Сложные дети

      Мерно пикали приборы. Стучала клавиатура. Холодный свет, льющийся из мониторов, мешал и медленно жёг усталые глаза даже сквозь плотно закрытые веки. Сидящий справа Жан-сан быстро и резко щёлкал мышкой, шепча себе что-то под нос, и двигал кресло на колёсиках вперёд-назад, чьё шуршание напоминало шипение раздражённой змеи. Лёгкое недовольство сквозило в воздухе, электризуя его.       Мне было всё равно. Мне было только очень-очень холодно. И всё.       Тело было обмотано проводами, что заползали под кожу, пили кровь, взамен наполняя вены воздушным раствором. Тело было лёгким, точно пузырёк, и непокорным. Казалось, скоро оно превратится в пустую куклу, что звонко разобьётся, упав на пол. Я чувствовала, как моё тело начинает медленно соскальзывать с сиденья стула, как провода натягиваются, натягиваются, а пол всё ближе и ближе, ближе! Перед носом промелькнули трещинки плиток — и треск! Казалось, если я всё-таки открою измученные глаза, то увижу свои осколки на усыпанном битым стеклом кафеле. И оттого так странно было понимать, что я даже не шевельнулась.       Я не могла вспомнить, как долго здесь сижу сегодня и почему, я не могла вспомнить, чем занималась. Но кое-что я помнила.       Помнила, что на экране центрального монитора, перед которым сидел Жан-сан, были выведены таблицы и графики, что медик неотрывно следил за возникающими в них цифрами и порой бросал быстрые взгляды на левый экран, где крутились двойные спирали, местами светящиеся опасно красным, но куда чаще окрашенные в предостерегающий жёлтый. Порою тишину разгонял чужой разговор с самим собой: что-то про рецессивные гены, про аллели, про то, что я выгляжу слишком здоровой для больного до самого ДНК человека. Мне все эти умные слова ничего не говорили, и я пропускала их мимо ушей.       Зато я помнила, что на столике рядом со мной, между препаратами, бутыльками, шприцами и жгутами, лежала потрёпанная книга с закладкой-ленточкой посередине. Я не видела обложки, но название откуда-то всплыло в голове:

«Язык цветов»

      Я помнила, как стыдливое благоговение сливалось с далёкими, почти чужими мечтами из прошлого, когда я просила брата купить подобную книгу мне, но Наоки всегда отвечал, что ему нечем заплатить. Я заплатила. Мама ведь часто говорила, когда я вырасту, я буду расплачиваться с мужчинами своим телом. Она была права.       Я помнила фрагменты, напротив которых стояли небольшие карандашные отметки:

Бессмертники, равно как и осока, говорят о вечности…

Колосья ржи символизируют земной путь.

Вереск — бессмертие.

Ликорисы…

      Ликорисы.       Паучьи лилии, цветы мёртвых, цветы смерти…       Я точно помнила: они стояли в высокой узкой вазе около мониторов, кровавой кляксой выделяясь на сине-серебристом фоне.

      Потерянные воспоминания.

      Я помнила так много, что забыла, что же именно я потеряла. Перед закрытыми от ноющей боли глазами промелькнул проём двери и зимний лес, запах хвои, близкого моря, восторг в груди и ужас, когда на плечо опустилась ледяная рука, сжимая до хруста, до вопля из горла! Онемевшее тело наполняла жидкость из капельницы, чью иглу хотелось вырвать из кожи, вырвать и очнуться, чтобы тело вновь мне начало подчиняться, чтобы я смогла убежать, убежать отсюда со всех ног, не оглядываясь!!! И вспомнить, вспомнить, что, что было после леса, но мысли вызывали боль, прошивавшую насквозь, от неё трещала голова, трещала до слёз, до рвущегося крика, до ужаса и мутных, спутанных картин перед глазами!!!       Ликорисы.       И тишина. Лишь забытьё, лишь полусон и нежелание даже пошевелиться…       Зазвонил ден-ден муши! Не глядя, недовольный скачком показателей Живодёр поднял трубку и холодно произнёс: — Да.       Я с трудом вдохнула через приоткрытый рот. Посеревший от тона голоса собеседник проблеял: — Живодёр-сама, вы не заняты? — Занят.       Повисла тишина. Живодёр, так и не оторвав взгляд от монитора, что-то печатал, не обращая ни малейшего внимания на то открывающую, то нерешительно закрывающую рот улитку. Наконец, сглотнувший собеседник с огромной надеждой в голосе поинтересовался: — Очень сильно заняты? — Да.       Ничего себе, какая я важная… Повернувшийся ко мне Живодёр, у которого вновь скакнули показатели, провёл двумя пальцами вдоль своих губ, имитируя молнию. Я, заинтриговавшись и внезапно ощутив силу в руках, повторила за ним и даже закрыла рот на «замок», выбросив ключ. Ухмыльнувшийся Живодёр вернулся обратно к мониторам и, приложив ко рту трубку, спросил у звонящего: — В чём дело?       Собеседник, недолго попыхтев, отчего даже улитка обливалась потом, начал что-то блеять о проблемах на чёрном рынке в Новом мире, о недостаче материала в виде внутренних органов, а дыре в бюджете Могильщика, одного из императоров Подполья, постепенно его голос набирал силу и становился всё уверенней. В один миг в словах даже скользнул укор, но их тут же оборвало краткое: — Почему меня это должно волновать?       Казалось, незнакомец с другого конца океана аж ошалел от такой постановки вопроса. Улитка бессмысленно лупала глазами, пока в явном шоке не спросила: — Ну, к-как же, Живодёр-сама… Вы!.. В-вы правая рука императора Подполья, как вас могут не интересовать его проблемы, связанные с вашей же блажью!..       