Сложные дети

      Глухие шаги эхом отдавались от голых стен. Тающий с сапог снег оставлял позади мокрые следы. Обойдя комнату, заставленную медицинскими принадлежностями и техникой неизвестного ему назначения, Крокодайл, аккуратно ступая по полу, переплетения проводов на котором напоминали брачные клубки змей, вышел. Мельком заглянул в небольшую спаленку рядом и лишь в последнем помещении нашёл Кармен.       Та неподвижно сидела на тахте, слепо пялясь на стену, сплошь увитую ночной царицей, и выглядела ещё хуже, чем он помнил. Бледная до голубизны, с лиловыми кругами вокруг впавших воспалённых глаз, вся в бинтах на своих мощах. Он и то приличней выглядит.       Опустив шарф с лица и сделав глоток воды из бурдюка, Крокодайл гулко постучал костяшками об косяк, привлекая внимание приятельницы. Та, вздрогнув от постороннего звука, механически повернула голову в его сторону. Взгляд круглых глаз был застывший, неподвижный, как у совы, пойманной днём. Снова под наркотой? — Тук-тук-тук. Чего сидим, кого ждём? — спросил он, разгоняя тишину. — Игра в прятки окончена. Я тебя нашёл. И учти, больше ведущим в твоих прятках на выживание не буду, лучше сам спрячусь.       Моргнувшая Кармен посмотрела на него куда как более осмысленным взглядом, но, оглядев его припорошённую снегом шубу, сапоги, облепленные весенней грязью, и походный рюкзак за плечами, промолчала и только втянула голову в плечи.       Ну, и что это значит?       Устав стоять в проёме и ждать хоть какой-либо реакции, Крокодайл зашёл внутрь полупустого помещения в поисках полезных или просто интересных вещей, параллельно уточняя: — Есть что с собой брать, или за неделю ещё не успела обжиться? — Нет, нету… — ответила Кармен и, нервно пригладив спутавшиеся, точно пакля, волосы, выдала: — Спасибо, что спас, и за тогда спасибо огромное, но я теперь сама справлюсь. Одна дойду. — Дура, — бескомпромиссно заключил он, даже не придавая значения словам обколотой девчонки. — Куда ты собралась одна идти? На тот свет? Туда — да, туда я с тобой даже за компанию не отправлюсь.       Ответа, разумеется, не последовало. Крокодайл придвинул столик к стене и, взгромоздившись на него, нараспашку открыл затрещавшее окно, впустил в душную до невозможности дышать комнату хоть какой-то свежий воздух. Так лучше.       Кармен молчала. Не торопя её, Крокодайл взял в руки лежащие на кофейном столике книги и, пробежав по названиям взглядом, сразу понял, что дело это бессмысленное, положил их на место.       Кармен продолжала молчать. Тяжело вздохнув и посмотрев на понурившуюся приятельницу, парень чисто теоретически попытался прикинуть, насколько её неадекватное желание выполнимо.       Без тёплой одежды, без карты и компаса, истощённая, эта разбитая куколка, с которой поиграли и выбросили, полувслепую хочет пройти через незнакомый лес по колено в снегу и ранней весенней грязи. Привыкшая к вечному лету Сабаоди и щедрой южной земле, полной диких плодов, она, быть может, и найдёт подножный корм, растопит чадящий костёр из мокрых веток и рано или поздно выйдет в ближайший город, сворует ден-ден муши, убив первого же его владельца. И наконец выйдет на связь со своим отцом, чтобы вернуться в семью.       И, несмотря на то, насколько безумно и самоубийственно это звучало, Крокодайл был уверен, что Кармен сможет претворить своё желание в жизнь.       Она упрямая, она справится.       Выживет.       Вопрос лишь в ресурсах.       В каком состоянии она будет после всего этого, на сколько лет сократится срок её жизни, и как сильно подорвётся и так шаткое здоровье?       Бледная, высохшая до состояния скелета Кармен сидела, кусая полопавшиеся чёрно-бурые губы, со смесью животного недоверия и безумной надежды смотрела на него огромными впалыми глазищами. Крокодайл невольно отвёл взгляд.       Быть может, и правда уйти сейчас, пока не поздно?       Одному.       Вернуться к прежней жизни, где на его шее не висели камнем лишние привязанности, которые только тормозили и мешались. Лишний шум, гам, лишние обязанности перед другими — всё то, что он так не любил и от чего настойчиво пытался навсегда отделаться.       Уйти, пока хрупкую завязь их связи ещё можно разорвать почти безболезненно.       Забыть эту проклятую северную зиму, будто бы её и не было, забыть оставленную позади слепую девочку, что до последнего цеплялась за жизнь, забыть, что без их дневных шуток и ночных разговоров по душам, он сошёл бы с ума и глубоко внутри надломился бы. — Ты спас меня на корабле Дьюка, помог сейчас, — внезапно побормотал тихий голос так, что слов было почти не разобрать. — Я не хочу быть у тебя в ещё большем долгу. Ни у кого нельзя быть в долгу. Даже у близких. — Почему?       Кармен зыркнула на него как на идиота. О, это она умела делать! Сделав ещё один глоток из бурдюка, с которым он после длительного обезвоживания не расставался, Крокодайл прикрыл окно и спокойно переспросил: — Ну? Есть вразумительный ответ?       