Сложные дети

      Мерцающий свет чадящей керосинки падал на бесчисленные столешницы, на которых громоздились бутылки, засаленные салфетки и пустые тарелки с остатками жратвы. В разлитых лужах под опрокинутыми стаканами плавал сигаретный пепел. Хоть бы один чистый стол был, так нет, всё засрали… — Беллами!!! Мюре!!! Сукины вы дети, пошевеливайтесь!       С лестницы, чьи скрипящие ступени прогибались под немалым весом хозяина харчевни, зазвучали тяжёлые шаги. Мигом перестав печально глазеть на ряды одинаковых струганных столов, пацан шустро начал собирать с них пустые бутылки из-под дешёвого пойла, временами перемежавшиеся кое-чем вполне даже приличным, пока девчонка-подросток перебежками уносила те на барную стойку, чтобы их снова можно было наполнить.       За бряцаньем бутылок друг о дружку раздалось: — Учтите! Я керосинку заправлять не буду! Продолжите в облаках витать да мечтать, в темноте убираться будете и посмейте только хоть пятнышко на столе оставить, бездельники треклятые, дармоеды!       Совсем рядом раздался скрип гигантских сапог и хлёсткое хлопанье полотенца по ладони.       Задравшись весь день бегать по поручениям, таскать на себе ящики с продуктами, скоблить котлы и щипать птицу, Беллами уже полночи разносил тяжеленные подносы по столам и к четырём часам утра мечтал лишь о том, чтобы просто рухнуть на свой тюфяк в каморке и вырубиться, и оттого тихо вякнул: — Кто там на эти пятна смотреть будет? К тебе ж приходят нализаться да девок пощипать…       Под нос сунули волосатый пудовый кулак, поднимая им склонённое над столом замурзанное лицо. Над головой пророкотало: — Чуешь, чем пахнет?       Чует.       Спиртягой, жареным луком и побоями. — Чуешь, я спрашиваю? — Чую… — Вот рот тогда и закрой, — бросил было Харальд, когда Беллами, устав от всего этого дерьма, бросил тряпку и заорал: — Да срал я на твои столы!       В глаз влетел кулак!       Рухнув мордой в стол, он закашлялся, бутылки со звоном попадали на пол, в нос вдарил кислый душман. Подбитый глаз мигом начал заплывать.       Дёрнувшаяся было к нему на помощь Мюре не решалась сунуться под горячую руку их приёмного отца.       Беллами соскользнул на пол и поджал трясущиеся губы.       Давился слезами обиды и усталости, смотрел на пол, усыпанный окурками и пожелтевшими обрывками газет, на весеннюю грязь с сапог посетителей, растаявший снег, на осколки бутылок, остатки еды, часть из которой осталась на лице и застиранной матроске.       Возвышающийся над ним Харальд протрубил: — Больно умным ты стал, рассуждать начал. Твоё дело харчи разносить и дерьмо выносить.       Беллами едва сдерживался, уже хотел было ответить! Хотел, правда хотел, даже открыл рот, но его схватили за ворот, крепко встряхивая и ставя на подкашивающиеся ноги. В затылок прилетела крепкая затрещина, от которой в его цыплячей шее хрустнули позвонки. — Есть только один язык, Беллами. Язык силы. Кто сильнее, тот и прав. А ты ничтожество, дерьмо собачье, у которого нет ни капли гордости, раз бить себя позволяешь, понял? — Понял… — И раз ты такой слабак, что не можешь достойно ответить и вдарить мне в ответ, то пусть это послужит тебе очередным уроком, вдруг выучишь наконец.       Отойдя от него, Харальд вернулся за барную стойку, начав закатывать непочатые бочонки с пивом, чтобы завтра с ними уже не возиться, и искренне заворчал себе под нос: — Обидел ты меня, Беллами. — Чем обидел-то? — промямлил тот под нос, убирая грязные тарелки со стола и налипшие на собственные соломенные волосы листья салата. — Чем-чем, — твёрдо и помпезно начал трактирщик. — Я ж для тебя с Мюре стараюсь, всё вам даю, как детей родных вас, дураков, люблю!.. Да что ты ревё-ёшь?!       