Сложные дети

      Вернулся Крокодайл поздно — только на следующее утро, да и то ближе к полудню.       Припоминая что-то про то, что Кармен вчера просила его зайти, он решил хотя бы сейчас это сделать, предварительно умывшись и мрачно перевязав темнеющее предплечье, боль в котором сменилась онемением. Девочка нашлась в своей комнате с расчёской в худых, до сих пор перебинтованных руках. Заметив его приход, она нахохлилась и демонстративно повернулась спиной.       Да, да, он уже понял, что он плохой. — Дуешься из-за того, что вчера не зашёл?       Ответом послужило обиженное сопение и треск выдираемых волос.       Он сбросил ботинки у порога и, положив объёмный свёрток на стоящую у двери тумбочку, поинтересовался: — Чем занималась всё это время?       Кармен упрямо молчала, объятая смертной обидой, искупить которую явно можно было лишь ценой собственной крови. Крокодайл снова взял свёрток, обошёл кровать с надутым ребёнком по кругу и, устроившись в кресле, уже хотел было пойти с козырей, но с языка сорвалось другое: — Ты плакала что ли?       Кармен моргнула и, коснувшись ещё пуще, чем прежде, опухших и покрасневших век, переспросила: — Что? Нет, с чего бы? Это просто глаза в норму никак не придут, и вообще я с тобой не разговариваю! — вспомнила она о самом главном и снова надула мокрые от слёз щёки.       Крокодайл закурил. Взял со стола небольшую стопку бумаг, на верхнем листе значилось крупными круглыми буквами:

С Ц Е Н А Р И Й

А К Т 1

      И, ловя на себе обиженные взгляды исподлобья, как бы между делом произнёс: — Ты со мной не разговариваешь, и я могу сделать вывод, что новые очки, платье, кофта, сапоги и одежда для улицы тебе не нужны, и я могу отнести всё обратно в магазин? — А ты принёс новое платье?! — подскочив, как ужаленная, воскликнула девчонка. — И очки?       Съязвить хотелось.       Очень хотелось, но в конце концов ему вчера и правда стоило хотя бы заглянуть к приятельнице и узнать, зачем она звала, вдруг что важное, да и чуть ли не виляющая хвостиком Кармен смотрела на него таким восхищённым и обожающим взглядом, что Крокодайл махнул рукой и бросил рядом с ней на кровать свёрток. Кармен не шевелилась и, только пожирая упаковочную бумагу взглядом, спросила: — А откуда у тебя деньги? — Есть такое место, куколка, называется — работа, — начал парень издалека и выпустил изо рта струю сизого дыма. — Обычно люди туда ходят умирать, но в качестве приятного бонуса — получать деньги.       Кармен округлила воспалённые глаза и протянула: — Так ты уходил на рабо-о-оту?       Выждав пару секунд, чтобы насладиться шокированным выражением лица ребёнка, Крокодайл всё же не выдержал и фыркнул. К суровой правде жизни Кармен сейчас была не готова, поэтому он ограничился полуправдой: — Нет, конечно. Я что, на самоубийцу похож? — и, отвечая на не озвученный вопрос, пояснил: — Я ходил за лекарствами, пока аптека ещё открыта вчера вечером была, а потом завис в одном из местных казино до самого его закрытия. — Фух! — облегчённо выдохнула Кармен и театральным жестом прижала ладонь к сердцу. — Это ладно, это нормально. А то я уже беспокоиться начала, что у тебя воспаление в мозг пошло, раз такие идеи в голову приходят.       Он тоже так сначала думал.       Думал, пока завтракал вчера. Думал, пока гулял по городу после того, как закупился обезболивающим. Думал, пока стоял перед дверями казино.       Все его мысли, все сомнения были порождениями обликов людей вокруг: здоровых людей.       Полноценных.       Нормальных.       Жгучая, разъедающая душу зависть накатывала на него, это была мука настоящая смотреть, как люди вокруг, даже не задумываясь об этом, всё, всё делают двумя руками! Взял, застегнул, достал, нарезал, у всех две руки, а у него — нет.       Крокодайл стоял перед казино, в которых он провёл последние годы, в которых оттачивал ловкость рук, двух рук, которыми он зарабатывал на жизнь, которыми кормился! Он стоял перед дверьми, смотрел и думал: какого будет вернуться за карточный стол и рискнуть! Рискнуть…       А что ещё делать оставалось? Ладно бы самому ноги не протянуть, но ведь под его опекой находился полуживой ребёнок, которого требовалось одеть, обуть, накормить, подлечить и прочая, прочая, прочая — на милость харчевника Крокодайл не рассчитывал, потому что понимал, каждая потраченная на Кармен монетка будет спрошена с её отца или останется долгом на шее самой куколки.       