Сложные дети

      Стоя за его плечом, громко сопящая Кармен смотрела на карты у него в руке. Карты были так себе. Две четвёрки, две семёрки и валет. — Вот дерьмо…       Хлопнув себя по губам, Кармен поймала косой взгляд их противника, но после двух кругов снятия карт самодовольно улыбнулась. — Повышаю ставку на пятьдесят тысяч, — флегматично произнёс Крокодайл, и крупье выдвинул на середину стола ещё стопку из числа его фишек.       Последний оставшийся противник явственно занервничал, то бегло просматривая свои карты, то бросая взгляд на Крокодайла, который ухмылялся так, точно у него на руках оказался минимум фулхаус, — на деле же ситуация не улучшилась. Вышедшие из игры соперники во все глаза таращились на стол, боясь пропустить судьбоносный момент. Крупье был профессионалом и вёл игру с бесстрастием самого бога правосудия. — Ставлю ещё сто тысяч, — прогрохотали слова противника.       Крокодайл презрительно и разочарованно фыркнул, точно он мало того что не уважает людей, ставящих на кон медяки, но и вообще равнодушен к таким крошечным выигрышам и просто коротал время. — Моя ставка аналогична, как видишь.       Аналогична. Конечно, чего стоит поставить на кон сто тысяч, когда у тебя в кармане десять. Эх!..       Ладно. Главное, не паниковать. — Почему не поставишь хотя бы один миллион из тех, которые выиграл на прошлой неделе? — громко прошептала Кармен прицокнувшему Крокодайлу.       Тот скосил недовольный взгляд, так что куколке пришлось пристыженно пожать плечами и умолкнуть. Мол, нема, как рыба. Оппонент, почуявший, что запахло жареным, напрягся. Крокодайл развалился на стуле и, осознав, что его уже и так спалили, милостиво предложил: — Ставлю всё, что есть здесь, плюс миллион, принесите фишки, — спокойно обратился он к крупье, и тот, привыкший доверять платёжеспособности хорошо одетых людей, велел подошедшему помощнику принести ещё фишек на миллион белли. Начавший обильно потеть визави дрожащей головой подтвердил принятую ставку, но вот дальше принять решение никак не мог. Почуявший близящуюся победу Крокодайл не изменился в лице и лишь милостиво произнёс: — У вас есть минута на принятие решения.       И, не дожидаясь крупье, перевернул песочные часы.       Интересно, кто-нибудь заметит, что песок бежит быстрее, чем должен?       Соперник, гипнотизирующий время, не издавал ни звука, теребя свои карты. Атмосфера накалялась с каждой секундой. Вот прошла минута, вторая. Противник молчал. Если он не скинет карты, им каюк. В верхней чаше осталось несколько секунд-песчинок. Торопящееся время резко замедлилось. Цепляясь за стенки, золотистый песок медленно и неохотно скользил вниз… — Пас.       На миг объявшая их тишина сменилась громким шушуканьем и нетерпеливыми переговорами. Выложивший свои карты на стол противник протёр лоб платочком и продребезжал: — У меня было каре. Что было у вас? — Две четвёрки и два вальта.       Глаза его облапошенного соперника округлились. Крупье уважительно чуть приподнял брови. Кажется, даже он поверил в блеф Крокодайла, что вкупе с надувательством на фишки значило одно — список казино, где ему не рады, сегодня пополнится. — Две четвёрки и два вальта?.. — неверяще просипел его соперник, на что Крокодайлу оставалось только выложить карты на стол со словами: — Шу-чу. Два вальта, пятёрка и семь. Четвёрки пришлось сбросить. — Он жульничал!!! — взревел этот трусливый дурак, рванул к ним!       Колено впечаталось в чужой живот! Ох-ё! — Отдохни, — посоветовал Крокодайл рухнувшему на пол противнику. Своевременно вмешавшаяся охрана подхватила способного лишь бессвязно хрипеть и сопеть мужика под руки и потащила прочь под любопытствующими взглядами толпы. — Господин, желаете продолжить игру или забрать выигрыш? — уточнил у него крупье. — Подготовьте выигрыш и проводите нас в ресторан, — поднялся Крокодайл из-за стола.       Больших денег получить не удалось, но даже выигранные сто семьдесят тысяч белли сейчас были как никогда кстати. Прежде Крокодайл за такое и пачкаться не стал бы, но сейчас, когда источников дохода было мало, он предпочитал не отказываться от любой прибыли. В конце концов, снова наниматься чернорабочим на день он не скоро сможет, здоровье не позволит, а вот урвать монету кой-где не откажется — и речь шла не только о выигрышах в казино. — Как у тебя это вышло? — В блефе не важно то, что есть, — просто ответил Крокодайл, следуя за провожающим их в ресторан метрдотелем. — Важно, что другие думают, якобы у тебя что-то есть. Подожди меня там, — указал он на небольшой пустующий столик, за которым им отодвигали стулья.       С этими словами он пошёл за крупье обменивать игральные фишки на белли. К тому моменту, как он вернулся, куколка уже вцепилась в принесённый стакан с соком и, ради забавы пуская через трубочку пузыри, добилась от него фразы: — Перестань, — и, действительно прекратив дуть в трубочку, зашевелила губами.       