Мальчишка, у которого заплыл весь глаз, вытер нос рукавом и усиленно затёр тряпкой по столу, наклонив голову, пока Харальд разорялся: — Ты же мужик будущий, уже почти двенадцать лет, а ты сопли размазываешь, будто я что не так сделал! Нюня! Подумаешь, ударил в воспитательных целях! Или с тебя что, пылинки, как с кисейной барышни, сдувать? — Да не надо ничего с меня сдувать! — выкрикнул Беллами, плаксиво кривя губы и полоща тряпку в тазу, в последний раз проводя по столу, чтобы перейти к следующему. — Вот и не ной тогда. Авось мужиком вырастешь.       Мышкой проскользнувшая мимо трактирщика тихоня-Мюре принесла посудину с чистой водой и начала оттирать свою половину. Харальд, закатывая бочонок под стойку, продолжил разглагольствовать, полностью уверенный в своих словах: — Меня же мой отец бил и ничего! Я вон каким здоровым вырос! И отца моего били, и деда били, и вообще всех били, бьют и будут бить, иначе как детей воспитывать? Мюре!!! — заорал он на в чём-то проштрафившуюся сестрицу. — Что у тебя здесь за срач?! — Я ещё не закончила! — Ух, я тебя!.. — замахнулся Харальд на сжавшуюся воспитанницу. — Тетешкаюсь тут с вами, как с грудничками, а вы мне ещё и морды кривите, слёзы льёте.       Закончив катать бочки, бурчащий трактирщик налил себе кружку пива, полную желтоватой пены, и уселся за утреннюю газету, которая его дожидалась, и вскоре гулко расхохотался! — Хотите шутку, а, дети?       Ребята синхронно кивнули, не прекращая тереть столы и пол. Харальд, откашлявшись, торжественно зачитал: — Совет Королей совместно с Мировым Правительством выпустили закон! Закон они выпустили! — вновь расхохотался он и хлопнул себя по слоновьему бедру. — Отныне! Труд детей младше восьми лет запрещён! Вы только вдумайтесь в эти слова! И это ещё не всё, не всё!       Оторвавшись от дела, Беллами подпёр подбородок палкой швабры и слушал: — А труд детей от восьми до двенадцати лет должен быть ограничен двенадцатью часами!!! Внимание! В перерывы, между которыми они в течение двух, двух, вы только послушайте, в течение двух лет должны посещать школу, чтобы освоить азы чтения, письма и счёта!       Гулко расхохотавшись, Харальд запрокинул голову, так что крупные лошадиные зубы блеснули в мрачном свете керосинки. Не понявшие шутки дети, которым скоро должны были стукнуть пресловутые двенадцать, равнодушно пожали плечами и вернулись к работе. На них, с малых лет повязанных с Подпольем, закон всё равно не распространялся, так какая разница. Они точно так же продолжат ложиться в пять утра и вставать в десять, весь остальной день батрача, как ишаки.       Перевернув лист, трактирщик дочитал: — Данный закон выпущен в рамках проекта постепенного отказа от эксплуатации детского труда и повышения уровня грамотности населения. Рассчитывается, что таким образом последний через десять лет повысится с пятнадцати процентов до сорока. До сорока-а-а!.. — передразнил он, посмеиваясь и тяня букву «о».       Мюре, закончив протирать один из столов, тихо спросила, стараясь, чтобы в её голосе не было слышно ни капли вызова: — Почему вы так смеётесь, Харальд-сан? Этот закон всё равно останется только на бумаге, как и тот, согласно которому беременным женщинам нужно давать отпуск за месяц до родов и ещё две недели после.       Харчевник, бросив хрустящую газету на стол и крепко вдарив по ней кулаком, прогрохотал: — Да потому, что эти короли — идиоты! Кто, если не маленькие дети, будет таскать вагонетки, гружёные углём по проходам в горах, где даже десятилеткам уже нужно становиться на корточки и ползти?! Кто будет чистить лес городских труб, куда, кроме самых заморенных и голодных сопляков, никто не пролезет?! Кто?!       