Взятых с корабля Дьюка денег едва хватило только на то, чтобы в платной полулегальной клинике, рекомендованной Харальдом, ему санировали культю и выписали рецепт на лекарства, при этом не спрашивая документов. После выхода из медкабинета жить оставалось не на что, а жизней было две. На подённой черновой работе, которую с трудом удалось отыскать, Крокодайл прогорбатился весь день, но заработать сумел всего пару звонких монет, — и вечером уставшие ноги сами привели его к дверям казино. Там полученные медяки быстро обернулись серебрянниками — фортуна по-прежнему улыбалась ему. Всеми своими молочными зубам причём, хах! Да уж…       Усмехнувшись собственным мыслям, уставший, как собака, Крокодайл посмотрел на так больше и не пошевелившуюся Кармен, крепко затянулся, после чего выпустил новую порцию дыма между губ и с преувеличенной бодростью спросил: — Чего застыла-то? Мерь, вдруг менять придётся. Продавщицы в магазине собирали, сказали, что на семилетнего ребёнка должно подойти, а на свой возраст ты явно не тянешь, особенно сейчас.       Явно разрываясь между тем, чтобы гордо отказаться, и посмотреть, что же именно находится в свёртке, Кармен в итоге отдалась жадности и с радостным писком схватив покупку, побежала к двери, крича: — Ты лучший! — Я знаю, что я лучший! — бросил он вдогонку, но визжащая и хохочущая Кармен уже улетела примерять обновки.       Женщины…       Крокодайл покачал головой и, затушив сигару, углубился в чтение «Сценария».       Вернувшись через пару минут, Кармен юлой закружилась перед ним. — Мне идёт? — Конечно же, — тут же уверенно ответил Крокодайл, по богатому жизненному опыту знавший единственный правильный ответ на этот извечный и неизменный в своей постановке вопрос. — К такому платью не хватает только короны! — рассмеялась Кармен, на что Крокодайл коротко хохотнул. — Куколка, у тебя она и так есть. Поправить только надо.       Явно желая снова обидеться Кармен в итоге махнула на это неблагодарное дело и с видом завзятой модницы начала красоваться перед зеркалом. Довольный собой Крокодайл сцедил зевок в кулак и больше даже не отвлекался от «Сценария», внимательно вчитываясь в содержание драмы, где ему предстояло сыграть главную роль.       Здесь даже декорации и костюмы прописаны. Кажется, он неправильно оценил масштаб приближающегося действа, а главное — фантазии Кармен, которая принялась заваливать его стандартными вопросами, но, к счастью, начала с самых простых, над которыми даже не надо думать, а просто выдавать шаблонные фразы: — А очки не кажутся слишком большими? — Нет, в самый раз. — А с кофточкой платье как? — Вообще прекрасно.       Так, начало не изменилось: их похитили, они на складах, неудачный побег, но здесь его просто поймали сетью из кайросеки, ага! Руку ему не разбивали. Мрази эти. Что там дальше? — А рукава лучше закатать или отпустить?       Ага, а дальше вопрос более сложного уровня. — Лучше отпустить, у тебя пока что синяки с рук не прошли, так их меньше видно.       И не нужно уточнять насколько именно их закатывать: до локтя, или пониже, или повыше, на три четверти и ещё всякие извращения и ухищрения. Он явно правильно не скажет — так, что там всё-таки дальше, а дальше корабль Дьюка. Всё правда ровно до того момента, пока Кармен не поймали на подложной информации. Даже вспоминать тот момент не хочется, особенно собственный ступор, но в новой редакции!.. — А как волосы лучше сделать, в хвостик убрать или так оставить?       Ни резинок, ни лент для волос он не брал, та-а-ак что… — Зачем в хвост? Распусти лучше, ты их вон как хорошо расчесала, — потянулся Крокодайл к бутылке виски, которую взял в кухне.       В новой редакции именно в этот момент он и начал действовать. Именно тогда он, освободив одну ногу от оков, звучит ужасно… чтобы можно было двигаться, рванул на помощь, раскидал там всех, Дьюк занёс над ними меч, что? Занёс меч, когда он храбро закрыл её собой и подставил руку!.. — Да ну бред какой-то! — бросил он бумажный кошмар на стол, но сияющая Кармен, явно довольная что обновками, что отведённой ей ролью и сюжетом в целом, возмутилась: — Сам ты бред, а это романтизм! Я — похищенная царевна, ты — храбрый странствующий!.. — Кто?       С опаской снова взял сценарий и вернулся на первую страницу, переспрашивая: — Я так и не понял, пока читал. Рыцарь? — Нет, храбрый странствующий авантюрист! Сам же так про себя говорил! — закружилась она на месте и запрокинула голову! — У меня столько сюжетных линий в голове!       Хлебнув так хорошенько виски, он посоветовал: — Прибереги их на будущее. Чует моя просаженная печень, они нам ещё пригодятся.       Вскочив на кровать, Кармен встала в красивую позу и, сделав пас рукой, начала картаво декламировать: — Ты читай-читай! Ты там уже спас меня, но совершил огромную ошибку! — Дурак, потому что, — окончательно уверился в давнем своём предположении Крокодайл. — Связался с тобой на свою голову, теперь не отделаешься.       