Крокодайл опустился напротив и взял меню. Что у нас тут?.. Что ж ты будешь делать: держа во рту пожёванную коктейльную трубочку длинной стороной вверх, Кармен невнятно поинтересовалась: — Я похов-ва на водолаза? — Очень, — только что и оставалось признать Крокодайлу. — Очень похожа.       Этот ребёнок однажды сведёт его своим непредсказуемым поведением с ума — не в клетке, так на свободе.       Заказав у подошедшего официанта солидный ужин на двоих, Крокодайл расслабленно закачался на ножках стула, в то время как заскучавшая Кармен легла подбородком на стол и завозила стаканом по столу. — А ты сюда ещё придёшь? — Меня сюда больше на порог не пустят, — покачал он головой и пояснил: — Блеф в игре — это норма, но за обман казино вносят в чёрный список. Поэтому, — протянул он, — в Саут Блю я больше не играю. — Так пошёл бы там в любое другое казино, делов-то? — Ты не поняла, куколка, — усмехнулся Крокодайл. — Я в чёрном списке всех казино Саут Блю.       Неумело присвистнувшая куколка важно покивала головой и решила: — Ты такими темпами во всех морях в чёрный список попадёшь. — Не велика беда. Открою своё казино.       Ну а что? Неплохой и стабильный источник доходов. — Разве это прибыльное дело? — недоверчиво спросила Кармен. — Выигрыш ведь зависит от удачи, казино тоже не всегда в плюсе, — на что Крокодайл покачал головой и взглянул на расположенный неподалёку столик, где толпа играла в рулетку.       Игровой шарик скакал по секторам, являясь центром внимания разгорячённых игроков и любопытной публики, но только не спокойного крупье, рулетка крутилась всё медленней, медленней, но Крокодайл уже знал результат этой партии, равно как и любой иной: — Исход любой азартной игры один. Можно ставить на чёрное, можно ставить на красное, но выигрывает всегда!..       Гомон толпы сменился выкриками! — Зеро.       Да. Игроки подсчитывали свой выигрыш, игроки подсчитывали свой проигрыш, но казино получало лишь прибыль. Неизменный победитель.       Не осознавшая смысла его слов Кармен больше ничего по этому поводу не спрашивала и, глядя, как между столиками бегают нагруженные подносами официанты, неловко спросила, всё поглядывая на часы и с нетерпением ожидая прихода отца: — Почему мы не могли поужинать в харчевне у Харальда? — не привыкшая жить за чужой счёт. — У него же неплохо кормят. — Потому что у меня есть деньги, куколка, и я люблю их тратить, — легко назвал Крокодайл одну из причин.       Второй являлось нежелание маячить перед харчевником и оставлять их с куколкой обоих у него в мелких должках. Третьей — встречаться с Джокером на его территории. По словам куколки, это казино, равно как и иные, принадлежали другому мафиози, пусть и располагались на земле Джокера. Ну а четвёртой — любовь к красивой жизни.       Так, покрутив между пальцами сверкающую вилку и заодно припомнив меню в той едальне, Крокодайл задумчиво протянул: — Либо ты король, либо полный ноль. Довольствоваться малым, вроде крыши над головой и сытого от пустого хлеба желудка, я не собираюсь, — и, видя удивление на детском лице, пояснил: — Куколка, я, может, и неприхотлив, но скромно жить не люблю. Особенно когда могу и хочу потратиться. — Теперь я поняла, почему ты мечтаешь о мировом господстве. Не хватает только прекрасных одалисок, — пробурчала Кармен. — Слушай меня меньше, — потянулся Крокодайл рукой в карман, — а то я научу тебя всякому плохому. — Чему, например? — заинтригованно поёрзала эта мелочь на месте. — Да даже не знаю, — достал он сигару и, вставив в зубы, невнятно добавил: — С тобой вообще сложно понять, что считать плохим и чему из этого тебя ещё можно учить, а чему ты меня сама научишь.       В этот момент в зал, настежь распахнув двери, влетел высокий мужчина с птичьим профилем — отвлёкшийся на него Крокодайл решил, что подобное появление больше свойственно актёрам, нежели игрокам. Окинув всех взглядом, прячущимся за очками-зеркалками, незнакомец в розовой шубе почти сразу нашёл сидящую к нему боком Кармен, которая так активно жестикулировала, рассказывая, чему её ещё можно научить, что ничего вокруг не замечала. Под взглядом из-за очков так и не успевший поджечь сигару Крокодайл наклонился к самому её уху, чтобы перекричать стоящий вокруг гомон: — И не говори. Твой отец только гадать потом будет, откуда что взялось.       Кармен весело и легко рассмеялась. Ухватившись за его рукав и приподнявшись на цыпочках, она в ответ зашептала что-то на ухо, прикрывая губы ладошкой, но Крокодайл уже не вслушивался: крылья носа Донкихота Дофламинго в ярости раздулись.       О-о! Да ладно? Всё не так запущено, как он думал?       Пылая праведной яростью, отец Кармениты устремился прямиком к ним, идя по полу, точно по палубе корабля, которая то взмывала вместе с ним на волне, то ухала вниз. В каждом его движении, каждом шаге читалось одно — моряк.