И, неуклюже поднявшись со слишком маленького для него барного стула, продолжил: — Бедняки плодятся, как кролики, не зная никаких радостей, кроме жратвы, выпивки и баб. Те вечно ходят с животами, точно гнойными нарывами, рожают и умирают или рожают и выживают, чтобы родить следующего и умереть! Родить точно такого же отброса общества, который не нужен миру, который только лишний голодный рот в нищей семье, и, если он в свои шесть уже может принести хоть какую-то получку, родители будут гнать его пинками под зад, лишь бы он не сидел у них на шее.       Мюре наклонила голову к самому столу, отскребая какое-то пятно: её мать умерла от родовой горячки, после рождения седьмого ребёнка, а из них всех в трущобах выжила только она одна. Да и то лишь благодаря тому, что её подобрал Харальд, когда она, озверевшая от голода, прошлой зимой рылась в объедках за его трактиром. Будущий отец её отмыл, откормил, одел, работать у себя на пару к Беллами пристроил, Мюре и прижилась. Разве что малость диковатой и молчаливой так и осталась. — Школы!       Продолжал разглагольствовать Харальд, заканчивая с подготовкой стойки к завтрашнему дню. — Они хотят обязать всех ходить в школы хотя бы два года! Чтобы дети просиживали там штаны и таращили глаза в книгу, вместо того чтобы делом заниматься! Да и когда у детей время-то будет для школы?! Мюре, — внезапно обратился он к поднявшей голову девочке, — что ты выберешь: потратить в школе месяц и научиться читать по складам или работать, как нормальный человек, по пятнадцать часов, получать стол, крышу над головой и за месяц целых пять тысяч белли? Подумай хорошенько!       Мюре презрительно фыркнула и продолжила показательно оттирать столешницу, произнося: — Чем мне этот месяц питаться? Знаниями?       Харальд, довольный ответом, расхохотался, а затем, успокоившись, уже куда тише протрубил, кривляясь и изображая аристократа: — Вот в том-то и вопрос. Все эти благородные господа, изнеженные, упитанные и полнокровные, они думают, что творят благо, увеличивая минимальный возраст и сокращая часы работы! Ха! Все те, кого ждут по вечерам просторные спальни со свежими белоснежными постелями, а утром — хрустящие булочки с маслом и джемом, им ли понять, что вместе с уменьшением времени уменьшится и так мизерная зарплата! Что в сектор теневой экономики, который и так больше, чем легальный, побегут новые дети!       Беллами, которого, равно как и миллионы других беспризорников, практически сразу после гибели родителей затянуло в Преступное Подполье, молчал. Все уличные дети-сироты сюда скатываются по одной и той же накатанной дорожке: урчит желудок — денег нет — воруешь. И тут два пути: либо тебя поймали и отправили в колонию для малолетних, либо ты продолжил воровать и покатился дальше вниз к убийству, насилию и организованной преступности.       Харальд ещё что-то бурчал, вроде: — Но, нет, они собираются на своих советах, пьют кофей с профитролями, мило беседуют, знакомят своих коронованных деточек друг с другом!       И, хлопнув по столу, завёл свою шарманку: — Лишь с помощью языка силы можно добиться толка, лишь революция, кардинальная смена режима может что-либо изменить!       Беллами, закончивший скоблить свою половину столов и предчувствующий, что сейчас он ещё часа два проведёт на кухне, отдраивая посуду, уже практически не слушал переменчивых, как ветер на море, мыслей харчевника: — Да и то — революция сметёт простых людей, что ещё держатся на плаву после начавшегося пиратского разгула. Революция уничтожит бизнес, хоть как-то устоявшийся уклад!.. Нет, — покачал он головой. — Уж лучше худой мир, чем добрая война. Ценнее жизнь домашнего пса в мирное время, чем человека — в эпоху перемен!       