В лицо прилетела подушка, которая чуть заглушила фразу: — Внезапно небо потемнело, вдали загремело, и предстал пред тобою колдун!       Крокодайл сполз вниз по креслу мечтая провалиться под землю, а Кармен несло всё дальше: — Колдун пленил прекрасную царевну!.. — У меня в сценарии стоит «премудрую». — Да потому что ты дурак!       Подушка прилетела вякнувшей малявке по ногам, точно хорошая подсечка, заставив её рухнуть лицом в матрас. Наслаждаясь секундной передышкой, Крокодайл сел по-человечески. Пить дальше становилось опасно. Перевернувшись, Кармен продолжила страстно вещать, выгибая спину и протягивая руку одной ей видной цели. — Царевна билась: «Нет, нет!», но силы были не равны, тогда она успела лишь крикнуть вслед: «Ищи меня за тридевять земель, за тридевять морей, в тридесятом царстве в плену у бессмертного!..» — Почему здесь написано «конец первого действия, антракт неделя»? — дотошно уточнял Крокодайл, быстро перелистывая сплошь испещрённые страницы и старательно игнорируя весь пафосный трагизм разворачивающейся прямо перед ним слезогонной драмы. — Сколько их вообще всего? Когда ты успела всё это написать? — Писала ночью, а действия два!       И, резко стихнув, грустно села на постели, сцепив пальцы и закончив: — Должно было быть четыре акта, но после разговора с отцом я решила, что их будет три.       Отвлёкшись от текста, который явно потребуется переделывать, Крокодайл уточнил: — Ты уже связывалась с отцом?       Кармен грустно закивала и, точно не она только что прыгала от восторга, в полголоса пролепетала: — Ещё вчера, он сам мне позвонил, сам узнал, где я… — Что он сказал? — Что, — всхлипнула она, давя подступающие слёзы, — что рад, что со мной всё хорошо, что меня все заждались, что очень любит… — Ближе к делу.       Побледневшая Кармен прошептала: — Что сейчас он занят и забрать меня сможет только на следующей неделе.       Тогда всё ясно. — Поэтому ты плакала?       Губы ребёнка задрожали. — Набирай ему сейчас же, — велел помрачневший от её расстроенного вида Крокодайл.       Не ожидавшая такого поворота и сдерживающая вновь подступающие слёзы Кармен подняла на него непонимающий взгляд и зачем-то произнесла: — Он в это время обедает. — Ничего, извинюсь, что прервал трапезу, — успокоил он куколку, но та, явно никак не способная сложить в голове собственную картинку мироздания, полубожественное положение её отца в нём и оттого особенно дико звучащее распоряжение Крокодайла, уточнила: — Извинишься? Ты что ли? — Конечно. Я же с ним говорить буду. Ты просто набери и мне трубку дай, — и заметив искренний испуг в глазах напротив, простонал: — Да не бойся ты! Не съем я твоего отца, у меня ещё не обеденное время. — А что ты ему говорить будешь? — подозрительно уточнила Кармен, поднявшись с постели и подойдя к стоящему на столе около него ден-ден муши.       Крокодайл ощерился и искренне пообещал: — Очень, очень много всего хорошего.       И видя, что Кармен уже собирается положить трубку обратно, успокоил впервые настолько сильно нервничающего на его памяти ребёнка. В клетках Дьюка она, кажется, и то спокойней была. — Расслабься, всё будет хорошо, я ничего особенного не скажу, просто… Простимулирую его к более активным действиям, — смягчил он то, что планировал высказать одному козлу, для которого обед по расписанию был важнее чудом спасшейся дочери. — Подтолкну его, так сказать. Набирай-набирай!       Торчать в этой дыре неделю, чтобы в итоге лишиться руки по самое плечо он был не намерен. Ему требовался квалифицированный хирург, а местный сумел за бешеные деньги только нормально рану обработать и антибиотик выписать. Хотя, и это лучше, чем ничего.       Защёлкал круглый цифронабиратель. Спустя несколько напряжённых секунд ожидания пулюканье улитки сменилось треском поднятой трубки, многочисленными голосами на заднем плане, звоном столовых приборов, тарелок и жаркими дебатами: — Да, говорю тебе, Йола, Фортуна же наверняка всю команду Дьюка и положила! — Мне кажется ты преувеличиваешь способности малышки. Да и почему она тогда это в самом начале зимы не сделала? — Ничего я не преувеличиваю, но чёрт подери, это же Фортуна! — Тише.       Голоса мгновенно стихли. — Принцесса, это ты? Что-то случилось? — начала было фриковатая улитка с торчащими из зада перьями растягивать слова, когда Крокодайл вырвал у взволнованной Кармен из вспотевших рук трубку и заявил: — Эй, папаша.       На том конце провода повисла тишина. Абсолютная.       Внезапно раздался ломающийся подростковый голос, шепчущий: — А это кто? Йола, кто это? Сеньор, кто это?! — Тише ты! Дай послушать, самой любопытно, — зашипел на него женский голос, быстро приобретая восторженные нотки: — Молодец какая, пошла в лавку за красками, а приведёт жениха. Так оно всегда и бывает, — тоном знатока решила женщина, но её слова перебило разумное: — Йола, ты явно упускаешь слишком много деталей. — Это краткая версия событий!       