***

      Дофламинго лавировал между столами с дешёвым пойлом и дешёвыми женщинами, чувствуя, как в ушах стучит кровь. Прямо по курсу он видел свою блудную дочь, которая сидела рядом с каким-то… кобелём, а тот, ничуть не стесняясь, растлевал Фортуну и так уже достаточно растлённую жизнью.       И Дофламинго не понимал! Он смотрел и искренне не понимал!!! Хоть бы этот Крокодайл целым был — так нет, однорукий, тощий, облезлый, с землистым, серо-коричневым болезненным лицом, разве что не шелудивый, и морда противная, южная; чего от этих бабников ждать — не понятно, да и сколько этому уроду вообще лет, он же от силы на пару лет младше него самого!       Встряхнув головой, трещащей от всякого бреда, Дофламинго глядел издалека на свою восьми! Восьмилетнюю дочку! И слыша пошлое: — Эх, куколка, сыграть бы с тобой по-взрослому, но!.. — Но? — Но ты пока что в другой возрастной категории, — ответил за него Дофламинго. — Папа!       Радостно запищав, Фортуна бросилась в его распахнутые объятья! — Моя принцесса! — подхватил её Дофламинго на руки и обнял так, что у засмеявшейся от счастья Фортуны затрещали кости. — Как я рад тебя видеть.       Гладя худую спину и чувствуя каждое ребро, он брезгливо смотрел через плечо крепко обнимавшей его дочки на самодовольного совратителя, в чью прокуренную тушу хотелось разрядить полный барабан патронов, не сходя с места, но Доффи сдержался: не на глазах у Фортуны. Она к этому жулику наверняка привязалась. Лучше не расстаивать её в первые дни после возвращения. Потом, как в море выйдут, он отдаст приказ прикончить эту подзаборную шваль.       Тощие руки неуклюже цеплялись за его шею, торчащие рёбра мешались. Надо ещё пару секунд пообнимать, показать, что скучал, а потом посадить рядом.       Вот только зря он на этой мысли встретился взглядом с Крокодайлом. Тот смотрел на Дофламинго, словно он был куском тухнущего мяса, которое разве что в уксусе вымочить оставалось, чтоб не отравиться; саркастично приподнял углы растрескавшихся губ. Сделал затяжку сигарой. И, дождавшись, пока едва дышащий от накатившей ярости Дофламинго посадит наконец отлепившуйся дочку себе на колени, произнёс: — Потрясающий театр одного актёра. Я бы поаплодировал, но в силу определённых жизненных обстоятельств ограничусь устной похвалой.       Дофламинго угрожающе ощерился и протянул: — Какая изысканная похвала, — и, окинув взглядом пустующий рукав, отметил: — Без самоиронии как без рук?       Крокодайл осклабился.       Воздух потяжелел от взаимной жажды крови.       Рядом раздалось сюрпанье. Сидящая между двух огней Фортуна настойчиво, но безуспешно пыталась допить остатки сока с самого дна. Заметив на себе тяжёлые взгляды, она застыла с вытянутыми в трубочку губами, а затем быстро отставила стакан на стол и притворилась, что не при делах. Сок на дне так и остался недопитым. — Выглядишь не слишком счастливой, куколка, — панибратски обратился этот бродяга к его дочери, словно она могла быть не рада видеть Дофламинго.       Или словно её мнение хоть что-то да значило.       Начиная понимать, насколько сильное влияние эта безродная шваль могла успеть оказать на его падкую дочь и к чему оно может привести, Дофламинго встал с места, чем привлёк внимание растерявшейся Фортуны, оказавшейся у него на руках, и ласково произнёс: — Пойдём поговорим немного наедине, я так по тебе соскучился.       Не найдя необходимым что-либо добавлять и даже ждать, Дофламинго, краем уха слушая её пока что бессвязные и оттого бесполезные эмоциональные выкрики, только улыбался в ответ и механически задавал уточняющие вопросы. Спросив у метрдотеля пустующую комнату и нехотя вступив в отведённую им конуру, он привычным жестом посадил Фортуну себе на колени и в первую очередь задал самый главный вопрос: — Надеюсь, ты не опозорила меня ни перед кем? — Н-нет! — тут же виновато воскликнула Фортуна и замялась, перед тем как признаться: — Я сливала информацию. Я просто… просто у меня больше не получалось молчать.       Как хорошо, что за очками не видно, что Дофламинго закрыл глаза.       Без особого интереса слушая, как несколько месяцев пробывшая в рабстве дочь пересказывает свои тяготы, старательно сглаживая углы, как нервно и торопливо передаёт крупицы полученной полезной информации, видящий её состояние Дофламинго скучающе повторял про себя: прояви сочувствие, прояви сочувствие, прояви сочувствие… К концу малоинформативной исповеди ему невыносимо хотелось зевнуть и пришлось прикладывать абсолютно нечеловеческие усилия, чтобы крепко стиснуть челюсти. Чувствовалось сопротивление мышц, искажающих лицо в нелепую и неуместную гримасу, но, к счастью, зевок остался внутри.       Словно заметив его равнодушие, Фортуна начала говорить всё тише и тише, пока вовсе не умолкла. Затеребила подол безвкусного платья, а ведь Верго так долго отучивал её от этого. — Отец… Было ещё кое-что, что я узнала… — Что именно, моя принцесса? — с заботой в голосе тут же спросил Дофламинго и сам же нарвался: — Ты тенрьюбито?       Что?       Это был последний вопрос, который неровно моргнувший Донкихот Дофламинго ожидал от дочери, да что уж там! Он его в принципе не ожидал, потому что откуда ей было знать?! Подняв очки на лоб, вмиг взбодрившийся и посерьёзневший Дофламинго уселся у изголовья кровати и, посадив дочку рядом, предпочёл ответить сразу же: — Да, моё золото. Но откуда ты об этом узнала? — и, повалив дочку на кровать, защекотал её, под заливистый хохот настойчиво спрашивая: — А ну-ка признавайся! — Ха-ха-ха, папа, прекрати, ай! — расхохоталась Фортуна, елозя по кровати и лягаясь. — Щекотно, прекрати! — Признавайся, гулёна, или хуже будет! — шутливо пригрозил ей Дофламинго. Он бы предпочёл эту информацию выбить, но Фортуна сейчас была неприкасаемой, к тому же созналась сама: — От Живодёра, ай, убивают, ха-ха-ха!!!       