Упрямая девчонка отвернулась и, вцепившись пальцами в клетчатый плед, пробубнила: — Я не знаю, что ты потребуешь в плату. А чем больше долг, тем бóльшим за него придётся расплачиваться. Я дважды задолжала тебе собственную жизнь. Сам считай. Ты до сих пор болен. Я тебе и так слишком много должна, а в дороге днём без очков буду обузой. Денег у меня нет, вещей нет, еды нет, у тебя там вряд ли большие запасы.       Крокодайла покоробило. Он не настолько часто предлагал людям помощь, а тех, кому был готов её оказать пусть и не с превеликим удовольствием, но не утруждая и не заставляя себя, были считанные единицы. И ладно бы ему — взрослому парню, мужчине — об этом говорил такой же взрослый, или хотя бы здоровый, или хотя бы вменяемый человек, но нет! Сейчас восьмилетняя пигалица, которую сдует ветром, обвиняла Крокодайла в том, что он не сможет достойно позаботиться о ней.       Нахмурившись, он бросил в ответ: — Всё это не твоя забота. Пока не сдам тебя на руки отцу, всем, чем потребуется, я тебя обеспечу.       В ответ со всхлипом прилетело хлёсткое: — Я не содержанка, чтобы меня обеспечивать! — и столько омерзения, смешанного со стыдом, в словах. Едва сдерживаясь, Кармен выкрикивала: — Я не могу так, не могу, а ты никак не понимаешь! Меня воспитывали так, что всего нужно добиваться самой, ни от кого не зависеть и рассчитывать только на себя! — А меня воспитывали так, что я не могу позволить тебе упахиваться из-за себя! — Да почему?! — Потому что ты ребёнок, Кармен, вот почему! — взорвался он. — Это не потому что я тебе не доверяю, делаю из тебя содержанку или что ты там себе ещё напридумывала, не знаю, это потому что ты чёртов восьмилетний ребёнок, а я не псих, чтобы требовать с тебя, насколько бы ты ни была самостоятельной, чего-то больше, чем то на что ты реально способна! — Но я способна выжить сама!.. — Всё, тихо!       Кармен умолкла. — Я знаю это, — терпеливо начал Крокодайл. — Я помню. А теперь ты, будь так добра, вспомни, сколько ты выхаживала меня, пока я лежал в горячке? — грубо спросил он и, не дожидаясь, сам ответил: — Долго. Почти всю зиму. И, поверь, мне вот сейчас ничуть не легче всё это вспоминать и осознавать, что ты, вместо крайне милых смен холодных компрессов на моём лбу и поправления одеяла, отдавала мне практически всю свою еду и воду, кормила с ложечки, перебинтовывала гниющую культю и вытирала рвоту. Мне прям есть что вспомнить и чем гордиться! — Это другое! — Да, это ещё хуже! — рявкнул он и воздел руки. — Это же моя мечта: три месяца больным висеть ярмом на шее незнакомого ребёнка! Который сам болел к тому же! И который теперь считает, что я в ответ даже не предложу ему помощь, когда реально! Могу! Помочь!       И резко замолчал. В комнате повисла тишина.       Тяжело вздохнув, Крокодайл упал на тахту рядом со сбитой с толку Кармен, которая таки довела его до криков и трясучки, и устало откинулся на спинку.       Было бы с чего так орать ещё, да нервы совсем ни к чёрту стали, шёл сюда, ориентируясь на координаты с карты Дамы Сердца, чего только не передумал. Пришёл, понадеялся уже, раз Живодёра нет, возьмёт Кармен под мышку и свалит куда подальше, забыв всё произошедшее, но нет!       Без сложностей мы ни-ку-да.       Так и не дождавшись хоть каких-либо слов от подруги по злоключениям, которая непривычно только нагнетала атмосферу, Крокодайл сделал ещё пару глотков и, полюбовавшись хрупкими, но колючими стеблями ночной царицы, которые многим не пойми почему виделись уродливыми, повернулся к Кармен. Та после его крика выглядела совершенно убитой. Дьявол. Хорош из него взрослый — только напугать ребёнка и сподобился.       Опустившись напротив Кармен на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне, Крокодайл взял в свою тёплую руку её ледяные сцепленные в замок ручонки, и в интуитивной попытке успокоить погладил большим пальцем. Зрачки напротив на миг расширились, дыханье сбилось, но через пару секунд Кармен неожиданно расслабилась и посмотрела на него уже куда более вменяемым взглядом. Значительно тише и миролюбивей, чем говорил прежде, Крокодайл предложил логичный выход, который, по идее, должен был устроить их обоих: — Куколка, ты главное не нервничай так. Давай просто сделаем так: ты мне засчитываешь мою спасательную миссию на корабле и здесь в счёт долга, когда ты меня выхаживала, и, соответственно, наоборот. Как результат, мы друг другу ничего не должны и дальше будем просто сотрудничать: я помогаю тебе встретиться с отцом, ты помогаешь мне найти хорошего врача, который окончательно поставит меня на ноги. По рукам? — заиграл он бровями и многообещающе посмотрел на всерьёз задумавшуюся его предложению Кармен.       