Фраза оборвалась столь же внезапно, сколь и наполнилась эмоциями.       В повисшей тишине было слышно пиканье приборов, которое заглушилось мягким вопросом Живодёра: — Как тебя зовут?       Ответом ему была тишина. Бледная улитка была близка к улиточному инфаркту. — Мне повторить вопрос? — уточнил Живодёр, не отрывая взгляда от монитора, и на сей раз услышал жалобное: — А зачем вам это знать? — Ну, как зачем? — прозвучало искреннее. — Чтобы знать, какое имя записывать в некролог.       Икота бедной улитки утихла вслед за миролюбивым: — Шу-чу.       Впрочем, облегчение незнакомца сменилось скупой мужской слезой на следующей же фразе: — Я не пишу некрологов.       На сей раз молчание был вынужден прервать сам Живодёр, который, тяжко вздохнув и, потерев переносицу, придержал голову пальцами. — У людей есть два качества, которые я высоко ценю: чувство вкуса и чувство юмора. Это ведь не слишком много, так почему даже этим критериям не могут соответствовать мои же подчинённые? — Шуточки у вас, господин Живодёр… — пробубнила едва слышно улитка, но была оборвана категоричным: — Передай старику, что меня совершенно не волнуют его финансовые потери, равно, как и возвращение в Новый Мир. Я занят и освобожусь не раньше, чем через год-два. — Да как же я ему это передам?! — не выдержал несчастный связист, которому выпала горькая доля буферной зоны между двумя большими шишками, одна из которых ещё и издевалась: — Точно так же, как передал мне. Словами. — Так вы-то далеко, а он близко, — привёл бедолага логичный довод, услышав вместе с смешком уточнение: — Ты уверен, что это убедительный аргумент? — Уже не очень… — Значит, логические связи не нарушены, мозг здоров и при вскрытии заживо уйдёт за семьсот тысяч, — удовлетворённо улыбнулся Живодёр, заклацав по клавиатуре. — Ещё пара десятков таких же сообразительных молодых людей, как ты, и финансовая дыра закроется сама собой.       С той стороны повода послышался грохот падающего тела. Живодёр вздохнул и отметил на углу блокнота: — А вот нервы расшатанные, нужно будет сделать уценку.       Со стороны ден-ден муши снова послышался треск: видимо на смену слабонервному связисту пришёл сменщик. Немного поёрзав, я с любопытством в полголоса поинтересовалась: — А зачем люди покупают на чёрном рынке мозг? Их свой не устраивает? — не выдержала я, чувствуя в теле удивительную силу, а в уме — ясность. Прикрыв трубку ладонью, Живодёр прошептал: — Ты не представляешь, сколько в мире идиотов, которым требуется его пересадка.       С этими словами он встал и, сменив висящий на капельнице опустевший мешочек новым, другого цвета, вернулся обратно за рабочий стол к болезненно яркому монитору. Ден-ден муши к тому моменту сменил облик и сейчас улитка обросла светлой львиной гривой, а вместо прорезей для глаз на появившейся полумаске мрачно мерцали звёзды. — Давно не слышал твоего голоса, Могильщик, — поприветствовал одного из императоров Подполья Живодёр, даже не удосужившись взять трубку в руки, а продолжая держать её на столе. — Завтра за тобой прибудет корабль. — Я оформлю возврат билета. — Прекрати ломаться, Жан, что тебе в этой луже вообще делать? — Нервы восстанавливать! — вполне искренне ответил Живодёр и, экспрессивно бросив мышку, чуть откатился от стола, впервые взглянул на ден-ден. Его наконец задели за живое. Впрочем, ненадолго и тон вновь стал смешливым: — В морях преступная жизнь напоминает возню в песочнице. Забавно наблюдать, как сосредоточенно пыхтящие детишки здесь вошкаются, обмениваются листиками, лепят куличики, стучат друг друга лопатками по голове, а ты сидишь, смотришь на всё это дело и не знаешь, то ли поумиляться, то ли поиздеваться. — Прекращай маяться дурью, — пригрозил Могильщик. — Главнокомандующий на последнем издыхании, в Новый Мир уже отослали Аокидзи и Акаину, Сенгоку готовится принять пост адмирала Флота. Из морей уже отозвали весь Сайфер Пол и всех дозорных рангом выше коммодора.       Навострив уши, я изо всех сил старалась запомнить каждое словечко, но всё услышанное растворялось в уме, как капли крови в море. — Их не беспокоит безопасность в морях? — досадливо уточнил Живодёр, услышав: — Едва ли. Зато меня интересует будущее, которое ты с помощью своей Воли Наблюдения видишь на годы вперёд.       Откинувшись на спинку крутящегося стула, Живодёр окончательно перестал пытаться делать два дела одновременно и, взяв в руку трубку, на выдохе произнёс: — Я и так могу тебе сказать, что случится в будущем. Зачем я тебе лично?       По нечитаемой маске понять реакцию Императора подполья было невозможно, но уверенный голос продолжил говорить так, точно не слышал ответной реплики: — Затем, чтобы ты месяц был на Мариджоа, там встретился с Конгом, у него уже есть твоё портфолио. Титул шичибукая получишь на следующий же день. Его не вручают по ден-ден муши.       Лицо Жан-сана скривилось так, точно его накормили тачкой незрелых лимонов, а не сообщили не о том, что его кандидатуру вынесли на принятие одного из самых высоких в мире постов.       