Послышался яростный спор, который затих от ёмкого: — Цыц!       Уворачиваясь от тянущихся рук пыхтящей девчонки, Крокодайл и сам, не вдаваясь в детали, решил воспользоваться идеей, данной её семьёй и пояснил свои условия: — Ты ведь Дофламинго, я правильно понял? — отец Кармен уже открыл было рот, но Крокодайл не дал ему и слова вставить, прямо заявляя: — Сейчас просто молчи и слушай, расклад таков: у тебя есть сутки для прибытия на Нотис обязательно с врачом в составе экипажа. Если в двадцать четыре часа не уложишься, твоя дочка переезжает в Саут Блю жить долго и счастливо.       Должно было прозвучать достаточно мотивирующе.       Улитка контужено застыла вместе с не менее контуженной от подобной заявки на успех самой Кармен. Внезапно вновь зазвучала какофония множества голосов: — Молодой Господин, что у вас с лицом? Доффи, ты сейчас сломаешь ден-ден муши! Молодой Господин, вас всего трясёт, что с вами?!       Мордочка улитки внезапно приняла скорбный лик: — Плохо мне, — умирающим тоном вымолвил Дофламинго, точно у него сейчас случится как минимум инфаркт. — Принесите сердечные капли.       Так.       На той стороне провода сейчас погибал явно не меньший актёрский талант, чем тот, который прыгал вокруг самого Крокодайла. Это у них семейное что ли? — Доведут до разрыва сердца, в цвете лет меня хоронить будете, — звучал с той стороны провода голос папаши Кармен, в ответ на чьи слова Крокодайл предусмотрительно уточнил: — Тебе какой гроб заказывать, если что?       Судя по наступившей тишине, его неправильно поняли. Или правильно. — В Саут Блю надёжный гроб — лучший подарок, — соврал южанин. — Так что не обижайся, я тебя может уважить хочу. — Может? — прозвучало недоверчиво убийственное. — А может и нет, — не остался в долгу Крокодайл. Пусть он и знал Донкихота Дофламинго всего минуту, успел невзлюбить, да и волнение Кармен за этого актёра погорелого театра было досадным: — Отдай! Отдай трубку! — требовала она, перепугано крича на всю комнату: — Отец, ты в порядке?!       Но Крокодайл только встал в полный рост так, чтобы едва не плачущему ребёнку было не достать и, приложив палец к губам, чтобы она вела себя чуть потише, уточнил: — Ну так что? Когда тебя ждать, Умирающий лебедь? — Через два часа, — прогромыхало загробным тоном, который обещал ему убийство с особой жестокостью. — Познакомимся. — Вот видишь, — ехидно похвалил Крокодайл это «исключительно занятого» папашу, — можешь, когда хочешь.       Невыносимый скрежет раздавленного в руке ден-ден муши резанул по ушам. Кажется, его ждёт запоминающееся знакомство. — Ну вот, — утешил Крокодайл шмыгающую носом куколку и, опустившись на корточки, поправил ей воротничок на платье. — Я же говорил, что со всем разберусь. И с отцом твоим всё в порядке, это он шутил так с тобой.       Тупые у него шуточки.       Отбросившая его руку Кармен утёрла нос рукой, но тут же очухалась и смутилась. Вставший в полный рост Крокодайл потянулся до тихого хруста и, с наслаждением расслабившись, добавил: — Запомни, куколка, главное — это правильный стимул и мотивация. Твоё «долгое и счастливое будущее», как выяснилось, твоего отца не прельщает.       Успевшая успокоиться и теперь недоверчиво поглядывающая на него Кармен протянула: — Я надеюсь, моё «долгое и счастливое будущее», если что, пройдёт не в горном ауле?       Он усмехнулся, подхватил лежащую на кровати новую куртку с шапкой и шарфом, бросил их Кармен, чтоб одевалась, и, направившись к выходу, произнёс: — Если что, нет. В Саут Блю есть места поприятней, я бы с удовольствием их тебе показал, а пока пошли вниз. Слышала ведь, твой отец будет здесь совсем скоро, и вряд ли нам ещё удастся поговорить один на один после его прихода, — и, глянув на часы, обрисовал общий план: — Прогуляемся по городу. Вернёмся как раз к его прибытию, а может до этого и поужинать ещё успеем.       На столе сегодня, если даже не на стенах и полу, явно будет мясо с кровью. Знать бы чьё — сам Крокодайл не отказался бы от птицы на ужин.       Кармен слетела вниз по лестнице первая, тогда как он, зайдя в свою комнату, забрал шубу и спустился следом.       Если отбросить шутки, скорее всего им, действительно, больше вдвоём остаться не позволят. Считай, последние часы вместе, потом Кармен вернётся к семье, а он покажется врачу и отправится дальше путешествовать. Теперь уже когда они снова встретятся… Да и встретятся ли вообще? Скорее всего да, но вот вопрос, когда? Сколько времени пройдёт… Сколько лет?       