Нахмурив светлые брови и заболтав ногами, она наконец перестала дичиться и даже сама ухватилась за его здоровую руку повыше в попытке согреть свои ледяные культяпки. Он не торопил, но, когда от сидения на корточках начали затекать ноги, пересел рядом на диван, чтобы откинуться и позволить себе ненадолго расслабиться на мягком диване. А если бы здесь ещё кровать была… Нормальная, а не та, детская, в соседней комнате. Кармен продолжал хвататься за его руку, в один момент нервозно пошевелив его большим пальцем — Крокодайл покорно погладил её, и это дитё успокоилось.       В долгу, в долгу… Так, значит, именно поэтому Кармен всё предпочитала делать в одиночку, а если и просила поддержки — нет, не помощи, — именно поддержки, всегда сама активно участвовала в происходящем. Он ведь так ни разу и не задумался об этом, сбрасывая всё на то, что слепая хочет спастись в одиночку из некого принципа. А от такого вечного «ты мне — я тебе» и с ума сойти недолго. Вести подсчёт, кому и сколько ты должен и кто должен тебе. Не дать больше, не позволить расплатиться меньшим. Как там Живодёр говорил? Мироздание не терпит несправедливости? Вот Кармен явно живёт по одному с ним принципу.       Глядя на лохматую макушку сверху вниз, Крокодайл вполголоса произнёс: — Ты же понимаешь, что одна просто не выживешь. — Выживу. Всегда выживала. В море самому грести надо, — отрывисто бросала Кармен, упрямо глядя в пол. — Иначе утонешь или на всю оставшуюся жизнь в долговом рабстве окажешься, а я уже и так в нём. — В смысле? — не понял он, но куколка лишь буркнула себе под нос: — Не важно. Забудь.       Крокодайл пожал плечами, не став допытываться: захочет — сама расскажет. Хотя… Она, кажется, что-то такое уже говорила, когда в бреду была, или нет, или ему показалось? — С одной рукой ты только на одном месте по кругу крутиться будешь, — напомнил он Кармен о её больной руке, невольно поглядывая на собственную культю, которая после принятия львиной доли обезболивающего пока что не напоминала о себе.       Кармен, уловив его мысль, обличительно мотнула подбородком в сторону пустующего рукава: — У тебя, между прочим, та же проблема. Как выгребать собираешься, да ещё и со мной на буксире? — У тебя левая рука, а меня — правая, — лаконично ответил Крокодайл, ловя взгляд удивлённой напарницы.       Придвинув к себе дорожную сумку, вынул из неё длинный толстый свитер, шарф и шапку и, просто бросив их Кармен на ноги, закончил: — Тебе одно весло, мне — другое. Выгребем. Если не потонем.       В ответ прозвучал фырк. — Да ты оптимист. А как же принцип «всё, что нас не убивает, делает сильнее»?       Крокодайл, на своём опыте прочувствовавший, что жизнь работает не так, парировал: — Я реалист, куколка, поэтому скажу иначе. Всё, что нас не убивает, делает нас инвалидами.       Лёд треснул. Кармен, уронив лицо в ладони, нервно рассмеялась, мотая головой и срываясь на всхлипы и хихиканье, а затем взяла в руки свитер и, тут же запутавшись в рукавах и вороте, невнятно пробубнила из шерстяных недр: — Ты просто пессимист. — Я смотрю на мир трезвыми глазами. — На мир нельзя так смотреть, он для этого слишком уродливый, — пропустив голову сквозь высокий ворот свитера, вытащила Кармен из-под него сальные волосы. Именно поэтому я смотрю на мир сквозь розовые очки! А сейчас у меня нет розовых очков. Придётся идти с закрытыми глазами.       Чудная идея. Куколка, тем временем, рассуждала: — У нас в команде есть врач с Гранд Лайн. Он очень хороший травматолог и очень опытный, — выдохнув, она нахмурилась. — Доставай карту. Посмотрим, где здесь ближайшая территория отца, туда и потопаем. Где мы вообще?       Довольный тем, что разговор пошёл в нужное русло, Крокодайл коротко ответил: — На Гадесе. — О! — тут же оживилась Кармен. — Я помню Гадес, на его юго-западном побережье должен быть Нотис, его крышует отец. Дай, дай карту! — Брысь, — отпихнул он лезущую под самую руку голову. — До твоего Нотиса чёрт знает сколько идти. Ближайший город… — Нам нужно в Нотис, говорю! — Какая разница?       И снова этот неповторимый взгляд, заставляющий почувствовать всё своё скудоумие. Засопевшая Кармен, которой свежий воздух проветрил мозг, упрямо повторила: — Нам нужно, — ткнула его острым пальцем в бок. — В Нотис. Нотис крышует отец, там есть наши люди, мы сможем не привлекать к себе лишнее внимание, будем сидеть, как мышки, тихо-тихо, потому что смерть Дьюка наверняка уже обнаружили и теперь ищут виновников или свидетелей. К нам придут мафиози с большими пушками, поставят к стенке и бах-бах! — ёмко дала она понять, чем кончится дело. — Дождёмся моего отца в надёжном месте у проверенных людей. Так будет лучше!       Крокодайл, в ближайшие дни не желающий встречать мафиози с большими пушками, сдался: — Уговорила. Нотис так Нотис.       