Запрокинув голову, он тут же со стоном уронил её в ладони и спросил: — Ты сейчас издеваешься? Почему именно я? У меня нет ни малейшего желания тратить время на Маринфорд, — и с тоской глядя на куда более привлекательные данные на мониторе, слушал: — Твоё имя там знают со времён твоей учёбы и практики в Научно-исследовательском Институте. И, если бы ты по своему самодурству не разругался с Вегапанком, то сейчас бы уже занял освободившееся место руководителя отдела генетики.       Жан-сан предпочёл проигнорировать упрёки в свой адрес и равнодушно слушал продолжение чужого пламенного монолога: — Выбирайся из моря и живо! В Рай сейчас ломанётся поток пиратов, это я тебе и без Воли Наблюдения скажу, уже готовят заслон, контр- и вице-адмиралы расставлены на каждом первом острове из семи путей. Тебе нужно уходить сейчас или застрянешь в Норд Блю минимум лет на пять. — Подобное беспокойство излишне, — крутился Жан-сан туда-сюда на стуле. — Из Норд Блю спокойно можно попасть в Новый мир сквозь Калм Белт, минуя Реверс Маунтейн и Мариджоа. — Очень мне интересно знать, каким образом ты планируешь это осуществить, — засочилась ядовитым сарказмом улитка. — Напомню, что твоя Воля Наблюдения, насколько бы она ни была развита, не подчинит себе морских королей, а Гретхен, единственная из Преступного Подполья способная ходить через Калм Белт без риска, гниёт в Импел Дауне. — Я бы поспорил с этим утверждением, — расплывчато ответил Живодёр.       Кажется, у императора Подполья начали сдавать нервы, но прежде, чем он отдал приказ своей правой руке, Мон-Сен Жан стремительно повернулся к дверному проёму. Насторожился!       И раздавил трубку связи в руке.       Вдали шелестел песок… Всё ближе и ближе со стороны коридора раздавались шаги. Горящий взор чёрных глаз сменился простым вопросом, обращённым мне за спину: — Чай, кофе? Или что покрепче? — гость-невидимка остановился у порога слева, а голос Живодёра с нотками любопытства и ехидства озвучил ещё один вариант: — Или предпочтёшь отказаться от столь щедрого предложения?       Ответ последовал не сразу. Я уже и забыла о пришедшем, начав погружаться в дрёму, когда практически над самой моей головой в густой медовой тишине тягуче разлился расслабленный, вибрирующий и басистый голос: — Чай, поскольку от твоих предложений невозможно отказаться. А если и получится, то в следующий раз пить придётся уже на том свете.       Незнакомый голос — глубокий и властный, от него ползли мурашки по позвоночнику, горела, точно посыпанная перцем, кожа.       На макушку опустилась тяжёлая ладонь. Тёплая, точно нагретая на южном солнце, с горчащим запахом сухой травы и пыли. Из-за привычно занывшей головы я всё никак не могла понять, что значит глухая фраза: — За что ты её так? Ведь не было необходимости, она и так едва живая.       И добродушный ответ с нотками стали: — Едва живая, но даже так жутко любопытная. Всё уши греет и думает, как перескажет услышанное своему отцу, а ты по своему опыту знаешь, как сильно я не люблю, когда от меня пытаются сбежать.       Песок угрожающе зашуршал, но низкий голос звучал спокойно. Даже равнодушно: — Прекрасно помню. Особенно в дождливую погоду.       И несмотря на общий светлый тон беседы, меня не покидало чувство, что я в террариуме.       Звон фарфора, шуршанье трав, плеск льющейся воды. Невинный вопрос: — Что привело? — Дела, дела, — с ноткой усталости ответил голос, владельца которого я всё никак не видела. — Давние обязательства, счета, долги и нигде не скрыться от расплаты. В том числе и перед благоверной.       Незаметно покинувшие моё тело иглы — все, кроме капельницы, — звон крышки чайничка и весёлый, псевдо-недоверчивый вопрос: — Прям уж нигде не скрыться. В тюрьме не пробовал?       Ответ был полон иронии, а треплющая меня по голове рука оказалась неожиданностью: — Чтобы ты понял, я спрятался от этой невозможной женщины на шестом уровне Импел Дауна, но она меня даже там достала. Любительница поиграть в прятки.       От грянувшего хохота я сжалась изнутри! Впервые слышала настолько громкий его смех: обычно Жан-сан лишь чуть улыбался. — Ты мне всегда нравился, — внезапно заявил он, столь же внезапно переходя на «ты». — В тебе удачно сочетается умение видеть грань, за которую опасно заходить, чувство юмора, тяга к знаниям и относительно здоровая нервная система. Сочетание качеств в нашем мире весьма редкое, должен признаться. — И что же тогда от меня отталкивало прежде? — То, что ты в рабстве своей гордыни ты становишься жалким, — прямо ответил Живодёр. — Ты способен добиться многого и даже удержать полученное, но ты постоянно уходишь к миражам фальшивых целей и пафосных мечтаний. — Что предлагаешь? — Ты знаешь ответ — чувствовать меру. Иначе есть риск захлебнуться в полученном потерять всё, чего уже добился. Впрочем, время, проведённое за решёткой, идёт тебе на пользу. Оттуда ты возвращаешься свежий и обновлённый. — Вы заставляете меня видеть в тюрьме не только место для пряток от жены, но и санаторий. Боюсь, как бы мне не пришлось там прописаться. — А что так?       