И, тяжело поднявшись со стула, прокряхтел: — А всякие кретины, которые грезят о воображаемых сокровищах, не видят добра у себя под ногами, бороздят моря. Многие из тех, кто мог бы удержаться на плаву, погибают в погоне за химерами, что породил Золотой Роджер! — Золотой Роджер был величайшим пиратом… — тихо промямлил Беллами, но Харальд, знавший короля Пиратов лично, считал совсем иначе: — Золотой Роджер даже не был пиратом! Он почти ни на кого не нападал, а был авантюристом и революционером-недоделкой, он искал не сокровищ, а приключений! Он жаждал, чтобы его дело продолжалось, разбушевал моря, надеясь пробудить народ к действию, но в итоге лишь толкнул весь сброд и загоревшуюся энтузиазмом молодёжь на Гранд Лайн, где её поубивал Дозор.       Беллами, бросив швабру, крикнул: — Значит, Дозор плохой!       Прогрохотал утробный хохот! Мальчишку от обиды всего трясло, а не принимающий его слова всерьёз старик, что не так давно разменял полтинник, начал выгораживать своих же врагов: — Дозорным ли, что работали денно и нощно, было разбираться и спрашивать, кто там пират, грабитель и насильник, а кто — просто авантюрист и плавает под пиратским флагом, считая, что это здорово и вообще звучит красиво? — и, вновь присев на скамью, стукнул по столешнице кулачищем. — Ведь нельзя просто поплавать, нет! Нужно гордо назваться пиратами! Назвались — принимайте ответственность. За пиратство есть чёткая статья, — тыкал он толстым пальцем в стол на каждое следующее слово: — «Карается смертной казнью», это все знают. А если есть отягчающие обстоятельства, тебя перед этим промурыжат в Импел Дауне.       И, тяжело потрепав проходящую мимо Мюре по рыжеватым волосам, ласково толкнул её на кухню взашей, говоря: — Запомните слова старого Харальда, дети, хорошенько запомните! Думаете, толстый старик чушь городит, а поговорите с любым, кто жил в прежнюю эпоху. С кем-нибудь лет сорока-пятидесяти или тридцати, да хоть двадцати! И то, гляди, что вспомнит. Поговорите, и сравните, и поймите, что я прав. Я вас вообще плохому не научу.       Грузно поднявшись на ноги, Харальд закончил на привычной ноте: — И учите язык силы, ведь только так вы сможете выжить, если наш мир вновь изменится и придёт новая эра.       Раздался уверенный стук в дверь.       Трактирщик, не оборачиваясь, рявкнул: — Мы закрыты, идите нажираться в другое место! — и направился в кухню.       Стук повторился заметно громче.       Грохоча сапогами, харчевник направился к двери, закатывая рукава и оря: — Я сейчас руки оторву тому, кто!..       За распахнутой дверью никого не было. Внезапно снизу спокойно раздался детский простывший голосок: — Новая эра на пороге, сэр. Не стойте в проёме, дайте войти.       Беллами, буквально сегодня днём слышавший эти слова от людей Джокера, неверяще смотрел, как Харальд, огромный, трёхметровый Харальд, с его буграми мышц под трещащей по швам рубахой, с его пивным пузом и бородой веником, весь точно скукожился, съёжился, став меньше, и, перепугано заикаясь, трубно протянул: — Го-го-го-о-оспожа Фортуна? А вы-вы откуда? А мы-мы-мы-ы-ы вас не ждали, а вы-вы-вы пришли, в смысле!..       И внезапно подскочив, как зад ужаленный, посторонился, давая поздней гостье проход и захлёбываясь словами и слюной: — Проходите, конечно же проходите, что же вы на пороге стоите, что же это я-то на пороге стою?!       И, заметавшись по только прибранному залу, как кура без башки, закукарекал: — И спутник ваш пусть проходит, я сейчас, я мигом! Вы же с пути, вам же поесть надо бы сообразить, Мюре!!! — и, впившись в застывшего с тряпкой в руках Беллами, взвыл: — Ты какого чёрта ещё здесь, я тебя сейчас! — Не стоит.       Тихие слова той, что называли госпожой Фортуной, подействовали на разнервничавшегося трактирщика как ушат воды.       Беллами, до сих пор совершенно не понимая, что вообще происходит, пялился на вошедших в харчевню нищих. Девочка, лет на пять младше его самого, осматривалась по сторонам, глазея на всё из-под свалявшейся длинной чёлки, которая ей практически закрывала по-детски вздёрнутый нос-пипку. С виду побирушка-побирушкой, вся изгвазданная, тощая, в лохмотьях, у неё хоть вшей нет?       