И, развернув на столе карту, закрепил сворачивающиеся углы книжками. Подскочившая куколка ойкнула и куда-то умчалась, запнувшись о порог и гулко врезавшись в пол носом и коленками. Тут же вскочила и продолжила свой бег. Качая головой, Крокодайл нашёл на карте этот Нотис и к возвращению напарницы подсчитал расстояние до него и время ходьбы. Выходило прилично.       Пока Кармен прятала в стоящем рядом рюкзаке потрёпанную книжонку с закладкой-ленточкой, он недовольно произнёс: — В нашем нынешнем состоянии мы доползём до твоего Нотиса через часов пятнадцать, то есть только к середине ночи. — А сколько до него? — Восемнадцать с половиной миль на север.       Сунувшая нос в карту девчонка, нашла взглядом масштабы, нашла город и отмеченную точку, где они находились, почти что сразу заявляя: — Ты неправильно считаешь.       Едва сдержавшись, Крокодайл сквозь зубы процедил: — Я правильно считаю.       Но тяжело дышащая после бега пигалица ткнула пальцем с обломавшимся ногтем на карту и, как-то странно отмерив масштаб, посчитала фалангами пальцев. — Вот. Чуть больше, чем шестнадцать миль.       Крокодайл пересчитал ещё раз, посверлил взглядом масштабные линейки и, успокоившись, пальцем опустил вниз гордо вздёрнутый нос девчонки, уточняя у неё: — Ты в чём расстояние меряешь? — В милях.       Он глубоко вздохнул. — В каких милях? — В морских, в каких ещё, — как будто не существует никакой другой системы измерения, кроме морских миль, пояснила девчонка, так что пришлось, глядя ей в наивные глаза, с расстановкой пояснять: — А я просто в милях. В обычных милях. В сухопутных. Мы же на суше?       Пару секунд Кармен бессмысленно моргала, а затем понятливо закивала, разъясняя: — А я просто обычными милями никогда не пользовалась, даже не смотрела никогда на них. Всё в морских мерила даже на суше, — и, погладив его по голове, с детской непосредственностью похвалила: — Тогда ты всё правильно посчитал, молодец. Можем идти. Только не на север, а на юг.       И, указав на нарисованный в нижнем углу карты неожиданно перевёрнутый вверх ногами компас, пояснила, в чём загвоздка: — Ты из Саут Блю, оно находится в южном полушарии, а мы сейчас в Норд Блю, оно — в северном.       Ответить было нечего. Счёт вышел 1:1.       Признав ничью, Крокодайл последний раз окинул карту взглядом, запоминая направление и ближайшие нужные точки и, свернув её, убрал в карман шубы. Надел заметно полегчавший за прошедшую неделю рюкзак, чьё нутро было заполнено вещами и продуктами с корабля Дьюка. Кармен за это время успела нацепить на себя взятые им заранее шапку, шарф и варежки, замоталась сверху пледом на манер платка. Свитер доставал ей до лодыжек, скрывая и лёгкие штаны, и кофту, в которых она ходила ещё с корабля. Больше тёплых вещей не было.       Окинув попутчицу критичным взглядом, Крокодайл в итоге махнул рукой и скомандовал: — Ну, погребли. — Погребли!       Заброшенный охотничий домик вскоре остался позади.       Под ногами чавкал рыхлый снег, так и норовя залезть в сапоги, прилипал пластами к подошвам, а сугробы, несмотря на то, что в лесу снег вроде как должен сходить в последнюю очередь, уже превратились в желтовато-белую кашу.       Выбилась из сил Кармен, что было ожидаемо, довольно быстро. Сначала тяжело задышала, но молчала, потом занервничала, а к исходу третьего часа началось то самое: — У меня устали но-о-ожки! — жалобно ныла она, невыносимо напоминая Крокодайлу всех его младших сестёр разом. — Понеси меня! — И не напрашивайся даже, я тебе не ездовой верблюд, — отрезал он, пресекая любые попытки сесть ему на шею ещё больше.       И так достаточно того, что он все вещи на своём горбу несёт.       Ненадолго Кармен стихла. Выбирая и протаривая дорогу меж кряжистых корней сосен и тающего снега, Крокодайл старался идти так, чтобы можно было не сломать ноги ни ему самому, ни попутчице. И вокруг только снег и скалы, снег и скалы, поросшие под тем же снегом белым мхом. Хорошо хоть, что подлеска почти нет. Только редкие ели да голые стволы сосен. Над их вечнозелёными вершинами, тянущимися к небу, шумел ветер, вдалеке раздавался птичий крик. В слякотных проталинах местами лежала хвоя и некогда жёлтые листья редких берёз, за зиму истлевшие и почерневшие.       Ухватившись голой рукой за тонкий ствол, Крокодайл ненадолго замер, переводя дыхание. Чешуйчатый ствол сосны был покрыт мелкими капельками холодной воды, что текли по пальцам, капали с запястья, и он до сих пор не мог поверить в то, что он свободен, что это всё взаправду.       Неужели всё действительно закончилось?       Вдыхал полной грудью, пока не начинало стрелять под рёбра, вдыхал сырой промозглый лесной воздух так, что кружилась голова, темнело в глазах…       Снизу раздался недовольный бубнёж: — Мы ходим кругами!       Твёрдо уверенная в своих словах, щурящаяся Кармен указала на одну сосну из сотен точно таких же сосен, неизвестно как её вообще видя, а затем обличительно тыкнула Крокодайлу в нос: — Мы здесь уже проходили. Да-да, проходили, я помню!       