Рядом шуршали пакеты, позвякивала капельница, в которой гость без разрешения менял раствор, непринуждённо продолжая говорить, не переходя на имена: — Да ничего особенного. На неё любимую объявили дикую охоту почти полторы тысячи преступников из Колизея с наградами от ста миллионов до восьмисот, все до единого тенрьюбито, свято уверенные в том, что она знает некий их Секрет, Дозор, СП-0 и трое смертельно обиженных йонко, — закончил перечислять мужчина и, видимо задев звякнувшую капельницу, как ни в чём не бывало поинтересовался: — Что там с чаем?       Заслушавшийся Живодёр как будто спохватился: — Как раз должен был завариться. — Прекрасно, наливай. Кста-ати, — тон резко изменился. — Ты ведь уже виделся с Кармен? Я помню по прошлому, что она помогла мне. — Я знаю, что она тебе помогла, знаю, что с ней, знаю, что она здесь, но не возьмусь её лечить, — перебил его на полуслове Живодёр, явно недовольный резкой сменой разговора. — Я не волшебник и не фруктовик, сам знаешь. Она должна быть при смерти, жить ей осталось буквально несколько месяцев, и тело не выдержит. К тому же за «спасибо» я не работаю даже для давних знакомых.       Копошение, точно искали что-то в карманах, я прислушалась в попытке понять что, но звуки заглушило чуть самодовольное: — Знаю. Но, может, такая плата пробудит в тебе талант к магии. Лови.       Глухой удар, шуршание бумаги. — Вау.       Звучало уважительно. Очень. Уважительно.       Следующий вопрос был полон искреннего восхищения: — Так тебе всё же удалось найти чертежи Плутона? Я поражён, — но в ответ прозвучал лишь невозмутимо заданный вопрос с чётким намёком: — Твоё решение?       Ответом долго было лишь шуршание и треск старой бумаги. Посмеивающийся гость явно предчувствовал ответ и был спокоен. Его голос звучал заметно ниже — почти что на одном со мной уровне — точно мужчина сел на корточки. Ощущение чужого внимательного взгляда на лице, прикосновение тёплой руки к моей замёрзшей щеке и тихое раздражённое цоканье. Отросшую чёлку, едва касаясь спутанных волос, опустили на горящие глаза, создавая слабенькую, но всё же тень. Он знает?       Треск марли почти над ухом. Ваты. В итоге Живодёр решил: — Знаешь, за такую цену можно и в магии попрактиковаться. — Поддерживаю.       Ловкие пальцы, едва касаясь моей кожи, закрепили в кровоточащих местах проколов бинты. Быстро, сноровисто, надёжно.       Вот только всё делалось одной рукой.       Кто это?       Моё лицо чуть дрогнуло, и я нерешительно вытянула руку в пустоту, чуть поджимая пальцы и не решаясь даже до конца распрямить локоть. Резко вставший в полный рост мужчина хрипло уточнил: — Она не спит?       Кто это? — Она не вспомнит ничего, так что не беспокойся. Для неё прошедшая здесь неделя ещё не начиналась даже.       Кто? Кто, кто, кто? Я, точно мне приказали не разговаривать с пришедшим, молчала. Мы молчали. Оба. И я безрезультатно водила рукой перед собой в звенящей пустоте робко и неуклюже, как в детстве, когда только училась жить без очков, на слух и кончиками пальцев, участками голой кожи ощущая смену ветра. Вслепую. И до сих пор в такие моменты ощущая себя невыносимо слабой и беззащитной. Лицо невольно плаксиво скривилось. Такая жалкая…       Тёплые, сухие пальцы аккуратно поймали мою начавшую подрагивать от подступающих слёз руку. Ком в горле удалось сглотнуть. Я заводила кончиками замёрзших пальцев по мужской правой руке. Послышался горький смешок.       Широкая ладонь. Очень ухоженная, пусть и донельзя сухая кожа. Ни свежих царапин, ни мозолей и ногти аккуратные. Приятно как. О своих руках владелец явно заботится и ими дорожит. А ещё с их помощью поддерживает высокий статус.       Начавшие проступать вены на внешней стороны кисти — мужчине уже явно было под сорок. Цепкие, ловкие пальцы, унизанные массивными перстнями с крупными камнями. Все.       Кроме безымянного.       Для обручального кольца его оставил пустовать, что ли? Хотя нет, оно здесь явно было: оба соседних поцарапаны с боков от частого трения между друг другом. И что это значит? Что он неверный благоверный? Женился, а затем стащил кольцо и завёл себе гарем на стороне, как вечно мечтал!..       Я замерла.       Ещё раз плавно прошлась по вывихнутому, да так толком и не вправленному суставу запястья. Я помнила его. Его и некоторые мелкие шрамы, и очень давние порезы. Стиль речи. И расслабленный, низкий голос, практически лишившийся южного акцента. Он стал намного басовитей, сильней и властней. — Крокодайл?.. — имя сорвалось с губ само. Неверяще и тихо-тихо.       Сердце заколотилось, резко, в грудине закололо, да ну, не может быть! Ну не его рука это, ну не совсем его, да и с чего бы, как?!       Дыхание сбилось, часто запищал датчик, заглушённый холодно отданным приказом: — Отойди. Ей сейчас нельзя нервничать, я только вчера отключил от сердца стимулятор.       В горячей голове кипела кровь, меня тошнило, сердце нещадно кололо при каждой попытке вздоха! Больно! Крокодайл попытался вырвать свою руку из моей ослабшей хватки, отстраниться, как и приказали, оставить меня одну, одну наедине с ним, нет!       Нет!!!       