казался мне таким взрослым, настоящим тигром — раненным, но могучим, — покачала взрослая Карменита головой, — а ты сам вчерашний ребёнок.       Не веря тому, что сейчас произнесёт, Крокодайл с трудом разлепил губы. — Ты не изменилась. Такая же наглая и приставучая, — на что ночная гостья прижалась ближе и со смехом отвечала: — Ты не прав, я стала ещё хуже, чем прежде.       Оставалось надеяться, что шанса проверить это, не представится. Хотя почему?.. Не о том думает. — И зачем ты такая была нужна этому монстру? — вернулся он к главному вопросу, стараясь при этом не менять тона разговора и оказался прав.       Карменита прикрыла веки и растянула алые губы почти до ушей, накрутила прядь его засаленных волос на тонкий палец, украшенный кольцом. — Жан-сану не нужна ни я… ни ты… — задумчиво звучали странные слова. — Ему нужно лишь то, что нас объединяет. — Выиграешь в одиночку — оба будете навсегда свободны. Нет — расстанетесь с тем, что вас объединяет. — Я здесь куда как больше из-за самой себя, ведь ты не выиграешь в одиночку эту игру. — Что именно ему нужно? — ухватился Крокодайл за травмированную руку куколки, отчего её белёсые брови насупились. — Кармен, говори! Что нас объединяет? — То, что является результатом единения Удачи и Рока, — продолжила Кармен говорить загадками. — Результат вселенской предопределённости и судьбы. Кровь от крови нашей, вот что ему нужно.       От одного лишь недоброго звука вкрадчивого голоса бросило в дрожь, точно по связкам провели острой, тонкой льдинкой.       Крокодайл сам как будто бы ходил по тонкому льду, опасному и ломкому, грозящему в любой момент сломаться и сделать его пленником бездонных зимних вод. Смерть рядом с Карменитой дышала холодом в затылок. Смерть виделась в каждой её детали: в оружии на поясе, за полами белой шубы, в кровавых тканях, в шпильке-цветке. В недобрых, ледяных глазах, что с детства видели десятки тысяч жертв. И всё же они теплели, как и замёрзшие руки, если их согреть.       Бледная луна скрылась за тучами, и теперь лишь серые тени плыли по устало-задумчивому женскому лицу. Вдали, в невиданной дали шумело море и ветра, скрипели снасти, палубу кренило, но это было настолько… Далеко.       Прикрыв глаза, так и не дав ответа, она коснулась губами его губ.       Поцелуй был лёгким, с привкусом спелых плодов, свинца и смерти. Веки сомкнулись. Тающие льдинки пальцев скользили по его щеке, аромат кружил голову. Сладкий, прелый, когда он положил шершавую ладонь на нежную шею, убирая тяжёлые пряди густых волос, в переплетении которых пальцы кололись о спрятанные иглы, и тело точно прошивало разрядом тока. Прямо у чуть выступающих позвонков прятался старый грубый знакомый ему шрам — это отрезвило. Крокодайл отстранился.       Луна вновь показалась из-за туч, от неосторожного движения шуба соскользнула с худеньких плеч повзрослевшей куколки, рухнула в ноги, поднимая снежную пыль! Вопрос вырвался сам по себе: — Что это?       В охрипшем голосе ужас смешался с потрясением. Горло передавило.       Глаза напротив потемнели, лёд под ногами треснул, грозя пучиной, его толкнули в грудь, прочь!       Опешивший Крокодайл, не отрывая взгляда от увиденного, оступился, зацепился пальцами за золотое ожерелье, треск!       И стук камней по доскам!       В каюте раздавался надрывный хрип.       Схватившись за горло, Крокодайл с хрипом рухнул на пол, врезавшись плечом в шкаф, жадно глотая воздух! Его всего трясло, по лбу катился пот. Сердце заходилось. Стучало в голове. Перед глазами плыли пятна, багровые, размытые, они с трудом исчезали, оставляя после себя ноющую головную боль. Тихий шелест.       Рывком повернул трещащую от боли голову.       На столе шуршали бумаги, которые шевелил ветер. Из-за открытой настежь двери раздавался плеск моря, вихрь наносил снег на ковёр у входа, присыпая его пушистой позёмкой.       Закрыв глаза, откинулся на шкаф за спиной и запрокинул голову, со стуком врезавшись затылком в древесину. Рука упала рядом. В мыслях метались образы: больная девушка, сотканная изо льда и крови, из кромешной ночи, чей мрак рассеивал лишь лунный свет. Журчащий, точно подо льдом, вкрадчивый голос и холодный взгляд, улыбка, а потом… Или сначала? Она же, но куда моложе, с глазами, полными животного ужаса, операционная и кровь кругом, кровь, кровь, она была везде!       Картинки вспыхивали, мешались и стирались из памяти, точно сон, точно он только что проснулся, лихорадочно и бессмысленно пытаясь вспомнить, что видел, когда спал! Но память равнодушно стирала всё, оставляя на грани сознания тени тающих образов и видений. Прикосновений…       Шипящий голос, что клубком свернулся в голове, и шёпотки. Чувство, что он видит всё вокруг, каждый предмет на корабле! Каждого мертвеца.       Игра.       Она была реальной, это точно. В кармане что-то мешалось. До сих пор храня прохладу нежных, холодных рук, он приоткрыл глаза и на ощупь вытащил игральную карту.       Дама Сердца.       Из горла вырвался смешок. Ещё один. Перевернув карту рубашкой, он увидел координаты. Вот как… Видимо, самой судьбой ему было предрешено выиграть с чужой помощью. Чем же именно ему придётся расплатиться? Кровь от крови… Интересно даже, не выпади Крокодайлу эта карта в конце игры на балу Алхимика и не сложи она ему Роял Флеш, ничего бы не произошло? Он жил бы, как прежде, и… Едва ли. Да и так ли это важно?       Не в силах подняться на ноги, Крокодайл слепо посмотрел в окно. Там лениво занимался рассвет. Он медлил, запаздывал, никак не желая просыпаться, нехотя сочился в каюту и окрашивал седое море золотой зарёй, а перед щурящимися глазами, что устремились к льдистой ряби вод, стояла знакомая незнакомка в крови и на снегу. В памяти раз за разом инеем вспыхивали её глаза, под тонким льдом которых текла разбавленная кровь, мелькали картинки, как её тяжёлая шуба соскальзывает с плеч, как в воздух взметается снежная пыль!       И он замирал, неотрывно глядя на свинцово-белые пятна, что, подобно трупным, покрывали бескровную кожу умирающей девушки. На шею, вокруг которой вилось марити-сутра — брачное ожерелье с его родины. Порванное им ожерелье.       Крокодайл бессильно прислонился горячим виском к ледяному окну; рваное дыхание заставляло стекло запотевать. Сознанье уплывало, ускользало, теряло образы видений, а замутнённый взгляд был устремлён на небосклон, где таяла полупрозрачная луна.       Шёл снег.