Тот уверенно произнёс: — Мы здесь не проходили, я прекрасно умею ориентироваться на местности. В том числе незнакомой.       Раздвинув колючие ветви елового подлеска, с которых за шиворот посыпался влажный снег, спрыгнул в каменистый овраг, где лежали ещё совсем по-зимнему пушистые сугробы, и задрал голову к неуверенно стоящей на краю девчонке. Та спускалась бочком, тормозя рёбрами ног, так и норовя сорваться на бег. Руки неуклюже цеплялись за трещащие ветки, за иглы, хлеставшие по лицу с крепко зажмуренными глазами, на которые падали косые солнечные лучи. Об этом-то Крокодайл как раз и не подумал. Хмуро бросил: — Спускайся медленней, ноги не переломай. Тащить тебя на загривке вместе с рюкзаком я не собираюсь.       Сбежавшая в самом конце девчонка с трудом затормозила и, глядя, как он разминает затёкшие плечи, заботливо спросила: — Тебе очень тяжело? — и, поправив торчащие из-под шапки уши, предложила невероятно умный выход: — Давай я понесу рюкзак, а ты понесёшь меня! — Это ты здорово придумала, — не скрывая льющегося сарказма, ответил Крокодайл, но претворять задумку в жизнь не стал и, лишь сверившись с компасом, двинулся дальше.       Ещё час они шли молча. Обезболивающее кончалось, и больную руку грызло, жгло да покалывало прямо до ключицы, так что он ещё оставался в трезвом сознании, но при этом не мог забыть о культе ни на миг. Тишину разбавлял лишь скрип шагов, шелест падающих с далёких вершин деревьев пластов влажного снега, что оставлял в пушистых сугробах провалы, крики незнакомых птиц, чёрными стаями кружащихся в бледно-голубом небе, его собственный кашель и тихие вскрики Кармен, когда она вслепую напарывалась на очередную ветку.       Едва идущая по проторенной им дорожке, она начала буквально волочить за собой ноги и задыхаться. Прислушиваясь к звукам леса, Крокодайл пытался уловить самый нужный, но его опередили: — Река, там река! — подпрыгивая на месте и указывая пальцем в нужную сторону, затормонила нездорово раскрасневшаяся на холоде девчонка.       Молча кивнув, Крокодайл направился в нужную сторону, слыша, как с каждой секундой крепчает приглушённый звук воды, превращаясь в бурный поток. Видя за ближайшими деревьями сноп солнечного света, он убрал голые ветки в сторону и почти вывалился на поляну, рядом с которой шумела река.       Плывущие по ней матово-жёлтые льдины трещали, врезались в ещё не успевшие двинуться массивы льда и снега, образуя заторы и с грохотом прокладывая себе путь к морю. Сиял снег и мерцала вода; солнце слепило глаза даже Крокодайлу, заставляя щуриться и прикладывать руку козырьком. Свежий воздух обдувал лицо, колючками впивался в больное горло.       Сбросив рюкзак с плеч на пушистый прибрежный снег, он скомандовал: — Привал.       И первым же рухнул на промёрзшую землю. Мышцы от долгой ходьбы на морозе ломило, сил встать и снова куда-то идти просто не было. Который день уже по буеракам… Почему они прямо сейчас не могут оказаться в городе? Просто в любом ближайшем городе, просто в любой ближайшей кровати? Ещё и, как назло, силой Фрукта не воспользоваться — состояние такое, что он сейчас песком рассыпется и не соберётся.       Закрыв глаза и подставив лицо едва тёплым лучам яркого весеннего солнца, Крокодайл услышал рядом неуклюжие шаги и распорядился: — С тебя обед, женщина, я своё дело сделал. — Я не вижу убитого мамонта.       Приоткрыв один глаз, он взглянул на кутающуюся в плед попутчицу. Та, недовольно стоя спиной к слепящему солнцу, держала обе руки над хмурящимися бровями и из-под отросшей чёлки зыркала на него. В тени полуслепые глаза с полопавшимися сосудами вполне могли сойти за бледно-голубые, вот только часто-часто бегающие, они делали взгляд рассеянным: точно Кармен смотрела на всё и ни на что одновременно. Подол её свитера уже превратился в тряпку, с которой стекала вода и грязь. — Мамонт в сумке, поищи хорошенько, — кивнул он в сторону своей ноши, где лежало всё самое необходимое. — Без понятия, чем ты питалась до всего случившегося… — Ой, да я всеядная! — Это радует, — отметил Крокодайл, не углубляясь в смысл сказанного и мечтая хоть ненадолго снова прикрыть глаза и лечь. — Справа во внутреннем кармане должна быть соль и горелка, всё остальное сама найдёшь.       И приглашающе указал на рюкзак, где не ожидавшую такой подставы попутчицу дожидались исконно женские принадлежности. — Так что будь добра обеспечить приём пищи. Полевая кухня в твоём полном распоряжении.       Обидевшаяся такой жизненной несправедливости и громко засопевшая девчонка покорно начала рыться среди вещей, нарочито громко бренча железными кружками, ложками, складным ножом прямо над его головой. — Мне солнце мешать готовить будет, может, подождём, пока оно за сосны скроется хотя бы? — Справа тенёк, перебазируйся туда, — ультимативно заявил он.       