От Живодёра, значит. А тот откуда знает? — Мы с тобой обязательно поговорим по этому поводу, я тебе обещаю, принцесса, — перестал он щекотать дочку и дал себе время, чтобы понять, какую именно дозу информации можно дать Фортуне, а пока стоило её задобрить. Он правда вёл себя излишне холодно из-за того, что пришлось сдвигать срочные планы, и всё этот облезлый южный урод, который выставил ему условия.       Притянув тщедушное тельце к себе по кровати и крепко обняв, Дофламинго поцеловал мокрый лоб со словами: — Я так по тебе соскучился, — можно ещё раз поцеловать. — И я так рад, что спас тебя и теперь ты в безопасности. Одевайся, милая, — пригладил он светлые волосы и, дождавшись частых кивков уже позабывшей обо всяких тенрьюбито дочки, пошёл с крупных карт: — Все на корабле уже заждались тебя, — но, когда Фортуна начала выползать с кровати, вновь притянул к себе со словами: — Отпускать не хочу. — Ну пап!.. — неловко засмеялась она и уткнулась носом ему в грудь, а затем подняла взгляд со словами: — Ты правда по мне скучал? И искал? — Очень сильно скучал, — «признался» Дофламинго. Смотрел в полные радости и обожания глаза дочки, чей болезненно-красный цвет явно намекал на ожог роговицы. — Спать не мог нормально, весь Норд Блю перерыл…       И лишь дождавшись, пока сомнения и настороженность в глазах дочери окончательно сменятся куда как более привычными и нужными ему трепетом и обожанием, отпустил её на пол. Что стоило уточнить до возвращения в зал, так это один дошедший до него слушок.       Щёлкая ногтями по прикроватной тумбочке, Дофламинго с нарочитой небрежностью и лаской спросил: — Крокодайл правда пожертвовал рукой, спасая тебя?       Фортуна неловко повела плечами и чуть замедленно ответила: — Он спас мне жизнь. И руки лишился по моей вине.       Плохо.       Когда они вдвоём спустились, преспокойно заканчивающий ужинать Крокодайл отложил прибор, взглянул на льнущую к Дофламинго Фортуну и, как только они подошли, отметил вслух: — Оперативно работаешь.       В его зрачках алыми отсветами отражалось пламя высокой свечи.       Дофламинго его взгляд очень не нравился. Он напрягал. Он не был въедливым, или настырным, или оценивающим. Нет. Крокодайл не оценивал — он словно видел насквозь. И то, что Крокодайл видел, не нравилось уже ему самому, отчего сложившаяся ситуация становилась всё менее контролируемой. Поговорить бы с ним прямо сейчас, прощупать. — Ты не торопишься, как погляжу? — опустился Дофламинго напротив южанина и, взглянув на часы, решился задержаться. До назначенной встречи ещё оставался запас. — Ничуть, — небрежно ответил Крокодайл благо не с набитым ртом, после чего указал Фортуне на вторую порцию блюд и приборы: — Бери скорее вилку, куколка, а то еда остынет. На ужин сегодня крылышки-гриль. — Угу! — юркнула Фортуна на указанное место, в то время как Крокодайл отбросил громко звякнувшую вилку в собственную опустевшую тарелку. Там лежала распотрошённая до рёбрышек птица.       Дофламинго почувствовал, как на виске запульсировала вена. Закинув ногу на ногу, он с привычной улыбкой предложил оппоненту: — Раз уж ты успел подкрепиться и потратиться, предлагаю сыграть со мной. Вдруг отобьёшь ужин. — Как бы ты завтра голодным ни остался. — Я ещё ни разу не голодал после партии в карты, — привычно приукрасил он и требовательно протянув руку назад, приказал подошедшему официанту: — Новую колоду.       Та в тот же миг улеглась в раскрытую ладонь. Раскрыв упаковку, Дофламинго, не отводя взгляда от немигающего противника, перетасовал колоду. Вверх, вниз, из руки в руку! Резко разделив колоду, одним движением вновь соединил её. Крокодайл неотрывно смотрел за порхающими в руках противника картами, и в зрачках его то и дело начинал отражаться огонёк высокой свечи, пока в один момент не потух, а сам скривившийся Крокодайл не прижал единственную оставшуюся руку к словно бы резко разболевшейся голове. — Теперь моя очередь.       Он забрал колоду и начал перетасовывать карты. Ловко, быстро, пятью пальцами. Карты порхали, ныряя то вверх, то вниз, а порой играя причудливыми веерами и лентами. Едва не промахивающаяся мимо рта Фортуна сначала завороженно следила за этим их выпендрёжем, а потом и за ожесточённой игрой, собравшей за спинами немалую толпу.       Партия завершилась неожиданно: — Стрит флэш с короля, — заявил Крокодайл и открыл карты, чем знатно раздосадовал выбросившего свой веер Дофламинго. — Аналогично.       Зрители потрясённо загомонили. Дофламинго насмешливо напомнил им их осечку в самом начале: — Как будем делить выигрыш? — По правилам пополам, но мы так и не сделали ставки. — В таком случае жертвую свою половину в пользу бедных, — небрежно бросил он, а зря: — Как щедро, — протянул Крокодайл, туша очередную сигару, которые он не умел правильно курить и которыми постоянно затягивался. — Теперь понимаю, что ты делал на том благотворительном вечере у Алхимика. Жертвовал в пользу голодающих детей с Мариджоа? — Ну что ты! — лицо Дофламинго аж немного перекосило. — В пользу вымирающих птичек. — Полагаю, все птички скоропостижно вымерли и пошли на шубу?       Запас терпения вставшего в полный рост Дофламинго остался на самом донышке. На улицу. Срочно. На свежий воздух — иначе скоро пол этого заведения украсит кое-чей труп.       В тёплом холле им помогли надеть шубы; стеклянные двери до потолка напоминали чёрные зеркала. В кармане зазвонил ден-ден муши, и, узнавая на другом конце провода Верго, Дофламинго первым вышел за дверь, нехотя поднял трубку. — Как всё прошло, Доффи? Ты задержался, — прозвучало не обвинение, а констатация неприятного факта. О причине Верго догадался без слов: — Возникли проблемы с Крокодайлом? — Я сошью себе из него туфли, — едва не рыча, поклялся Дофламинго и в ярости бросил трубку. Осознание подлинной цели звонка Верго и его слов про задержку пришло внезапно.       