Может не отпускать её к этому самодуру? Правда взять с собой — что он, девчонку не прокормит? Кажется ведь, что они не прощаться будут, а все связи рвать и душу вместе с ними. И так паршиво теперь. Привязался он к ней… слишком сильно.       Неторопливо они вышли на залитую светом улицу. В Норд Блю пришла весна. Тёплая, светлая, чистая.       Ложная.       В городе вместо глубоких сугробов на улицах прохожие топтали жидкую грязь, но повсюду звенела капель, над крышами домов сияло бледное солнце и ничто не напоминало о пурге, столь часто завывавшей этой страшной зимой. Горчащий дым сигары взвивался в небо, ничем не ограниченный, свободный от всего. Как глупо. В кармане брюк ноги касалась старая, потрёпанная игральная карта с координатами, которые он за прошедшие дни поисков Кармен выучил наизусть. Выучил вместе с чертами лица Дамы Сердца.       Неторопливо шагая по мощёным улицам центрального Нотиса, Крокодайл слушал привычно льющуюся сплошным потоком речь сияющей от счастья Кармен, впервые отвечая невпопад. Девочка, окрылённая скорым прибытием отца, бегала вперёд-назад, как заводная, чуть не попала под колёса запряжённой двойкой повозки, с разбегу влетела в живот молодой дозорной и отделалась тем, что её потрепали по шапке и сказали быть осторожней. После этого она только прыгала через лужи и весело хохотала.       Даже непонятно как связь не потерять. Не удастся ведь её рядом с собой оставить — и самому рядом не остаться, как бы ни хотелось. И прощаться навсегда до нытья в душе не хочется.       Своего ден-ден муши у Кармен нет, Крокодайл спрашивал, да и сам он без средства связи: звонить некому было. Нужно будет сегодня же раскошелиться и купить два ден-ден муши, главное, не забыть обменяться номерами. Пусть свою улитку Кармен на Нотисе пока оставит у кого-нибудь из хозяйских детей: вряд ли они ей откажут. Потом вдруг и получится забрать, но явно не сейчас. Не позволят просто. Не этот… Дофламинго. Или позже уже на корабле ей ден-ден муши как-нибудь передать. Да хоть записку со своим номером передать! Да уж. Знал бы он в начале зимы о чём будет думать весной, посмеялся бы.       Желая отвлечься от безрадостных мыслей, Крокодайл начал смотреть по сторонам в поисках иных объектов интереса — один из них не заставил себя долго ждать. Объект сей приковывал не только его взгляд, но и половину шагающих по улице мужчин. Так, провожая по ходу движения взглядом аппетитные бёдра в узких брюках, Крокодайл услышал предостерегающее: — Даже. Не. Думай.       Медленно закрыв глаза, он с расстановкой и точно такой же интонацией начал: — Послушай меня, маленькая ревнивая женщина!.. — Слушаю тебя, большой больной страшила.       Крокодайл запнулся.       Между тем ходячие бёдра уже ушли из зоны поражения, так что теперь имело смысл сосредоточить все силы на иной цели. Глянув на Кармен, у которой из-под шарфа только красная кнопка носа торчала, он уточнил: — Я понимаю, почему большой, но почему больной и почему страшила? — Больной, потому что у тебя сердце такого перенапряжения не выдержит, и ты схватишь инфаркт прямо в середине процесса, — без труда ему ответили на все поставленные вопросы, поставив, однако, в тупик. — И что? Моё же сердце. — Здрасьте, приплыли! — всплеснула руками Кармен, точно он сболтнул несусветную глупость, и упёрла руки в боки. — Ты мне здоровенький нужен! Вот сдашь меня на руки отцу и твори всё, что «сердце» попросит, а пока будь добр поберечься.       И, снизив тон, ехидненько так добавила: — Впрочем, тебе в ближайшие месяцы в любом случае ничегошеньки не светит. — Причина? — омрачённо уточнил Крокодайл. — Причина относится к пункту про «страшилу», — не стала ходить вокруг да около эта пигалица и, начав обходить его вокруг, вынесла вердикт: — Ты выглядишь, как завзятый уголовник, отсидевший десять ходок и дорвавшийся до жизни за решёткой. Лицо серое, щёки впали, волосы обкорнаны, рёбра торчат, как доска стиральная. И какие бы у тебя ни были красивые глаза, женщины на них вряд ли купятся, — деловито пожала она плечиками и развела руками.       Парировать было объективно нечем.       Вечерело. Стоя перед ветриной ювелирного магазина, к которой малолетняя сорока прилипла носом и уже минут пятнадцать ни в какую не хотела уходить, Крокодайл глянул, что ей там так понравилось и, запомнив простенький золотой браслет со звёздочками, солнышками и месяцами из разноцветных камушков, выложил на стол козырь, мигом заставивший Кармен отвести взгляд от сверкающих цацок, и произнёс: — Нам ещё нужно успеть поведать нашу героическую историю освобождения, так что возвращаемся в таверну. Будем сводить общественность с ума.       И, да.       Премьера прошла на ура.