Мою трясущуюся заледеневшую ладонь крепко-крепко сжали, согревая, шепча и утешая: — Тише, куколка, ну ты чего… Тише, успокойся, всё скоро закончится, — терпение и равнодушие Крокодайла затрещали, в мрачном тоне проступил гнев, что выливался со словами: — Ты хоть представляешь, чем ей это в будущем аукнется? Или тебе поведать? Без проблем! — Не стоит, я догадываюсь, — легко ответил Живодёр, разливая журчащий чай по чашкам, а затем добавил: — Хочешь, удивлю? У неё и не должно быть будущего.       И полным энтузиазма голосом продолжил: — Игра сегодня должна была закончиться твоим проигрышем и её смертью, так суждено, таким я вижу будущее.       Скользящий шаг. Всё ближе. Ближе. Сжимающееся сердце готово было разорваться, из приоткрывшегося рта вырвался всхлип, с мокрой щеки аккуратно стёрли покатившиеся слёзы, точно в попытке успокоить. — Вернее, видел, — мурлыкнули почти над ухом. Я продолжала мёртвой хваткой держаться за руку Крокодайла, который большим пальцем поглаживал меня по коже, словно в попытке успокоить. — Но будущее изменилось на моих глазах. Вы двое возвели свою невероятную удачу в квадрат, сумели вернуться в прошлое и спасти самих себя. Да, вы нарушили правила и заплатите за это, но всё равно в нашей маленькой игре ты победишь. Ты нашёл Плутон — древнейшее оружие, что даже имя получило в честь бога Смерти. Немыслимо. Отсюда у меня вопрос… Тебе чай с сахаром или с лимоном?       Крокодайл молчал.       Молчал довольно долго, а затем, точно всё это время размышлял над сложным выбором, коротко ответил: — С лимоном. И, если можно, только сок, без дольки. — Как скажешь, — гостеприимно ответил Живодёр и, отойдя от нас, вернулся к приготовлению напитка.       Безумное чаепитие лишь только начиналось. Щёлканье клавиш, писк прибора, и в моих венах смешался с кровью новый раствор. Больное сердце начало выравнивать свой судорожный бег. Продолжившийся на повышенных тонах разговор и звон фарфора тонули в сумеречном бреду… Сквозь его паутину доносились бессмысленные слова: — Что это такое? На экранах? — Это? — удивлённо переспросил учёный и усмехнулся. — Скажем так, это то, ради чего Карменита мне и была нужна. Её ДНК и полный анализ физиологических данных. К сожалению, их добыча довольно неэтична и болезненна, поэтому она и в таком плачевном виде.       Услышав своё имя, я постаралась сосредоточиться, но это было бесполезно: я не понимала смысла разговора. Крокодайл, если это правда был он, понимал, хотя совсем недавно читал едва ли по складам. — Я уже понял, что тебя интересует генетика, но почему именно она? Почему именно Кармен?       В ответ раздалось чудное: — Как думаешь, что общего у природы и Революционной армии?       Скрипнувший зубами собеседник глубоко вздохнул, с сарказмом уточняя: — Тебе не кажется, что на сегодня достаточно пространных вопросов? — Это вполне нормальный вопрос с чётким ответом, — парировал Жан-сан и, последний раз щёлкнув мышкой, начал перечислять: — Существуют бесспорные факты: все люди живут обособленными группами на маленьких островах в огромном океане, все люди в мире разделены на расы, явственно отличающиеся друг от друга, и последнее — дети, рождённые от брака между родственниками, сильно болеют.       Я задремала на середине, но гость явно внимательно всё слушал и сделал замечание: — О последнем даже в глухих рыбацких деревнях известно уже очень давно, и Правительство ещё восемьсот лет назад выпустило Закон о гостевых браках, но он утратил силу сто лет назад.       Жан-сан, сделав глоток, уважительно отметил: — Читал старое законодательство? Или просто интересовался мировой историей? — И старое, и новое, а исторические справки мне ассистентка предоставляет, — и, не дав собеседнику вставить слово, решил форсировать события: — Что дальше? — А дальше вспомни, что изменилось в судоходстве сто лет назад?       Небрежный ответ: — Я корабел, что ли? — Ты образованный человек, и этого достаточно, — ровно отметил Жан-сан и спросил иначе: — Какая дата начала отсчёт прошлой эпохи? — Покорение Реверс Маунтейн, — прозвучало без запинки. — Первый выход из моря на Гранд Лайн, начало эры Единства и уход каботажа в прошлое. Если я, конечно, хорошо слушал Нико Робин и ничего не путаю. И что с того?       Данный ответ, который я знала и сама из учебников Наоки по судоходству, заставил снова немного сосредоточиться на скучном взрослом разговоре, но заумный ответ свёл весь интерес на нет: — Ты никак не хочешь увидеть картину целиком. Связать географию, историю, медицину и власть воедино. Прибрежное судоходство, когда люди плавали между двумя-тремя, а то и меньше, близлежащими островами, живя тесной общиной, где все были друг другу близкими родственниками, ушло в прошлое. А вместе с ним ушли и многие генетические болезни и обязанность женщин рожать от чужестранных мореходов, чтобы хоть так обеспечивать генетическое разнообразие в условиях практически полной изоляции. И оказалось, что обособленно сформировавшихся рас в мире огромное множество.       В ответ чуть подуставшее признание: — Хорошо, пункт про природу я в общих чертах понял. Но причём здесь Ревармия и Мариджоа? Небесные драконы мореходством никогда не занимались. — Вот именно, — сделал ударение Живодёр. — Для них уже восемьсот лет как характерно скрещивание в одной малочисленной группе. И благодаря Кармените моя гипотеза, касающаяся проблемы последствий близкородственного скрещивания среди Небесных драконов, полностью подтвердилась, став полноценной теорией.       