Вот дьявол… Встреча! Сколько времени?!       Широкую мостовую уже освещали газовые фонари, отовсюду лился свет; небо непроглядно темнело сквозь линзы очков. Обе направленные вверх стрелки часов словно смеялись над ним. — Смотри куда прёшь! Чуть под копыта не бросился! — ругались и громко свистели извозчики, понукая лошадей и прогоняя с дороги нищих мальчишек.       Вслед за звоном колокольчика над входной дверью из казино выбежала тут же прильнувшая к нему Фортуна, за ней выполз и Крокодайл. Не оглядываясь на него, взявший быстрый темп Джокер начал лавировать между прохожими. Он катастрофически опаздывал. — Я отморозила себе все щёки! По ночам так резко холодает, когда уже настоящая весна? — грела горожанка ладонями свои румяные щёки, а её муфта повисла на шее поверх норковой шубы. — Давай скорее тогда, скоро уже дома будем, — поторапливал её муж.       Звенели колокольчики на дверях и санях, горели газовые фонари, раздражая глаза даже сквозь линзы очков, вокруг толпилась наряженная под вечер толпа городской элиты, вышедшей поразвлечься и отдохнуть. Почти все лавки были закрыты, и свет из них переместился в окна домов и презентабельных ресторанов, полных состоятельных посетителей. Дофламинго ещё ускорил шаг; его спутники поспешили за ним. Идущая рядышком с ним и всё норовящая уцепиться за пальцы Фортуна встревоженно спросила: — Куда мы сейчас? — В Спайдер Майлз, — улыбнулся он дочери и поднял на руки, чтобы не замедляла его. — Там хорошая судостроительная верфь, где строится наш новый корабль, а ещё… — У нас будет новый корабль! — Конечно, милая, — решил Дофламинго в этот раз не акцентировать внимание на том, что его осмелились перебить. — «Галатея Фламинго» в любой момент могла пойти ко дну, нам пришлось срочно искать надёжную базу, заказывать новый корабль, но готов тот будет нескоро, — рассказывал он, пока сам размышлял.       По-хорошему сейчас стоило сделать одно из двух: либо отправить что Фортуну, что Крокодайла к Семье и Мэбу, либо отправить туда только Фортуну, а Крокодайла порешить здесь и сейчас. И когда Дофламинго уже начал склоняться к правильности второй идеи, в кармане вновь зазвонил ден-ден муши. Вытащив улитку и увидев, кто звонит, Джокер свернул в закоулок и вышел на параллельную, куда менее людную и освещённую улицу, где, подавляя в себе раздражение, со всей оставшейся вежливостью ответил: — Да, я помню о встрече, скоро буду… — Вы опаздываете уже на сорок девять минут, — заговорила улитка всё тем же вымораживающе-равнодушным детским голосом. — Моя госпожа не привыкла ждать. Через одиннадцать минут встреча аннулируется.       Короткие гудки возвестили, что на другом конце повесили трубку прежде, чем он успел раскрыть рот. — Отец, у тебя были планы?.. — робко спросила Фортуна, когда они резко ускорили темп. — Это из-за того, что ты не могла подождать, как мы с тобой и говорили. Не расстраивайся, — утешил Дофламинго понурившуюся дочку. — Подождут. — Конечно, не расстраивайся, — встрял со своим особо важным мнением севший им на хвост Крокодайл. — Твой папаша мог послать за тобой кого угодно из вашей команды или просто не тешить своё самолюбие и не играть в карты. Так что теперь он пожинает плоды собственного нетерпения и тщеславия.       Нити впились Крокодайлу под рёбра — в самое сердце! Фортуна дёрнулась! Задохнулась вздохом! На снег осыпались срезанные волоски с шубы.       Перешедший грань дозволенного и уже должный корчиться в агонии наглец лишь басовито и медлительно, издевательски расхохотался. Осыпался!..       Дуло прижалось к виску Дофламинго. — Хорошая попытка, — саркастично похвалил его этот!.. этот!.. и песок облачил тело второй шубой, сковал движения. — Но я логия, и заколоть меня швейной иголкой не выйдет. А вот твои больные мозги сейчас украсят стену. — Не убивай его!!! — раздался истошный визг. — Не убивай! Не трогай!       С шелестом песок стреножил Дофламинго, накрыл лицо, заставляя жмуриться и сжимать губы, тело сжало в тисках, а, когда к Дофламинго вернулась способность двигаться и видеть, Крокодайл уже стоял в нескольких шагах от него с Фортуной на сгибе локтя. И та вместо того, чтобы вывернуться и убежать, вместо того, чтобы хотя бы спросить, цел ли её отец, не пострадал ли, судорожно ощупывала эту подзаборную шваль. — Я в полном порядке, куколка, — успокоил её Крокодайл и велел задыхающемуся Дофламинго: — Иди, куда так торопился. Дочку получишь после того, как твой врач мне поможет. Ну же, — повторил он, пока сам Донкихот мог лишь бессильно сжимать кулаки. — Иди. Мы за тобой.       Перед глазами плясали красные пятна. — Я позову своего человека, он проводит вас к нашему врачу прямо сейчас, — уже едва не прорычал Дофламинго, которому совершенно не улыбалось тащить на свою встречу не то что этого ублюдка, но даже Фортуну.       Крокодайла этот вариант неожиданно не устроил: — Разве ты не соскучился по любимой дочери? — словно бы издевался он. — Неужели уже хочешь снова расстаться с ней? Веди, — мрачно повторил он свой приказ. Взглянул на часы. — У тебя осталось семь минут.       Спорить с грёбаной логией прямо на глазах у не шевелящейся Фортуны, которая теперь умудрялась мучиться выбором между ними двумя, было бесполезно. Времени не оставалось даже добежать до оговоренного места, и Джокер вновь потянулся к ден-ден муши, чтобы передать: — Роси, заходи первым. Я задержусь на пару минут.       Больше не оглядываясь, Дофламинго размашистыми шагами направился в нужное место. Хрустел снег.       