***

      Беллами нёсся сквозь погружающиеся в вечерние сумерки трущобы со всех ног и орал: — Саркис! Са-а-аркис!!! Чума-новость!!!       Едва поспевающая за ним Мюре с криком: — Пшла прочь! — толкнула в грязь какую-то сгорбленную старуху, в чьих пустых глазах сквозила тупая покорность заезженной лошади. Кому вообще нужны старики?!       Мимо ног пробежала крыса. С размаху пнув высоко запищавшую тварь, которая врезалась в залатанное тряпками и газетами разбитое окно, Беллами закричал, срывая глотку: — Са-а-аркис!!!       Где-то заревел некормленый с утра ребёнок.       Кособокие человеческие будки, из окон и дверей которых порой доносились пьяные выкрики, нависали над улочкой, в их заметных невооружённым глазом щелях гулял ветер.       В ушах выл ветер, в них до сих пор раздавалось услышанное за ужином! На нём градус крутости гостей пробил потолок, со свистом улетев в небо!       Это ж! Это ж тебе не с девчонкой на сеновале покувыркаться, не дозорному в ногу дротик пульнуть, не на торговый или пиратский корабль пробраться, чтобы оттуда бочку спиртного слямзить, а потом перед пацанами хвастаться, это ж!!! Это ж целое приключение! Бои и перестрелки, похищения и жертвы, злодеи один круче другого!!! — Саркис, ты охренеешь просто!!! — Чего орёшь?! — раздался поблизости голос друга.       Беллами резко тормознул! — Ты где?! — Ах ты ж! — врезавшаяся в него Мюре с воплем опрокинула обоих в грязь!       Чуть не втемяшившись лицом прямо в жёлтый от чьего-то ссанья снег, на котором были разбросаны рыбные кости вперемешку с окурками и битым стеклом и гнилыми овощами, Беллами подскочил на ноги, неуклюже поднимая за собой сестрицу, и, наконец, увидел Саркиса.       Тот сидел на крыльце, куря самокрутку и держа на коленях мёрзнущую шестилетнюю Лили, которая грызла сушёную рыбу, и в её компании терпеливо пережидал, пока его вернувшийся с потогонной работы батя поколотит мать, чьи вопли раздавались из-за приоткрытой двери наперебой с рёвом младших братьев и сестёр самого тощего подростка. Ума свалить и не попадаться пьяному бате под руку, который в пьяном угаре колотил дуру-жену до переломов, хватило только старшему отпрыску.       Из кабака напротив выходили шатающиеся подёнщики — их землистые испитые лица, сгорбленные обезьяньи тела, изнурённые бесконечной отупляющей работой, вгоняющей в гроб. На смену одним разнорабочим в кабак приходили другие. Там они согревались, забывали на время своё горе и заботы, а выходили с ярмом новых долгов на шее, за которые их измождённые бесконечными беременностями и безденежьем жёны будут реветь всю ночь напролёт.       Мюре, пытаясь через щёлку увидеть, что происходит за дверью дома Саркиса, спросила: — Что у вас опять такое?       Выбросив изо рта бычок, Саркис вальяжно бросил: — Да мамка опять понесла, вот батя и разбушевался. Ему уже второй месяц получку не дают, вот он и орёт, типа детей на чёрный день и так хватит, нахрена ты снова рожать собралась? А потом он устанет, завалит мамку на койку и отдерёт её, как сучку, так вечно все их ссоры заканчиваются.       Понятное дело. Бить жену, это привилегия мужчины, которую дарует ему брак. Мужья зависят от денег работодателей, жёны — от денег мужей. А всем известно, кто платит, тот и господин.       Положив подбородок на пыльно-золотистую голову Лили, Саркис скривился. — Спать на простыни после их случки такая мерзость! — Тебе хотя бы есть, где спать, — обиженно хлюпнула носом Лили, грязными пальцами выковыривая застрявшую между зубов рыбью кость, в ответ на что друг продолжил явно начатую до этого тему: — Да чего ты так боишься?!       И, взяв лежащий рядом булыжник, повысил голос, чтобы перебить рёв своих младших, и начал объяснять: — Нужно днём в телячьем районе выбрать окно побольше, — подкинул он в руке оружие преступления, намекая на богатый квартал. — Размахнуться хорошенько и трахнуть! Чтобы все стёкла вылетели! Поняла?! — Саркис, я не хочу, мне страшно! — Да чего страшного-то?!       Севшая перед ними на прогнившую ступеньку Мюре заботливо утешила подругу: — Это только сначала страшно, потом нормально. Харальд-сан говорил, что потепление пришло ненадолго и скоро снова заморозки сильные начнутся. Ты же не хочешь снова в больницу загреметь?       Лили истово замотала головой и притихла. Похолодание для бездомной сулило большие проблемы. На самом деле Лили могла бы тоже «одомашниться» — у неё аж трое хозяев сменилось. Она же мелкая была совсем, девчонка к тому же, волосы золотистые, толстосумы таких любят, вот Лили и взяла на воспитание богатая — прям реально богатая! — семья. Одели её в кружавчики, — Лили даже пару отрезов сохранила на память, — с блюдец фарфоровых мясом кормили и всякими канарейками да пирожными, — Лили закопала в их секретном месте одно такое блюдце, золотом краплёное, — стали просить звать себя «мама» и «папа»!..       