И, явно добившись от собеседника всего, что хотел, прекратил игру и заклацал мышкой. Экран снова зажёгся. — Я размышлял так: восемьсот лет назад на Мариджоа переселилось девятнадцать семей, следовательно, их изначально было чуть меньше сотни. И учитывая то, что Святая земля до сих пор не переселена, у супружеских пар рождалось в среднем по двое детей, плюс некоторые оставались незамужними, где-то был один ребёнок, где-то трое-четверо, но это всё неважно. — Округляй до сотни, — предложил Крокодайл. — Не ошибёшься.       Отставив звякнувшую о блюдце чашку на стол, Живодёр продолжил: — Тогда сам считай, сто человек, три поколения. Старики, молодёжь и дети, а значит, доля тех, кто находился в детородном возрасте, всего лишь одна третья. Пусть даже будет сорок человек. В идеале — идеале, заметь — двадцать девушек и двадцать юношей, которые вот уже восемьсот лет женились только друг на друге. За эти годы все Небесные Драконы уже стали друг другу братьями и сёстрами в буквальном смысле, а вливаний свежей крови не было и не могло быть. Восемьсот лет… Небесные Драконы борются за чистоту крови и родословной.       И издевательски выплюнул: — За чистоту, которая кишит мутациями и патологиями, как труп — червями.       И в полной тишине сделал вывод: — Поэтому у природы и Революционной армии одно общее: они обе считают, что Небесные драконы должны исчезнуть с лица мира. И, поверь, это произойдёт на нашем веку.       Казалось, всё услышанное было явно не тем, на что рассчитывал Крокодайл. Он долго молчал, клацала мышка, тяжёлое дыхание сквозь зубы перебивалось шёпотом себе под нос. Наконец лишившийся цветов голос бессмысленно переспросил: — Хочешь сказать, что тенрьюбито и их потомки все поголовно болеют?       Живодёр равнодушно ответил: — Тенрьюбито не просто болеют. Они вырождаются, — и, явно осознавая причину обессилевшего состояния своего собеседника, добавил: — На Святой земле должно хватать женщин, не способных дать жизнеспособное потомство. Многие из них должны испытывать сложности с зачатием, с вынашиванием ребёнка, с родами. С выкидышами. Мертворождением.       Ответа не последовало. Только в воздухе разлилась терпкая горечь.       Я, не понимая смысла всего сказанного за это время, не понимая даже сути разговора, не способная поверить в свою смехотворную связь со Святой землёй, вновь зацепилась лишь за голос: — Но ведь Мариджоа не единственное место, где так долго практиковались чистокровные браки. Таких мест много, — прозвучали выцеженные слова. — Ну, разумеется, — подтвердил Живодёр. — Второе место занимает богатейший город-государство во всём мире, чьи жители едва ли не уподобились тенрьюбито. Город, чья белоснежная архитектура практически дублирует Святую землю, а в генах населения мутаций пусть и не больше, но зато они куда прицельней. Белый город!.. — Флеванс, — проронил резко помрачневший Крокодайл. — Он ещё?.. — Уже скоро. Уже знаешь причину, по которой Дозор не попытался спасти людей, даже детей? — В общих чертах, — позвучало небрежно, но в голосе слышалось напряжение, явно вызванное предыдущей темой разговора. — Я читал все двадцать семь томов дела «Свинцового геноцида», но медицинский аспект так и стался для меня загадкой. Там было что-то про психомоторное воздействие на мотонейроны, про то, что в целом любой свинец — мощнейший нейротоксин, который, накапливаясь в организме наносит непоправимый вред мозгу и нервной системе, в особенности детей, поскольку у них плохо развит гематоэнцефалический барьер и так далее и тому подобное, — невнятно пробубнил Крокодайл и поставил точку со словами: — Для меня это белый шум. — Да, это тоже есть, а что касается всех умных слов, там довольно просто. Обычный свинец приводит к недостатку поступающего кислорода в мозг, это в свою очередь к гибели нервных клеток головного мозга, его отёку, судорогам, коме, но янтарный свинец безопасен, — с улыбкой в голосе произнёс медик. — Так говорится в официальных данных, но я бы сказал иначе. Он изощрённей. Практически все его последствия влияют лишь на нервную систему и лишь при накоплении — на кровь, мышцы и кожу. Дети рождаются с обширными нарушениями нервной системы, а это прямой путь к психологическим расстройствам. Они патологически агрессивны, неконтролируемы, склонны к жестокости и изощрённому насилию. Всё молодое поколение Флеванса, что растёт сейчас, уже обладают социопатическими наклонностями, а представь, что будет, если они попадут в криминальную среду, к пиратам, грабителям, подпольщикам, и даже просто в крайне стрессовую ситуацию? Встреча с рождённым из подобного котла маньяком-социопатом, у которого вдобавок мутировала половина генов и непорядок с головой после пережитого, ничем хорошим не обернётся. — А дальше я слушать не хочу. — А что так? — Что? — внезапно повысился тон голоса. Только-только начав погружаться в дремоту, я от его пробирающего звучания внутренне вздрогнула. — Да ничего. Просто с каждым