Но что-то…       Что-то в ней было не то.       Заставляющее молчать и чувствовать себя слугой около вернувшейся хозяйки.       Усевшийся на ближайшем подоконнике молчаливый парень с южными чертами лица закурил, прислонясь спиной к оконному проёму и пряча свободную руку в карманах роскошной шубы, хотя сам выглядел ничуть не лучше своей пугающей спутницы.       Харальд же, сильный, грубый Харальд, с его вечной кухонной политикой, не заходившей дальше пустых разговоров, с его пудовыми кулаками, лебезил даже не перед ним, а перед припёршейся к ним в середине ночи кнопкой, точно она сильнее его, и, только когда та встала боком, Беллами понял, почему ему стало так некомфортно.       Осанка.       Идеально прямая, уверенная, она говорила о том, что перед ними далеко не нищая, лучше пышного наряда и любых слов.       Но кто тогда? Госпожа Фортуна, утром это имя ещё звучало…       Подкравшаяся сзади Мюре тихо ахнула и настойчиво потащила Беллами на кухню. Оттуда ребята, высунув головы из-за ситцевой занавески, следили за происходящим. — Кто это? — тихо спросил он у сводной сестры, а та с восхищением и ужасом ответила: — Это похищенная дочь Джокера.       Икнув, Беллами закрыл рот рукой.       Да ладно? — Это её сегодня приходили, искали? Её, выходит? — Её, её! Отстань, дай посмотреть!       Не слушая не менее него самого потрясённую сестрицу, Беллами завороженно поднял голову. Символ Джокера, скрытый на стене за другими декорациями, притянул к себе мечтательный и испуганный взгляд сглотнувшего подавальщика.       Подполье было своим огромным и отдельным миром, со своими императорами и знатью, со своим средним классом, рабочими и бедняками, и сейчас оказалось, что их жалкую жрательню посетила дочь удельного князя, выбрав ту в качестве своего временного пристанища. — Смотри, а у него руки нет! — восхищённо округлившая рот Мюре, явно наслушавшаяся от подружек всяких романтических глупостей, предположила: — Спорим, он потерял её, спасая госпожу?       Беллами уже хотел было отмахнуться, но только вскрикнул, когда за резко запёкшее ухо ухватился Харальд и потянул наверх, шепча и попутно плюя на щёку: — Быстро набрал две ванны и приготовил две спальни на этаже для постояльцев! И бельё там, смотри, целое выбери! Поприличней!       Получив крепкий подзатыльник, ошалевший парнишка, на которого посреди ночи свалилось такое потрясение, разве что носом не пропахал пол и на карачках уполз из зала. Там Харальд продолжил расшаркиваться перед дочерью одного из крупнейших мафиози Норд Блю, лишь благодаря влиянию которого его трактир уже не первый год процветал.       Джокер крышевал весь Нотис, а после поимки Алхимика Дозором ещё и добрую пятую часть островов Норд Блю, взимая дань с прибыли в обмен на защиту от других банд и преступников, здорово облегчая многим жизнь. Все предприниматели, что легальные, что нелегальные, чуть ли не молились на Джокера, потому что на его территориях всегда царил мир и порядок, а их нарушителей очень быстро находили в канавах с проломленным черепом.       Шёл пьяный, споткнулся, упал на камень.       И дальше все счастливо живут.       Включив воду в двух единственных гостевых ваннах, а теперь роясь в шкафу, Беллами судорожно выискивал постельное бельё поцелее, затем, путаясь в углах одеяла и пододеяльника, одним чудом заправил кровати, не переставая думать о важной гостье.       Это ж тебе не размалёванные девки-хохотушки из публичного дома напротив, где окна занавешены кумачово-красными занавесками, где по ночам слышны крики и старательно имитируемые женские стоны возбуждения. Это тебе не Мюре, у которой только-только начали расти титьки, что сделало её предметом масляных взглядов половины посетителей трактира, благо Харальд никому ничего больше взгляда не позволял. Не девчонки, отплясывающие на их крошечной сцене под бренчание рояля, давно нажившего себе одышку!       