А через месяц вернули.       Не понравилось им, что Лили какая-то не такая. Неправильная. Привязавшаяся к этим скотам мелкая ревела, пока ребята её расспрашивали, в чём дело, и Лили вспоминала, как её называли при возвращении в распределительный центр: «воровка», «грубиянка», «хамло», «помойка во рту» и всё такое.       После того как вторично осиротевшая Лили в очередной раз загремела в обезьянник, её попытались ещё раз сплавить в семью, на этот раз к тюремному надзирателю с женой и их тремя детьми. От них Лили сама сбежала, потом говорила, её там пусть кормят-поят, но пытаются заставить стукачить, а детки того вертухая её «зэчкой» прозвали, и собака лаем заливалась. Собаку, кстати, ради неё даже продали, хозяйские дети от того сводную сестру и вовсе возненавидели, типа ту псину ещё щенком в дом принесли, а лаяла она потому что воровку чуяла и зэчку. Вертухай грозил детям ремнём, но не бил, и Лили не бил, даже наоборот по волосам трепал и по плечу иногда добродушно похлопывал.       Она долго не решалась сбежать — мало того что вертухай её не чмырил, так и жена у него хорошая оказалась. Ну, вроде как. В начале этой зимы она однажды вечером увидела Лили и, узнав, что той идти некуда, домой снова увела. На утро Лили через окно выползла, только шаль с одеялом с собой прихватила, но тех и не искали потом. Даже сегодня она, вон, набивала живот рыбой и с картошкой, которую хозяйка в «их» месте оставила, в одёжку была укутана, которую та ей подогнала.       Саркис после того раза кстати сам пошёл в Дозор и спросил, а можно ли его «одомашнить».       Он сбегать не будет, даже если к вертухаю попадёт, и красть бросит, ведь нахрена ему красть, коли желудок полон будет. И драться перестанет. И вообще, тип, исправится. Ему отказали — и даже не потому что он прежде в колонии для малолетних сидел или ещё что, а потому что предки его живы были, а «одомашнивали» только круглых сирот. Саркис тогда спросил, а что если он своих предков грохнет, но на него так посмотрели, что он предпочёл убраться подобру-поздорову.       Короче, так он и продолжил воровать, а Лили тем временем в третий и последний раз попытались семью найти, но там оказался какой-то совсем мутный мужик, от которого она тоже сбежала и сказала лишь что он её лапал. Всё. Большего добиться они не смогли, и Лили продолжала жить где придётся, перебиваясь подачками от доброй жены вертухая.       И теперь единственная оставшаяся побродяжка в их тесной компании, Лили поджала к себе обутую в осенний сапог правую ногу, на которой ей недавно ампутировали отмороженный большой палец. Холодных северный ночей в этом году было больше, чем тех, на которые Беллами и Мюре могли провести беспризорницу поспать у них на кухне втайне от Харальда. Прикармливать своих друзей тот ни в какую не позволял, не желая устраивать в своей таверне кормушку для голытьбы.       В начале весны в одну жуткую ночь ударили холода, а утром Саркис на своём загривке оттащил ревущую от боли в ноге Лили в городскую больницу для бедных. Роскошное здание с высокими колоннами и мраморным полом, оно было точно бочка для сельдей набито нищими. Там они вчетвером провели день, наполненный чужими и своими криками, плачем и неуклюжими попытками растереть почерневший и пошедший лопающимися кровавыми волдырями палец.       К полуночи обессилевшую от слёз, боли и голода Лили принял хирург с мёртвым взглядом. Поворочав тощую ногу уличной сироты, точно кусок дрянного мяса на прилавке, он закурил и, растянув резиновые губы в улыбке, сказал подошедшей медсестре, что это будет как раз двадцатая ампутантка за день.       Юбилейная.       После чего взял какой-то узкий ножик и распорядился трясущейся от страха шестилетней пациентке лечь на клеёнчатой кушетке и смотреть в потолок, а их троих выгнал. Потом по словам Лили ей привязали руки и ноги к койке ремнями, чтоб не дёргалась, вкололи жуткий больнючий укол, от которого она закричала, но ей приказали молчать, иначе развяжется пупок.       Вскоре вся стопа целиком онемела, а через десять минут на месте чёрного большого пальца была только марлевая повязка, а сама икающая Лили уже вместе с ними сидела в мраморном коридоре около кабинета, куда позвали следующего. — Не хочешь ведь? — снова повторила свой вопрос Мюре, когда к уговорам вновь присоединился опытный в этом деле Саркис: — Вот чего ты так боишься? Разобьёшь окно в доме толстосума, тебя тут же схватят и посадят на четырнадцать суток! Знаешь какие в камерах харчи? М-м! — протянул Саркис и аж зажмурился от приятных воспоминаний. — Пальчики оближешь!       