Кармен оттащила рюкзак подальше и, возясь с горелкой, заворчала так, чтобы он услышал: — И почему именно я должна готовить? И зачем готовить, если есть консервы? А нет, нет консервов, это фляжка. Пьянчуга. О, фонарик! Пиу-пиу! Световой револьвер, ха! И вообще, что за гитарные стереотипы: оружие — мужчинам, кухня — женщинам? Я, может, за феминизм?       Повысив голос, он поделился своими соображениями с разболтавшейся девчонкой: — Что-то я прежде не припомню возмущения по поводу гендерных стереотипов. — Это угнетение женщин! — Ха! — выкрикнул Крокодайл в небо, чем спугнул незнакомую птицу. — Уверяю, разогреть тушёнку на горелке проще, чем прокладывать путь в сугробах и тащить на себе вещи, а сидеть в шатре и вышивать бисером проще, чем пасти верблюдов по пустыне в плюс сорок. Женская работа всегда нуднее, но проще мужской.       Да и никакой нормальный мужчина не нагрузит женщину тяжёлой работой, а возьмётся за неё сам.       Не понимая, чего новоявленная «гитарная» феминистка так долго молчит, Крокодайл приоткрыл глаза. Продолжив перебирать сумку, Кармен явно с удивлением рассматривала найденные там аптечку, горелку, фонарик, флягу, сложенный на самом дне тент и кучу другой жизненно необходимой в походе мелочёвки. — Зачем всё это? — Надо, — коротко и хрипло бросил он, закашлявшись. — Я, в отличие от тебя, не первый раз пешим туризмом занялся.       Недоверчиво хмыкнувшая Кармен достала то, что нужно было ей для готовки, свалив всё остальное кучей, когда его буквально пополам скрутил никак не прекращающийся кашель. Видимо только сейчас поняв, что ему хреново, к нему подошли, тихонько спрашивая: — Эй, тебе что, совсем плохо? Крокодайл?.. Что, прям настолько плохо? — Нормально всё, — наиболее нейтрально ответил он и закрыл глаза, когда ему на лоб легла неожиданно тёплая ладонь. — У тебя опять лихорадка, — отчего-то расстроилась Кармен. — Погоди, не засыпай, я быстро воды горячей нагрею! — Грей, грей, только не гладь меня так по голове, точно я маленький больной мальчик, — попросил он, аккуратно убирая худенькую руку в сторону.       Пока вода вскипала и Кармен была отвлечена, он достал из отсека рюкзака свежие бинты, предчувствуя неприятную процедуру. И ожидаемо — присохшие к сукровице старые бинты с трудом отдирались, оставляя после себя на синюшно-багровой коже марлевые нитки и клейкие ленты сукровицы, что текла из потревоженной раны. Чернеющие края рубца, от которых по предплечью шли взбухшие грязно-лиловые вены, явно намекали на то, что всё очень и очень плохо.       Заставляя себя дышать глубже и ни о чём не думать, Крокодайл, сжав зубы, облил зашипевшую руку перекисью и, силой заставляя себя касаться кожи, намазал её чем-то противовоспалительным. Колоть обезболивающее и перевязывать всё одной рукой было неудобно и муторно, но наваливать на Кармен ещё и свои проблемы он не хотел. Да и едва ли хоть что-то из проделанного реально могло ему помочь, но видимость того, что всё под контролем, дарила хлипкое спокойствие. И оно ему было необходимо.       Вскоре Кармен дала ему выпить подостывшей воды. От тёплого питья по телу прошла волна жара, тут же накатила и слабость. Слипающиеся глаза замедленно моргали, каждый раз рискуя не раскрыться. — Я пока мясо сварю. Хорошо? — Хорошо, хорошо… Делай всё, как знаешь.       Повернувшись на бок, Крокодайл набросил на ноги и плечо край шубы, вскоре пригрелся и постарался было расслабиться да забыть о руке, когда за плечо затрясли. Да что такое-то, что опять от него надо? Только глаза закрыл. — Крокодайл… Проснись, проснись, слышишь меня?       Повернувшись на другой бок, спиной к приставшей девчонке, он пробурчал: — Уйди, несчастная, дай поспать. — В гробу поспишь, — раздалось оптимистичное. — Если сейчас не выйдем, ты там в ближайшее время окажешься и в крематорий отправишься.       И, навалившись всем телом на крякнувшего парня, замотала распластавшуюся по шубе безвольную тушку туда-сюда, настойчиво канюча: — Вста-авай! Вста-авай! Ну, вставай же! — за ухо дёрнули, заставляя взбрыкнуть. — Или я тебе снег за шиворот запихаю.       Заворочавшись, он приоткрыл один проснувшийся глаз, недовольно глядя из-за плеча на в край обнаглевшую пигалицу. Вокруг уже сгущались тени. Проглядывающее меж стволов сосен солнце лишь едва золотило их, скользя всё ниже к горизонту и бросая на землю длинные тени. Продолжающая лежать на нём, как на кушетке, Кармен, даже не предпринимая попыток отлипнуть, сообщила последние новости: — Мясо готово и уже давным-давно остыло. Будешь? Ты, если что, не волнуйся, я вкусно готовлю. Брату нравилось.       Что? Какому брату? А, да, точно…       Сбросив с себя вякнувшее костлявое одеяло и кое-как сев, хмурый и помятый спросонья парень, сдвинувшись, набросил шубу на плечи. Самочувствие немного улучшилось. Убрав отрастающие волосы с лица, он спросил: — Сколько я проспал? — Часа полтора, может, чуть больше, — ответила Кармен, принеся ему кружку горячеватой воды. — Я не стала тебя будить сразу, но уже холодает, да и в кромешной темноте идти неудобно. Лучше сейчас выйдем и ночью в кровати поспим.       