Это ж!.. К ней хоть подойти-то можно?! Чтобы пулю в пах не получить, причиндалов не лишиться и кишки свои собственноручно же на раскалённую кочергу не наматывать! А последнее Беллами своими глазами видел, когда дочь Длинноногого под ночь из театра возвращалась, к ней ныне покойный самоубийца приставать начал и руки распускать. Так телохранители его под те самые руки взяли, живот вспороли, да кочергу и выдали.       И госпожа Фортуна такая же. Такие, как она, неприкасаемы, потому как с пелёнок кому-нибудь из не менее крупной подпольной Семьи обещаны. Там заводы и доходы, тут объединение бизнеса и капиталов под видом выгодного брака. Да высокопоставленную женщину в Подполье попробуй-ка найди! Чтобы смотреть не страшно было и при деньгах, при бизнесе и чтоб мозги имела!       Это мужчины сюда скатываются без труда и на повышение быстро идут, если не дохнут, конечно, а с женщинами всё иначе. Если ей хотя бы двадцать есть, то у неё почти наверняка дети на шее, такие до последнего в работных домах убиваются, а если и падают в трущобы, то либо в бордель идут, либо в черноработницы, а там главное женское оружие — красота — быстро исчезает. С ними и обращение соответствующее. В среднем чуть лучше скотского.       Разгладив уголки одеяла и трепетно сложив из полотенца лебедя, Беллами ломанулся к лестнице, где из-за балясин начал наблюдать за происходящим.       В столовой стало жарко. Весело трещал растопленный камин. Спиной к нему сидели явно замёрзшие с пути гости, обедающие за столом, который быстро сервировала Мюре и на котором впервые за всю работу и жизнь Беллами здесь лежала скатерть. У Харальда есть скатерти?!       Госпожа Фортуна ловко орудовала ножом и вилкой и, отправляя в рот крошечные кусочки мяса, уточняла у харчевника: — Значит, отец искал меня на Гадесе? — Да, госпожа, — уже своим привычным бравурным тоном докладывал Харальд, точно перед начальством. — Буквально только сегодня утром приходили ваши люди. Сейчас они уже должны были углубиться далеко в лес.       Вышедшая с кухни Мюре принесла свежезаваренный чай, явно из каких-то хозяйских закромов, потому что в меню он предусмотрен не был: самым низкоградусным напитком, который в таверне подавали, было пиво.       Налив журчащий чай гостям, сестрица неожиданно услышала обращённый к ней вопрос то ли из праздного любопытства, то ли из вежливости и желания продолжить светскую беседу: — Ты дочь Харальда? — в ответ робкий ответ, на который последовало уточнение: — Приёмная дочь? Как так получилось?       Сам Харальд, прекрасно знавший, что Мюре при чужаках разборчиво не вымолвит и слова, отослал засмущавшуюся тихоню на кухню, ответив сам: — И она, и Беллами у меня уже давненько работают, а как полгода назад по инициативе Сенгоку тот дурной налог на бездетность ввели, так и записал этих двоих как своих детей.       И, оглаживая свой пивной живот так, точно вот-вот родит третьего «дармоеда», углубился в пояснения: — Там же как всё это работает: нет детей — плати Правительству, есть или погибли дети — с тебя нет спроса, а коли сироту аль двух в дом взял — тебе ещё доплатят. А беспризорников от всякой пиратской швали портовые девки понарожали будь здоров, — лицо слушательницы чуть скривилось, но Харальд этого не замечал и продолжал: — Прибавьте вечные набеги, изнасилования, мелюзгу из бедняцких кварталов, где с этим… ну, в общем, с предохранением совсем всё швах.       