Задумчиво глядя себе под ноги и в очередной раз сопоставляя все те малочисленные и противоречащие друг другу данные, он пытался понять, как теперь вести себя с дочерью, явно нашедшей для себя новый авторитет. Слишком надолго она вышла из-под контроля. Слишком самостоятельна была по своей натуре и одновременно зависима от отношения окружающих. Слишком велика была вероятность того, что Дофламинго потерял свой непререкаемый статус, который кропотливо создавался в сознании дочери вместе с правильным восприятием и образом отца.       Прежде Фортуне было некуда идти. Она никому в этом мире была не известна, никому не нужна. Да и благо самооценка у неё ниже ватерлинии, а человек, который себя не любит, сам в своей значимости не уверен — вещь удобная и в хозяйстве полезная. Так что требовалось не только возвращать своё имущество в собственность, пока его не украли позарившиеся, но и возвращать прежнее к себе отношение.       Дойдя до нужной координаты, Дофламинго свернул в неосвещённый переулок. Длинная тень вытянулась впереди, шатаясь, точно пьяная.       Сняв солнечные очки почти одновременно с дочерью, он поймал на себе удивлённый взгляд и, в очередной раз доставая часы из нагрудного кармана, под щелчок открывшейся крышки ответил на неозвученный вопрос: — Я, по-твоему, псих, чтобы в солнечных очках в кромешной темени ходить? — Тебе правду сказать? — Интересная постановка вопроса, — криво усмехнулся Дофламинго, убрав часы обратно. Времени оставалось две минуты, он никак не успеет. Лишь бы Роси впустили и он отсрочил начало переговоров. — Ну, отвечай правду. — По мне, так ты просто псих, — бросил Крокодайл в своей босячной манере. — Что в очках, что без очков. — А как по мне, так ты излишне откровенен.       Вильнув пару раз, они вскоре вышли в откровенную подворотню. — Ах ты, мразь! — Клянусь, больше ни капли, клянусь!..       Раздался звон стекла! Смолистый мрак облил всё вокруг. Кособокие человеческие будки, из окон и дверей которых порой доносились пьяные выкрики, нависали над улочкой. В их заметных невооружённым глазом щелях гулял ветер. Из кабака напротив выходили шатающиеся подёнщики, а на смену им приходили другие. Там они согревались, забывали на время своё горе и заботы, а выходили с ярмом новых долгов на шее, за которые их жёны будут реветь всю ночь напролёт. — Да когда вы уже жрать просить перестанете?! Чтоб вы все сдохли!       Где-то ревел некормленный с утра ребёнок. В грязном снегу утопали окурки и осколки бутылок, пожелтевшие и намокшие обрывки газет. Жмущиеся на одном из крылец двое детей, явно порождённые своими родителями на чёрный день, терпеливо пережидали, пока вернувшийся с потогонной работы отец поколотит их мать, чьи крики раздавались из-за приоткрытой двери.       Вскоре дойдя до нужного дома, Джокер поднялся по колченогой, полусгнившей лестнице и постучал в обшарпанную дверь, разбухшую от влаги. Со стоящей рядом чахлой вербы, покрытой жёлтым лишаем, упала шапка снега. Сзади к нему неожиданно подошёл Роси и, сунув под нос заранее подготовленную записку, принялся строчить новую, всё поглядывая на остановившихся в отдалении Крокодайла и Фортуну, пока Дофламинго читал: «Меня не пустили, но согласились подождать тебя».       Вторую записку всунули в зябнущую руку с недюжинным упорством и даже раздражением. На клочке бумаги значилось краткое: «Кто это?» — Моя дочь и тот, кто помог ей спастись, — кратко представил Дофламинго своих спутников.       Роси, который до этого видел Фортуну лишь на фотографиях и в полумраке не узнал в обкорнанном и отощавшем ребёнке куколку с картинки, приподнял край шапки с бровей на лоб. Больше он ничего спрашивать не стал.       Пока они переговаривались, дожидаясь ответа на стук, Крокодайл сделал попытку заглянуть в выходящие на улицу пыльные окна, но те — немытые годами — не просвечивали. Наконец за дверью послышалось приглушённое шарканье ног и сиплый шёпот: — Здесь милостыню не подают, проваливайте. — Мы за чудом, — хрипло произнёс Джокер, пародируя сиплый и прокуренный голос клинического наркомана. — Вам что, чудес в жизни мало? — заворчали с другой стороны.       Дверь приоткрылась на длину цепочки, чтобы синеволосая курчавая девчонка, бывшая немногим старше Фортуны и упорно прячущаяся в тени, смутно узнаваемым голосом без тени эмоций прошептала: — Заходите все. Вам в дальнюю комнату, госпожа согласилась обождать. Я проведу. — Я пойду один, — не согласился Дофламинго, но даже в такой мелочи с ним не согласились. Сегодня явно был не его день. — Сам привёл, сам и следи за ними. Пусть идут с тобой, — велела малявка. — Вы больше не вернётесь сюда.       Не дожидаясь особого приглашения, всё услышавший Крокодайл подошёл к ним, так и не спуская Фортуну с рук. Та, к слову, с настороженным любопытством разглядывала Роси, всё ещё не зная, кто это. Мда.       Дверь на миг захлопнулась, чтобы звякнуть цепочкой и почти тут же распахнуться. Остро пахнуло ацетоном. Отойдя в сторону, прячущаяся в густой тени и уже успевшая спрятать волосы под косынку девчонка осмотрела улицу и захлопнула дверь уже за спинами толпы вошедших.       Картина, развернувшаяся перед ними, мало напоминала тот пасторальный домик, в который Дофламинго приходил при встрече со Сказочником. Облупленные стены, когда-то крашенные в тёмно-синий, частично лишились слоя штукатурки. В виднеющемся вдали коридоре, на покрытом рыжими разводами потолке, на проводе висела трещащая электрическая лампочка, едва дававшая тёмно-жёлтый цвет и бросавшая длинные тени на все предметы в комнате, отчего тех казалось ещё больше. Не обращая на всё это внимания, Дофламинго пошёл за деревянно идущей девчонкой сквозь узкий, точно кишка, коридор, чуть не ломая ноги о слой поросшего жирной грязью хлама, который был разбросан на полу. Тряпки, сапоги без подошв, мешки и окурки, пустые масляные канистры. Лишь местами виднелись прожжённые доски.       