твоим новым словом снова встречаться с тем самым пресловутым маньяком-социопатом с букетом психологических расстройств, цветущих буйным цветом, мне хочется всё меньше. Давай вернёмся к Мариджоа с их кровосмешением. — Не к чему возвращаться, мы закончили. Моя гипотеза, касающаяся проблемы последствий близкородственного скрещивания среди Небесных драконов, полностью подтвердилась, став полноценной теорией. Уже сегодня тенрьюбито всерьёз используют рабынь как инкубаторы. Да частично это их очередная извращённая забава, помноженная на нежелание небесных дракониц портить фигуру, но на Святой земле должно хватать тенрьюбито, не способных дать жизнеспособное потомство. Дофламинго и так передал Кармените со своими генами богатое наследство, но скрестись он с женщиной с Мариджоа, она уже наверняка была бы бесплодна. Но… Как вы назвали свою дочь, я так и не знаю до сих пор.       Дочь?.. Назвали дочь?       Уже позабыв, что говорилось дольше секунды назад, я пыталась сосредоточиться на этой мысли, но она ускользнула.       Крокодайл вновь заговорил о ком-то непонятном и в голосе его больше не было и тени эмоций. Лишь сухой песок скользил над мёртвыми барханами: — Мы не стали давать ей имя. Её жизнь, будучи тем, что нас объединяет — это расплата за собственные жизни. Раз уж тебе суждено воспитать нашего ребёнка, то и право выбора имени остаётся за тобой. — Какая большая честь! — искренне воскликнул Живодёр и, задумавшись, решил: — Что ж… Ваша встреча была предопределена судьбой. Ведь вашу связь, вашу близость было невозможно предсказать, но в них есть нерушимая закономерность, а потому… Ананке, — негромко прозвучало в торжественной тишине незнакомое слово, странное имя. — Сама «Предопределённость». Сама «Судьба».

***

      Раздался хрупкий звон чайной пары: чашка громко ударилась о дно блюдца. Через силу открыв горящие глаза, я по привычке потёрла их, убирая отросшую чёлку, и посмотрела на опустевший пакет капельницы и сощурилась. Глю-ю-ю… Глюкоза? Внизу мелкими буковками шли другие компоненты, но их я разобрать не могла и повернула гудящую от пересыпа голову в сторону работающего компьютера и сидящей за ним фигуры. Серебристо-синий свет мониторов падал на рельефный профиль сосредоточенного лица, отражался яркими прямоугольниками в бегающих по строчкам глазах.       В вазе рядом стояли чуть подвянувшие ликорисы.       Я пересела удобней: трубки и иголки больше не мешали, проколотые места были перебинтованы, пока я спала. Датчик запищал, и пальцы, порхающие над клавишами, замерли. Повернувшись ко мне корпусом, Жан-сан легко улыбнулся и как ни в чём не бывало произнёс: — Доброе утро. Выспалась?       Я нерешительно кивнула. — Умница. А я как раз заканчиваю с тобой работать, — непринуждённо ответил мой мучитель и, окинув моё сонное лицо внимательным взглядом, удовлетворённо кивнул, чтобы вернуться к компьютеру.       Я продолжала сидеть, чуть болтая затёкшими ногами. Что ещё делать и как реагировать на незамысловатые и невероятно естественные фразы Живодёра, я не знала. Его слова не сочетались с действиями, улыбка — с болью и помутневшей памятью. От контраста я впадала в ступор. Порой мне казалось, что я просто сижу дома, а заботливый старший братик спрашивает, как я, что делала и чем хочу заняться, что буду на обед. А я, даже помня, как час назад он с той же лёгкой улыбкой и горящим от нездорового любопытства взглядом направил ослепительную лампу мне прямо на глаза, не могла винить его. Не могла ненавидеть. Не могла ничего.       На экране тем временем вспыхнуло сто процентов. Сохранённый файл автоматически свернулся. Потянувшийся к кнопке выключения на процессоре, Жан-сан нажал на неё, экран засветился ярко-голубым. Гудение стихло. С кряхтением он встал из-за стола и потянулся аж до хруста, жмурясь от удовольствия, когда мой нос уловил запах ванили. Прелый и сладкий. — Что это?       Расслабившийся и выдохнувший Жан-сан пошевелил плечами, разминая их и ответил: — Сегодня ночью расцветает Царица ночи.       Надев висящий на спинке стула пиджак, подошёл ко мне, опустился на корточки и вытащил иглу капельницы, ловко перебинтовав почерневший от разлитой крови сгиб локтя, где от частых уколов было не видно вен. Вновь поднявшись на ноги, он предложил: — Пойдём, покажу тебе её. Твой герой уже близко, так что воспользуемся его отсутствием и тем, что тебе, пока я был занят чаем, сменили раствор в капельнице. Вставай.       Послушно сползя с кресла, я встала на пол ногами в одних носках и быстренько надела стоящие рядом едва не разваливающиеся сапоги, которые носила всю зиму. Жан-сан уже стоял в дверном проёме и терпеливо ждал меня, перекатываясь с пяток на носки и держа руки в карманах.       Помещений в доме, где мы находились, было всего три. Лаборатория, которую я помнила лучше всего, дальше шла приоткрытая дверь, за которой виднелся край моей заправленной постели, а следом комната для отдыха. Дверь толкнули вовнутрь. — Заходи.       Из маленьких окон под самым потолком лился лунный свет. Напротив небольшой тахты, где лежали подушка и измятый плед, находилась стена, сплошь заросшая ползучими стеблями кактуса, на одном из которых набухал узкий белоснежный бутон.       