Забрав тарелки у молча и терпеливо слушающих сонных гостей, закончил мысль: — Вот и получилось так, что все трущобы и пристани забиты детьми от десяти и младше. Как с начала эры начали рождаться, так и продолжают. Наведут они лет через пятнадцать-двадцать бучу в морях, ой, наведут! Помяните слово старого Харальда.       Госпожа Фортуна, держа объёмную и слишком для неё тяжёлую кружку двумя руками, аккуратненько зевнула и с любопытством уточнила, пока её спутник спал сидя, подперев лохматую голову рукой. — Сколько угодно детей можно усыновить?       Харальд, передав посуду приёмной дочери на кухню, отрицательно покачал головой. — Нет. Там всё строго, максимум двух. Больше считается, что не прокормишь или корыстные цели имеешь и детей в чёрном теле держать будешь. Адмирал-то тоже не дурак, вы уж простите меня за честность. — Да что вы, — с неожиданной теплотой ответила гостья. — В Дозоре тоже люди служат, а не звери. Не бойтесь, продолжайте.       Пока Беллами бегал в ванные проверять, не перелилась ли вода, и закрывал краны, вновь усевшийся напротив гостей Харальд продолжал всё ту же тему: — Сами посмотрите, я бездетный, жёнку схоронил давно уже, замену ей брать в дом не хочу. Выходило, что Правительству платить лишний куш я всё равно не должен, а теперь наоборот, мне платят, работники готовые уже, а самим детям — крыша над головой, еда, работа, будущее обеспечено, да и наследство после меня какое-никакое, а останется, — вновь привычно потрепал он по голове Мюре, которая начала убирать со стола. Беллами знал, что сестрица, которой от Харальда никогда особо больнюче не перепадало, приёмного отца по-своему любила и на жизнь не жаловалась. Отпустив её, Харальд продолжил: — У нас многие так сделали. Подобрали на улице знакомых беспризорников, которых подкармливали раньше или на ночлег пускали, кто-то из детворы уже прижился, кто-то работал на будущих родителей, да ведь пускай и так, а назвать приблуду сыном или дочкой — это иное. Тут стимул нужен. — Неужели всё настолько гладко? — впервые за это время подал голос спутник госпожи Фортуны, флегматично и сонно уточняя: — Уличные дети ими везде остаются.       Харальд с тяжёлым вздохом кивнул, явно вспоминая недавний случай. — Конечно, благодарность не всем известна. Бывало, что убивали приёмных родителей, чтоб деньги все сразу же получить. Детки эти уличные, — сжал он кулаки так, как сжимал их на недавних похоронах. — Кому из них и с рук сходило, а бывало, и в колонию для малолетних уходили, да какая мёртвым разница. Этих неблагодарных отбросов в свой дом, как детей родных, пустили, а им нож в сердце. В прямом смысле. Но даже так беспризорников на улицах стало в разы меньше, — закончил он на хорошей ноте.       Спустившись и застыв на последней ступени лестницы, Беллами выглядывал из-за угла и уже хотел выйти доложить, что ванны и постели готовы, но только сейчас бросил взгляд на рубашку и чуть не взвыл: пятна от салата и алкоголя расплывались по застиранной матроске с растянутыми рукавами. Дотронувшись до лица, он ощупал блямбу над заплывшим глазом. Позорище-то какое, на кого он похож?!       Резво сменив курс на прямо противоположный и начав взбегать по лестнице, он остановился от рёва Харальда: — Беллами, лентяй ты растреклятый, ты куда снова попёрся?! Пропал и ни слуху ни духу, а ну живо спускайся вниз! — и тут же совершенно иным тоном проурчал: — Да вы пейте чаёк, маленькая госпожа, пейте, не отвлекайтесь на этого растяпу. Он у меня дурень, каких поискать.       Беллами хлюпнул носом, с неописуемой обидой глядя на Харальда: представил так представил, славой покрыл прям! И как ему теперь подойти?       Бочком-бочком, изображая краба, он начал подбираться к гостям, сверкая лихорадочным взглядом, и, уже подойдя было к Харальду, почувствовал на себе чужой взгляд и замер. Сердце сжалось.       