В кровати… Он успел забыть, как в них спят. В кроватях этих.       С трудом поднявшись на ноги и принявшись трясти здоровой рукой, которую умудрился отлежать, Крокодайл потянулся до хруста костей и головокружения и уточнил: — Сама-то отдохнуть сумела? Или меня караулила? — Да тебя караулить не нужно, — махнула Кармен в его сторону рукой и юркнула в нагретую шубу, сворачиваясь мохнатой гусеничкой и заявляя: — Спишь как сурок, а чуть что — лягаешься как кобыла. — В лоб дам, — миролюбиво сообщил он, не предпринимая никаких попыток к претворению угрозы в жизнь. — Отдыхай пока.       Мясо и правда оказалось вкусным. Высунувшая нос из-под шубы Кармен спросила: — Ты так хорошо ориентируешься на местности, потому что пешком путешествуешь много? Я тоже хочу попутешествовать. Я вот нигде, кроме как в море, и не была, только в портовых городах.       Пожав плечами, он ответил: — В море скучно, оно везде одно и то же. — Неправда, море везде разное! — Да-да, как скажешь, — предпочёл он пойти обходным путём, но в конце не удержался: — Вот побываешь в пустынях, саваннах, степях, влажных лесах, а не только в сосняке зимой да в море, тогда и скажешь, что интересней выглядит. — Это нечестно, в Норд Блю только тайга и тундра, а в Саут Блю так много всего! Я тоже туда хочу.       Южанин коротко хохотнул. — Поверь, не хочешь. У тебя глаза больные и кожа слишком белая — сгорит за полчаса. Ты там и недели не проживёшь.       Глядя на простирающееся в голубой выси небо, Крокодайл задумчиво наблюдал за проплывающими кучевыми облаками и произнёс: — А что касается разнообразия природы, то в Саут Блю география отличается от Норд Блю. Я ведь говорил уже, что на севере больше мелких островов и архипелагов, а в южном море островов всего восемь, но они большие и климат там изменчивый, оттуда всё остальное. Самый крупный остров я пересекал два месяца. — Там было красиво? — Очень, — искренне произнёс он. — Укрытые зеленью приморские города прямо на глазах перетекают в саванну, а та — в пустыню. И ни души кругом…       Глаза неотрывно следили за облаками, которые, подгоняемые ветрами, мчались на юг, где остались акации с их плоскими и раскидистыми кронами, шелестящие травы и злаки, духота и полыхающие алым закаты. Солёные заливы приближающейся пустыни, солёные озёра и мангровые заросли, где листва белела от кристаллического налёта, а вокруг лишь пески, пески, пески, покрытые соляной коркой, над которой курился розоватый горький дым.       Губы чуть изогнулись в горькой улыбке. Отец бы сейчас ворчал, что Крокодайл опять ушёл в себя, и требовал «вылезти из панциря», а не смотреть на него пустым, отсутствующим взглядом и переспрашивать каждое слово. Что пора взрослеть, пора начинать помогать ему, что дела не ждут и за сегодня столько нужно успеть, а он опять в своём мире, опять мечтает с открытыми глазами и никого вокруг не видит и не слышит…       Интересно, как там отец? С ним всё хорошо, он здоров?       Взглянув на мирно сопящую под шубой Кармен, Крокодайл направился к реке мыть грязную посуду за двоих. Давно уже не имевший перед собой столь масштабной цели и питавшийся консервами, он не ожидал, что его будут ждать сложности. В рабстве с этим было как-то проще.       Две кружки, две ложки и один жалкий котелок. С ложками он уже пообвыкся и справился без особых затруднений, держа черенок зажатым в ладони и лениво водя большим пальцем по черпалу. С чашками отделался тем, что резкими движениями прополоскал их, разбрызгивая обжигающе-ледяную воду по сторонам, и вот тогда перед ним встал вопрос.       Как?       Как можно… мать его… одной, одной рукой держать котелок и одновременно мыть его?       Как?       Как?!       Чувствуя, как от глухого, всё возрастающего раздражения подкатывает злость, Крокодайл смотрел на треклятую посуду, как на кровного врага, и предвидел собственное поражение. И предвиденье его не обмануло.       Как достать до дна непонятно, между подошв сапог не зажать — грязь, на снег не положить — тут же начинает кататься! Котёл всё норовил выскользнуть из руки, бурный поток сносил его в сторону, пальцы дубели, пели долбанные птицы, штаны были все в воде!!! — Мать его!       Саданув ногой по осточертевшему котлу, Крокодайл запустил его в небо, желая проораться, швырнуть всё на землю, запрыгать на месте и раздолбать ногами оставшуюся посуду! Просто А-А-А-А-А!!!       За спиной раздалось сонное: — Если высоко полетел — хорошая, значит, погода будет, если нет — ждём дождь. — Рот закрой!       