По дороге пришлось пройти комнату настоящих хозяев, над проёмом которой вместо двери была натянута верёвка с аляповатой тряпкой. Она не глушила ни звона кастрюль и ругани, ни вони ацетона, бензина и гноя — неизменных атрибутов варящейся в кустарных условиях наркоты. Росинант заглянул внутрь, вынуждая Дофламинго остановиться и подождать. — Это домашний наркопритон, — не дожидаясь вопросов, произнёс он и, оттянув брата от столь заинтересовавшего его зрелища, двинулся к своей цели. — Нам дальше.       Запинаясь о разбросанное на полу тряпьё и грязные бутылки, он старался обходить пропитанные кровью ватки и использованные шприцы. Не хватало только унести с собой какую-нибудь дрянь. Над головой мрачно трещала лампочка. За спиной раздался воющий хохот и улюлюканье, вздрогнувший Роси резко обернулся, чуть не навернувшись!       Из-за занавески показался щуплый ребёнок лет трёх на вид. Едва стоя на выгнутых колесом ногах, он бездумным взглядом слабоумного смотрел на застывшего истуканом Роси, пуская слюни, а затем, не удержав равновесия, шмякнулся на пол. Потянулся за валяющейся рядом миской для собачьего корма и начал бить новой игрушкой по полу. — Идём, чего застыл? — поторопил брата Дофламинго. — Ты как будто бы в первый раз притон видишь.       Росинант медленно помотал головой. Значит, не в первый раз. — И чего тогда глазеешь?       Ответа не последовало, но Дофламинго и так уже обо всём догадался. Не дожидаясь отставших Крокодайла и Фортуны, он пошёл в конец коридора, где виднелась дверь, объясняя следующему за ним по пятам Роси: — На Гранд Лайн, особенно в Раю, где ты жил, наркомания не такая уж большая беда, там есть проблемы крупнее. Наркотики — бич мирного населения малых морей и золотая жила местного Преступного Подполья. Бороться с ними нереально.       Это было правдой. Все налоги населения, что оставались в бюджете, всё, что не успели распилить, украсть, отмыть, что не относилось к Небесной Дани, всё это Правительство вливало в Гранд Лайн, а остальные регионы жили впроголодь, что неудивительно: послевоенное время, разрушенные города и деревни, мизерные зарплаты, местами выплачивающиеся талонами на еду, которой банально не было.       Растениеводство на островах стоило нечеловеческих усилий. Бедной земли островов не хватало для сельского хозяйства, и если южное и восточное море ещё могли похвастаться чернозёмными почвами, то в Норд Блю вместо них были один песок и скалы. О скоте и говорить нечего — земли не хватало даже для полей и огородов, не то что для пастбищ. Мясо слыло роскошью. Лишь богатые рыбой и морепродуктами воды давали пищу. — И дело даже не в подпольщиках, — пнув канистру с дороги, дополнил Дофламинго и, остановившись около двери, повернулся к сжимающему зубы брату. — Дело в безграмотной молодёжи, выросшей на свалках и охотно пополняющей бравые ряды пиратов и искателей Ван Писа, а параллельно уничтожающей только-только отстроенные дома, топчущей посевы. Именно она заставляет бедняков либо лезть в петлю, либо скатываться на самое дно в поисках чуда.       Дофламинго получше многих знал: дети, не видевшие мира, и дети, не видевшие войны, имели разные взгляды на жизнь, разные ценности. Сироты Золотой эпохи пиратства паразитировали на мощах тех, кому нечем было защититься, таскали всё, что пропускали крупные преступники, считавшие ниже своего достоинства подбирать медяки. Защитить гражданских никто не мог. Численность Дозора по неофициальной статистике после войны составляла одну пятую довоенной, королевские жандармерии, армии и иже с ними работали только на суше; правоохранителей банально не хватало. Преступность цвела буйным цветом, мир загибался, население дохло как мухи, и последнее, что ему нужно было, — это новый король Пиратов, который нашёл Ван Пис. Еда и крыша над головой, стабильность, порядок и уверенность в завтрашнем дне — вот и всё, что сейчас требовалось мирным гражданам. Только никто не спрашивал, что им нужно.       С этой мыслью Дофламинго услышал скрип двери и вошёл внутрь прямо за их проводницей. Следом почти ввалился Роси и тут же едва не навернулся, круглыми глазами глядя на сидящего перед ним человека.       Посмотреть было на что.       Дофламинго не был уверен в том, как это правильно называть. Когда-то оно было женщиной, но сейчас черты лица оплыли вниз, точно растаявшая от огня восковая маска, склеивая и рот, и левый глаз. Их нарывы стыдливо прикрывали клочки некогда роскошных чёрных волос, заплетённых во множество кос, теперь отдельными пучками торчащих из оголённого ожогами черепа. Пол этого создания можно было угадать лишь по заметной под рубашкой груди, которая осталась единственными псевдо-конечностями этого существа, потому что ни рук, ни ног у него не было.       Единственный сохранившийся глаз в упор смотрел на него. Нет, не на него. Ему за спину.       На Росинанта. — Я привела их, госпожа, — отрапортовала синеволосая девочка и, стянув с головы косынку, отошла в сторону, давая впервые за день чувствующему довольство Джокеру дорогу. — Не думал, что побег из Импел Дауна обойдётся тебе настолько дорого, Гретхен.       Росинант от произнесённого имени вздрогнул так, точно его с размаху хлестнули бичом. Впился взглядом в сидящую в этой крохотной каморке калеку, что совсем недавно была одной из самых известных подпольщиц Гранд Лайн, обернулся к синеволосой девочке, которая тоже смотрела на него, как на давнего знакомого. Лю-бо-пыт-но. — Не буду ёрничать на тему того, что прежде все ждали тебя, а отныне ждёшь ты, — растягивая слова, припомнил Джокер их первое с Гретхен знакомство, жалея, что по искалеченному лицу нельзя прочитать эмоции, и добавил: — Признаюсь, я хотел, чтобы с тобой что-то случилось, я думал о том, чтобы ты свернула себе шею или словила шальную пулю в лоб, но уж точно не превратилась в обтянутую горелой кожей картофелину. Расскажешь, что произошло?       Внезапно всё вокруг стало огромным.       