Жёлтые, как у рептилии, глаза, равнодушные и неподвижные, давяще смотрели на него с лица только что дремавшего спутника госпожи Фортуны. Алые зрачки внезапно засветились, и рыпаться расхотелось вмиг.       Беллами сглотнул.       Пугающий парень с жуткими глазами смерил его всё тем же взглядом с головы до пят и, даже не изменившись в лице, хладнокровно продолжил позднее чаепитие. Лишь зрачки светиться алым перестали. При этом у самого Беллами возникло такое чувство, будто бы его только что списали в утиль.       Обида смешалась с унижением, страхом и любопытством.        Да кто он вообще? Точно не из Семьи Джокера и не из его шестёрок.       Случайный попутчик? Тогда почему он до сих пор здесь?       Телохранитель? Но тогда он стоял бы за спиной госпожи Фортуны или постоянно следил за обстановкой, а этот спокоен, расслаблен. Сидит себе, чай с лимоном пьёт, да и где сидит! Рядом!!! Рядом с госпожой — это же уже опасно, опа-асно! — Беллами!!! — А?! — подскочил он, вытаращившись на Харальда, который его окликнул. — Ванны и спальни приготовил? — он что-то с перепугу заблеял в ответ, и прилетело только больше: — Приготовил, спрашиваю?!       Снова заблеяв и замычав, Беллами ковырял пол носком ботинка, заикаясь и тяжело дыша, пока его не отпихнули в сторону огромной лапищей со словами: — Что с дурака спрос? Иди умойся хоть и переоденься. Негоже перед гостями таким хряком являться. Позорище вы моё, двух слов связать не можете.       Уничтоженный, раздавленный морально и физически, несчастный парнишка, мечтавший заняться ровно тем же самым, но до своего представления гостям, неясно откуда нашёл в себе силу духа спросить у гостя, права ли была Мюре, и выкрикнул: — Сэр!.. — Крокодайл.       И Беллами на одном дыхании спросил: — Сэр Крокодайл, вы потеряли руку, спасая госпожу Фортуну? — Да! — внезапно подскочив, звонко ответила за него сама госпожа. — Да? — непередаваемым тоном зачем-то переспросил её сэр Крокодайл, как-то странно глядя на свою соседку, но та внезапно закивала, уверенно подтверждая: — Да-а-а! — и, задрав голову, удивлённо спросила: — Конечно «да», ты что, забыл уже?       Её спутник пару секунд посидел молча, взглядом общаясь с госпожой, а затем с чёткой расстановкой всё же подтвердил: — Ах, да.       Нахмурившийся Харальд уточнил: — Вы забыли уже? — Нет, конечно, — спокойно и уверенно помотал головой сэр Крокодайл, благо уточняя: — Решил просто, к чему лишнее хвастовство?       Внезапно образовавшийся из ниоткуда песок поправил шубу на плече гостя, заставляя Беллами уронить челюсть. Логия… Опупеть можно. Целая логия прямо здесь, прямо под носом!!! Градус крутости пробил потолок, со свистом улетев в небо!       Но и это был не предел!!! — К тому же я привык обращаться к… госпоже Фортуне по личному имени, — словно уточняя сущую мелочь, добавил сэр Крокодайл, заставляя Харальда закашляться.       Воу! Воу-воу-воу!       Вот это уже!..       Обращаться к человеку в Подполье не по кодовому имени, а по личному, — это признак очень, очень большой близости, даже слишком большой, если только люди не члены одной Семьи, а этот парень явно не член Семьи Джокера! И сейчас он по факту просто прямым текстом сказал, что!..       Да ладно?!       Да ну, не может быть!!!       Харальд сидел, точно кулём муки по голове стукнутый, пока сэр Крокодайл, точно не он только что заявил на госпожу Фортуну свои будущие права, продолжил спокойно допивать чай, а сама госпожа прятала лукавую улыбку за стаканом. Она понимала, что происходит.       Прекрасно понимала.       Шатаясь, точно пьяный от подобных новостей, Беллами поплёлся в свою каморку приводить себя в приличный вид. Когда он стал чуть больше похож на человека и наконец спустился вниз, зевающая во весь рот Мюре уже выходила из кухни, вытирая руки полотенцем, тяня между зевками: — Госпожа Фортуна и сэр Крокодайл? Они уже ушли спать.