И, обратившись к молчащему до сих пор Беллами, спросил: — Помнишь, как мы два года назад там сидели, тебя после этого как раз к Харальду отвели, тип, вдруг одомашнишься?       Тот кивнул, а Мюре, сев напротив Лили и Саркиса продолжила уговоры: — Правильно! Поторчишь в камере две недели, на улице как раз потеплеет! Ребята из Мёрзлого болота говорят, сейчас в камерах ремонт сделали, и одёжку хорошую давать начали, и кормят от пуза. — Ты в Мёрзлое болото ходила? — переспросил Беллами у проговорившейся сестрицы, когда его перебил взревевший Саркис: — Нахрена, Мюре?! Там же конченные!       Даже ему было стрёмно соваться в Мёрзлое болото, но Мюре со своей симпатявой моськой и начавшими расти титьками склеила оттуда хахаля, которого скрывала от Харальда вместе с дарёными золочёными цацками и нехилыми бабками. Против них никто из их четвёрки против не был, и лапу на честно заработанные Мюре деньги не клали, но Беллами за сестрицу было ссыкотно. — А если ты залетишь от него? — озвучил он главный страх самой же Мюре, которая в ответ лишь молча пнула Саркиса по ботинку и взяла протянутую самокрутку. — Чё молчишь? Чё тогда делать будешь? Харальд тебя с брюхом на порог не пустит. — Да не залечу я, — неуклюже затянулась Мюре и закашлялась. Сплюнула на землю, добавила довольно: — Он успевает вытащить.       Успевает? Ну тогда как бы ладно… — И что с того? Тебе это всё вообще нахрена? — никак не мог угомониться уже Саркис, который лучше всех из них ту клоаку знал. — Он тебя сейчас дерёт, а завтра бутылку о твою пустую башку разобьёт, а розочку между ног вгонит! Я видел, как так бабам делают — они орут как свиньи! Кончай это дело, найди нормального парня среди наших.       И, услышав, что в их доме наконец-то стихло, снял пригревшуюся и заканючившую Лили с коленей. — Не ной, сейчас вернусь. Пойду скажу, что вернусь поздно, чтобы близняшки на моё место ложились, а не на скамью. Погодите здесь. А ты, — ткнул он пальцем в дымящую Мюре, — кончай это дело. Раз вовремя вытащил, второй раз втащит, — и ушёл в дом.       Спал он на одной кровати с двумя братьями с той стороны, где ещё их дедовский матрас буграми не пошёл. Предки его спали на другой койке — поуже и похуже, — а остальные мелкие ютились по скамьям. Плюс один всегда дежурил ночью: отгонял крыс от спящих.       Гуляли они недолго: до первого же шибко храброго полудурка, который толкнул Саркиса плечом. Повернувшись к чистенько одетому телёночку, который точно только-только отлип от мамкиной титьки и продавал газеты, Саркис харкнул ему под ноги и нагнал: — Слышь? Ты что, драки хочешь? — Н-нет… — Ты что, нарываешься?! — Нет! — Да что ты с ним разговоры ведёшь? — хмуро буркнула Мюре. — Он либо лягавого, либо вертухая какого единственный сынок. — Саркис, я хочу его доху! — потребовала мёрзнущая в своём рванье Лили и завизжала: — Хочу! Хочу! Хочу!!! Дай! — Небось с пелёнок газеты продаёшь и перед господами двери открываешь, да? Думаешь, ты тут самый крутой? — протянуло Беллами, видя пачку газет, на что Саркис, схватив телёнка за шиворот, размахнулся! — Бей, Саркис! Бей!!! — закричала Мюре, подначивая их обоих: — Давай, Беллами!       Она свистела, Лили заливисто хохотала и хлопала в ладоши! Хруст ломающейся челюсти, зубов и носа слился в песню!       По костяшкам текла тёплая кровь.       Пнув корчащегося в грязном снегу телёнка, которому кровь из разбитого носа залила всю нижнюю половину лица, Саркис стащил с него требуемую подругой доху, харкнул на засаленную рубашку под ней и бросил напоследок: — Шуруй домой, уродец. Я сегодня добрый.       Беллами несмело подошёл к телёнку-пацану и, со всё возрастающим ужасом глядя в его остекленевшие глаза, проблеял: — Саркис… — Чего? — небрежно спросил тот, вытирая снегом натёкшую на ворот дохи кровь. — Он кажись того, — прошептал Беллами и сглотнул. — Откинулся.       Саркис, который к своим четырнадцати и так имел знатную историю из мелких краж, ограблений, избиений, периодических ночёвок в участке и годовой отсидки в колонии для малолетних за всякую мелочь, посерел, чуя, что ему грозит.       Тюряга.       Потому что… Нос сломать — да. Челюсть вывихнуть, зубы выбить, избить всей кодлой — да!!! Да, да, да!!!       Но до убийства у них ещё не доходило.       Часто и прерывисто дышащая Мюре молча оттащила ошалевшего Беллами от тела, с которого пыхтящая и не понимающая произошедшего Лили стягивала ещё и сапоги. Пятящийся назад Саркис перепугано пялился на захлебнувшегося кровью мертвеца, на свои руки, снова на мертвеца, и, дав Лили крепкого леща, закинул её на закорки вместе с треклятой дохой да шёпотом закричал им двоим: — Валим отсюда!!!