Под ногами развернулась ковровая дорожка, которая вела прямо к открывшимся в животе кособокого туловища гротескным воротам. Кованные створки торжественно распахнулись, и им на встречу вышла не столь давняя знакомая Дофламинго, при виде которой Росинант попятился. Нити пришили его ботинки к земле.       Пока расстояние было достаточным, Дофламинго поспешил удовлетворить вспыхнувшее любопытство вкрадчивым вопросом: — Когда, где и как ты сумел познакомиться с Гретхен? Ты ведь рассказывал, что осел в начале Рая? — но неспособный больше сделать ни шага Росинант не успел написать ответ. — Ты так и не научился держать клюв на замке, Додо-тян, — подошла к ним его неслучившаяся в прошлом бизнес-партнёрша, которую Джокер помнил со дня встречи со Сказочником, пожалуй, даже лучше, чем последнего, и, получив от неё повторное предложение сотрудничать, не упустил возможности. — Зато твои уста теперь точно не издадут ни звука, — парировал Джокер, говоря о настоящем теле Гретхен. — Ещё хотя бы раз поднимешь тему моего состояния — и можешь забыть о контрабанде с Гранд Лайн, — с ледяным спокойствием ответили ему, не отводя взгляда от Росинанта. — Раз так, я нем, как и мой брат, — положил он руку на плечо, укрытое чёрными перьями. — Нем? — грудной голос Гретхен засочился ядом. — Такой ли уж твой брат немой? Сможешь за него поручиться, а, Джокер? — перевела она взгляд на напрягшегося Дофламинго. Об иных его попутчиках она не спрашивала. — Что будет, если он… проболтается? — тут же уточнил он, нарвавшись на издевательскую ухмылку подпольщицы. — Едва ли хоть кто-нибудь на всём Гранд Лайн когда-нибудь захочет вести с тобой дела. Будешь всю жизнь чахнуть в этой гнилой северной луже. — Тогда я за него ручаюсь, — широко улыбаясь, произнёс Джокер.       Гретхен плотоядно оскалилась. Провела рукой по его груди и, точно заботливо желая поправить выбившийся из-под пиджака галстук, резко дёрнула за него! Теперь их лица были на одном уровне. Вишнёвые губы растянулись в развратной улыбке. Рука, в недавнем прошлом пробившая его грудину и едва не раздавившая сердце, в жесте мнимой ласки огладила щёку, вкрадчивый голос промурлыкал: — За что я всё же согласилась работать с тобой, Джокер, так это за твою бесшабашность, помноженную на неотразимую харизму, шикарную внешность и изощрённый мозг. Я бы сказала, что именно он — самое сексуальное, что в тебе есть.       Губы невольно растянулись в широкой улыбке. За спиной что-то упало. Хотя почему что-то? Роси упал. — Но даже все твои малочисленные достоинства неспособны перекрыть то, что ты лживая, манипулятивная, эгоцентричная тварь без чести и совести, — перечисляла Гретхен, — и твоё слово стоит не больше клятвы наркомана под ломкой сегодня же завязать. — Так ты пропустишь их, а, Гретхен? — продолжил гнуть свою линию даже не покоробившийся Джокер. — Поверишь моему слову? — Я не поверю ничему, что тобой сказано, но на пороге никого из незваных гостей не оставлю. Зара! — окликнула она девчонку. — Позаботься о них. Идём, — махнула она Джокеру и направилась с ним внутрь собственного тела.

***

      Глядя, как Джокер уходит вместе с одним из внутренних тел Гретхен, уведённый прочь от его дочери и её спасителя Росинант впервые после убийства отца захотел побежать вслед за старшим братом и спрятаться ему за спину. Впервые. Искренне.       И всё потому, что на плечо поверх вороньей шубы ему легла рука. Наверняка на ощупь она как раньше — бархатная, чуть шершавая от морского ветра.       Смотрящая на них Зара, которую все в их команде ещё до его появления почему-то прозвали Даблфингер, заметно отощала. Росинант так и не смог узнать, куда она бесследно пропала в ночь облавы, ведь на корабле её не нашлось. Как она вновь вышла на Гретхен?.. — Посмотри на меня, Ринат, — услышал он всё тот же голос, грудной и манящий, обещающий забвение в нежных и душащих объятьях. Мерещащийся наяву и во сне. Заставивший лезть в петлю. — Посмотри. Скажи, ты скучал?       И он, сам того не желая, взглянул в эти порочные глаза. Налито красные глаза, в которых больше не было даже праха былых чувств — лишь океан крови убитых врагов. Нелепую шапку медленно стащили с его головы, и она упала куда-то им под ноги. Следом скользнула и шуба. Копия Гретхен, коих она могла создать внутри себя бессчётное количество, была как настоящая. Настоящая из прошлого. Те же пышные формы, видимость присутствия одежды, смуглая кожа, и Росинант был уверен, что на вкус она всё такая же солёная от мелких крупиц соли…       Зара, попятившись к дверям и не отрывая от него пустого взгляда, спиной вышла из огромного зала. Чувствуя давление, Росинант попытался было двинуться и не сумел. Опустил взгляд: ноги по колено заковало в гранитный пол. Ничуть не лучше нитей Джокера. Обстановка вокруг начала перетекать в нечто иное, пока неясное, но наверняка в пыточную. Здесь, внутри тела-замка Гретхен, созданного силами дьявольского плода Сиро-Сиро, все были бессильны, кроме его хозяйки. «Ринат» доподлинно знал это. Убеждался не раз.       Поэтому, не представляя, что в настолько патовой ситуации делать, с душащим стыдом и нарастающим отчаянием осознавая, к чему привели его чувства, его мягкотелость, его жалкая просьба Магеллану разместить Гретхен на два уровня выше положенного, он бессловесно смотрел в глаза той, кого предал. Предал по-настоящему. И расплата настигла его сполна: — Молчишь, Донкихот Росинант, приёмный сын адмирала Сенгоку, коммодор базы G-2 Морского Дозора, лидер отряда S.W.O.R.D., — прошептала Гретхен, и в её шёпоте слышалось змеиное шипение. — Молчи. Я сделаю так, что ты окажешься не только нем, но и глух, и слеп, и безумен, вот только перед этим ответь, — приблизилась она губами к самому уху не шевелящегося Росинанта и с оглушительно громким щелчком закрыла на его запястье браслет из кайросеки. — Молишься ли ты на ночь, мой любимый бывший старпом?