Котелок чуть не рухнул ему на голову, в затылок прилетел снежок! — Это у тебя что-то не получается, а не у меня что-то не получается, поэтому не кричи на меня! — раздражённо выкрикнула севшая Кармен и начала твердить понесуху: — Я тебя не косичку мне заплести попросила. Там-то ясно, что миссия невыполнима, но на полевой кухне в самом конце боя я таких крупных потерь в строю не ожидала. — Паклю свою сначала расчеши, — огрызнулся Крокодайл, за что получил: — Нормальные у меня волосы! Что ты злишься! — истерично заколотила она ногами по шубе и плаксива скривила губы, хотя плакать тут должен был он. Он! — Я же не жалуюсь, что мне полувслепую посреди дня по лесу вообще-то неудобно было гулять! И ждать на морозе, пока ты отоспишься, тоже не очень весело. Я замёрзла! Устала! У меня болят глаза! У меня всё ещё болит нога, где мне содрали кожу! И руки болят от уколов! — принявшись глотать воздух, силящаяся не расплакаться Кармен умолкла.       Крокодайл осёкся. Внутри неприятно закололи стыд и совесть перед ребёнком, на которого он сорвался. Она хоть согреться успела, пока лежала? И десяти минут ведь нормально не успела отдохнуть.       Хлюпая по мокрому снегу, Кармен подошла к сидящему, как сыч, попутчику и, встав рядышком, попыталась его приободрить: — По крайней мере, ты не обеих рук лишился. — Знаешь, мне и потери одной хватает, — тихо огрызнулся он.       А что ещё ответить?       Спасибо, что не по плечо отрезали?       Спасибо, что хоть как-то вылечили?       Уроды.       Крокодайл был уверен, что руку можно было бы сохранить, попадись он с этой чёртовой гангреной нормальному лекарю, а не тому коновалу, которого он бы с огромным удовольствием заживо поджёг, преждевременно облив палёным спиртом. Нашлась тоже мировая справедливость!       Набрав здоровой рукой в кулак жгучего хрустящего снега, мигом обращающегося ледышкой, он смотрел на котелок и молчал, видя, что крутится у Кармен на языке: «Помочь?»       Это чёртово «помочь?», это осознание себя калекой, неполноценным, которому, точно ребёнку малолетнему, хотят помочь посуду за ним помыть, думая, что это и правда ему поможет.       Нет, не поможет.       И при этом он больше элементарного сделать без чужой помощи не мог. Даже себя обслужить был способен с трудом! Простейшие бытовые действия. Застегнуть пуговицы, завязать шнурки, взять кастрюлю с двумя ручками, откупорить бутылку, достать деньги из кошелька, умыться, помыть яблоко, ничего!!!       Он больше ничего нормально сделать не мог!       И это просто. Убивало.       Как читать, держа книгу в руке, и переворачивать страницы? Как он будет писать? Бумага ведь так и норовит приклеиться к руке или наоборот ползти вслед за ручкой. Как он будет носить украшения, которые были нормой его одежды с малого детства? Цепочку или браслет? Просто как?       Встав на краю шумящей реки, Кармен морозила себе руки, баландаясь в холодной воде и вылавливая прозрачные тонкие льдинки. Крокодайл, выбросив снежок, не глядя потянулся к портсигару в кармане брюк и, зажав между зубов сигарету, поджёг её правой рукой. Ещё три дня назад он на автомате тянулся к зажигалке левой рукой, тут же одёргивая её. Теперь уже и так без труда обходился, даже не задумываясь.       Да уж. Не зря говорят: человек такое животное — ко всему привыкает. Быть может, и он с годами привыкнет: время покажет.       Поднявшись на ноги, он распорядился: — Отойди от воды, лёд весенний из-под ног уйдёт, и к своему отцу ты уже поплывёшь.       Не добившись от погрузившегося в себя ребёнка реакции, он молча подошёл и резко потянул за свитер, так что неуклюже попятившаяся Кармен вякнула: — Эй-ей, давай-ка без рук!       И зависла. Он тоже. — Ой. Хе-хе…       Кармен втянула голову, косясь на его лицо и разве что не прижав к голове уши. Молча покачав головой, Крокодайл только дал ей ногой крепкий пинок пониже спины, раз уж руки эту малявку не устраивают. Пристыженная девчонка бросилась к рюкзаку собирать его, и в накрывшей поляну тишине некоторое время раздавался лишь шум реки и звон посуды.       Сверившись с картой, Крокодайл принял собранный рюкзак, закинув его за спину, последний раз взглянул на берег шумящей реки и на миг замер.       На душе царил покой.       Наверное, хорошо, что после всего пережитого у них есть день, единственный светлый и лёгкий день, полный простых житейских проблем и перебрасываний шутками в просыпающемся после долгой зимы лесу. Что есть возможность без лишних взглядов вдвоём прийти в себя, оправиться и успокоиться. Что, замерзая всю зиму в трюме, они смогли увидеть, как пришла весна.       Остаток пути прошёл в подступающих сумерках, сменившихся серым мраком, и лёгких разговорах, когда вдали показались огни огромного города.       Встав на скалистом обрыве, Крокодайл взглядом окинул простирающийся в низине Нотис и серебрящееся с другого его конца спящее море, над которым висела огромная луна. Городские куранты пробили три часа ночи.       Путь подошёл к концу.