Вставший в проёме Жан-сан прислонился плечом к косяку и, скрестив ноги, с непередаваемым удовольствием на одухотворённом лице смотрел на бутон, на котором медленно-медленно, но различимо взгляду раскрывались узкие острые лепестки огненного цвета. Я, ступая по мягкому ковру, подошла вплотную к растению и уверенно произнесла: — Я видела его в той книжке. Но там его называли луноцвет. — Так даже правильней, но мне второе название больше нравится, ведь Царица ночи цветёт единственную ночь в году, правя бал.       Одним плавным движением отодвинувшись от косяка, Жан-сан подошёл ко мне, глядя на диковинный цветок, меж раскалённых до золотистой рыжины игл которого показывались хрупкие снежно-белые лепестки. Проведя подушечками пальцев по бутону, вполголоса продолжил: — Всю свою недолгую жизнь она проводит в полумраке, распускается стремительно, прямо на глазах. Приковывает взгляды всех, кто её видит, ослепительно пылает снежной белизной в лунных лучах, точно впитывая их, окрашивает полупрозрачные лепестки сиянием ночного светила. Многие тянутся к ней, совершенно забывая о том, что колючие шипы у Царицы ночи вовсе не для красоты.       По уютной комнате плыл прело-сладкий аромат ванили. Насыщенный, резкий, яркий! Разворачивающиеся один за другим ряды хрупких лепестков не позволяли отвести глаз, становясь всё пышней и краше. Полупрозрачные, лунно-голубые, они едва заметно отливали нежно-розовыми полутонами. Точно замёрзшая кровь под очень тонким льдом. Вживую он ещё прекрасней, чем на картинке. — Когда цветок полностью раскрывается, он становится похож на шедевр небесного ювелира, — раздался в тиши вкрадчивый шёпот. — Ночное создание из лунного камня, окружённое золотистым ореолом. — Ночная Царица мало живёт, — тихо ответила я, отводя глаза от роскошного соцветия, напоенного мёртвым лунным светом. — Зато ярко.       Повернувшись ко мне лицом, Живодёр, чуть качнув головой, спросил-подтвердил: — Разве ты не об этом мечтала?       Я не ответила.       Мечтала?       Мечтала? Сейчас я мечтала лишь о том, чтобы очнуться, чтобы тело вновь мне начало подчиняться, чтобы я смогла убежать, убежать отсюда со всех ног, не оглядываясь!!! Мечтала остаться здесь навечно, в тихом забытье, в полусне, рядом с человеком, что понимал меня без слов, чтобы никогда, никогда в жизни не видеть его и смотреть, смотреть, не отрываясь, не видеть змеящихся татуировок и разглядывать их вечно, никогда не чувствовать этого запаха крови, запаха стали и смерти, и унести его с собой в могилу! Никогда! Никогда не позволить ледяным окоченевшим рукам ко мне прикоснуться!!! Никогда самой не прикасаться к ним, молить на коленях о том, чтобы они задержались на коже на мгновение дольше, мягко, точно струящийся шёлк, ласково, когда ток прошивает тело и из горла вырывается вопль, а тело выгибается до хруста в позвоночнике!!! До почти нестерпимой боли на грани удовольствия и смерти…       А Жан-сан смотрел мне в глаза. Ну, конечно. Он всё видит, все знает. И сейчас, окинув меня задумчивым взглядом, он задумчиво произнёс: — Ночная царица мало цветёт, но долго растёт. С уродливыми живучими стеблями, неприхотливая, колючая и вся перекрученная, без своих дивных бутонов никому не нужная, она способна выживать в наихудших условиях в совершенной безвестности. Так проходят долгие дни, целые годы, пока не отыщется тот, кто даст ей столь необходимый уют — и тогда, возможно, когда-нибудь вновь она даст прекрасный бутон.       Больше он не сказал ничего, а лишь махнул, подзывая к себе…       Не меня.       Из меня ему навстречу шагнула девушка — ночное создание из лунного камня, окружённое золотистым ореолом.       Отпустив пышный сияюще-белый цветок, Жан-сан опустился на диван, а у его ног прямо на пол села живая Царица ночи. Села, склонила голову своему палачу на колени, прямо под его руки, под острый, наточенный скальпель. Алый подол растёкся по полу лужей крови, длинные золотые волосы вымокли в ней и покрылись алыми капельками ярких камушков. Чуть трепетали белые пёрышки шубы.       Рядом встала плетёная корзинка, над кромкой которой мелькнула крошечная ручка с растопыренными малюсенькими пальчиками.       Живодёр жадно смотрел в корзинку и улыбался. Ласково гладил Царицу ночи по золотым лепесткам-волосам, проронил холодным и гладким, точно шёлковая удавка, голосом: — Отдохни. Ты слишком устала.       Царица ночи молча, слабо кивнула, ловила неспешную, мягкую ласку. Крепко держалась свинцово-бледными пальцами за край детской корзинки. И долго, долго следила за полной луною в окне, чей свет серебрил полностью распустившийся на стене луноцвет и постепенно сменялся болезненно алой зарёй. Лепестки один за другим никли, и стало так горько!..       На пол упал увядший цветок. Дыхание смолкло.       Глаза в глаза — больше ничего во всём мире. Чёрные, с застывающей лавой внутри, что подсвечивала зрачки алым; произнесённое тихо, с лёгкой улыбкой: — Твоё цветение уже началось, Царица ночи.       Я моргнула.       Вздрогнув, закрутила головой, огляделась вокруг!       В комнате, озарённой рассветным солнцем, больше никого не было.