Благими намерениями

— Эта мисс поступила сюда без документов, сэр. Нам ещё не передали данные с ресепшена. Но я знаю, что с ней был мужчина. Представился её мужем. — Как он сказал её зовут? — Никки. — А фамилия? — Фамилию... не расслышала. Меня позвали в ординаторскую в этот момент, простите. — Ладно. Когда очнется — зовите меня. Посторонние голоса нехотя пробиваются сквозь сплошную черную пелену. Онемевшие кончики пальцев обретают чувствительность, и я непроизвольно дёргаюсь, резко распахивая веки. Яркий больничный свет ударяет в глаза, заставляя меня сощуриться и закрыть лицо ладонью. Голова болит так, будто кто-то играл ей в бейсбол, а резкий запах медикаментов вызывает приступ тошноты. Слышу писк кардиомонитора и дёргаю рукой, замечая катетеры, соединяющие меня с капельницей. Сердце пропускает удар, писк становится учащенней и раздражающей. — О, вы очнулись, — слышу лишь обрывки фраз, произнёсенных нежным женским голосом. Расплывчатая фигура в белом подходит ко мне, что-то делает с проводками, прикрепленными к моим рукам, зачем-то показывает мне свою ручку. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает она. — Я умерла? — безжизненно хриплю я и в этот момент понимаю, насколько сильна моя жажда. Жажда... давно я не чувствовала ни её, ни голода. Это и подталкивает меня к воспоминанию, вызывающему бешеную головную боль. Я вижу себя, отчаянно пытающуюся расправить крылья, я вижу счастливого Люцифера, возвышающегося надо мной, слышу сирену скорой, чувствую руку, сжимающую мою... А сейчас пустота. Сфокусировав взгляд на, очевидно, медсестре, я в недоумении округляю глаза. Она отвечает что-то, что-то спрашивает, а я не слышу. Или не хочу слышать. Оглядываюсь по сторонам, понимая, что я нахожусь в палате. Огромные окна, скрытые белыми жалюзи, пара кожаных кресел в разных углах, журнальный столик, картина с изображением какого-то побережья... с каких пор они отправляют пациентов без документов в вип-палаты? Может, я всё же на Небесах? Я слышала, там есть лечебница... — Мэм, вы слышите меня? — не унимается медсестра. Раздражённо вздохнув, я вонзаю в неё сердитый взгляд. Хочется разрыдаться и улететь. Но я не в силах сделать ничего из этого. Отвратительно. Меня накачали таблетками, и я ничего не чувствую. — Вы помните, что произошло? — Нет, — лгу я, едва размыкая губы. Она поджимает губы, качает головой и, щёлкнув ручкой, записывает что-то в блокнот. Затем продолжает. — Прохожие вызвали скорую. Они видели, как вы с вашим мужем упали с какого-то этажа стоящего рядом здания. Ваш муж сказал нам, что вы работаете каскадерами, и в момент съёмок у вас оборвались тросы. — Вот же хитрый подонок, — срываюсь я. — Кто? Рассказать ей правду все равно что оформить бессрочный пропуск в психушку, поэтому я быстро исправлюсь: — Режиссёр. Да. Режиссёр. Он не предусмотрел это. — Ах. Конечно. Удивительно, но после падения с такой высоты вы практически не получили особых травм. Ваш муж так вообще даже не поцарапался! А у вас сильный ушиб колена и сотрясение мозга. — Он не мой муж, — отрезаю я, когда все детали пазла вдруг стремительно начинают складываться в общую ужасающую картинку. — Что, простите? — Он мне не муж. — Но этот мистер заплатил за вип-палату, он... — Он психопат. Преследует меня. Я не знаю его. Если увидите его, вызовите полицию. Она в растерянности. Я в бешенстве. Сглатываю, царапая иссохшее горло, смотрю на дверь. Нужно бежать отсюда. Бежать без оглядки. Куда? К отцу, к своим непутевым родственникам, к друзьям? Прямо в этом нелепом больничном платье. «Меня обманным путем и почти насильно воскресили, что я могу поделать?» — скажу я дедушке, хватающемуся за сердце, и бабушке, поливающей меня святой водой. Нет. Нет, нет, нет, я не готова к земной жизни, мне здесь теперь не место... Но поток мыслей то и дело прерывается какой-то глубокой пустотой. Я хочу подумать о произошедшем, хочу восстановить хронологию событий и понять, как Люциферу удалось это провернуть, но вместо этого несколько раз отключаюсь. В панике мой мозг даже продумывает какое-то решение, но тотчас же его забывает. Я не испытывала подобного с тех пор, как... ...была человеком. Кончик носа краснеет, в глазах щиплет от слез. Только сейчас понимаю, что медсестра вышла, пробормотав что-то о том, что сейчас сюда придёт врач и меня осмотрит. А затем в затуманенный рассудок вдруг врывается знакомый голос: — Серьёзно? Не пускаете меня к моей жене? Предатель-кардиомонитор подло пищит, оповещая целый континент о моем учащенном пульсе. Люцифер. Подонок. Сжимаю руки, пытаясь выбраться из паутины катетеров и выпрыгнуть в окно, чтобы сбежать от него, но затем слышу ответ медсестры, и волна призрачной надежды на спасение омывает моё искалеченное тело. — Эта мисс сказала, что она вам не жена, и вы её преследуете. Она просила вызвать полицию в следующий раз, когда вы сюда заявитесь. Затем голоса стихают. Испуганный взгляд я устремляю в окно и пытаюсь понять, на каком мы этаже. Сбегу отсюда, а затем буду думать, что делать дальше. Пытаться вызвать кого-то с Небес или искать оружие, которым я пришью Люцифера... мысль о последнем наполняет меня силами. Ровно до тех пор, пока в палату не входит медсестра, а за ней и главный герой всех моих бед. Широко распахнув глаза, я приоткрываю рот. — З-зачем вы впустили его? — хриплю я, не желая даже смотреть на эту сволочь. — Мэм, похоже, сотрясение наложило отпечаток на вашу память. Этот мистер... хм, мистер... — Дэвил, — нахально улыбнувшись (и знаю я это, даже не глядя на его наглую физиономию), продолжает Люцифер. — Да, мистер Дэвил принёс документы. И ваш паспорт. Вас зовут Николь Дэвил. И вы законная жена мистера Дэвила. Полагаю, нам нужно срочно сделать повторное МРТ, чтобы выявить, насколько серьёзна потеря памяти... Я не знаю, плакать мне или смеяться, биться в истерике или пытаться доказать обратное. Медсестра подходит ко мне и показывает «мой» паспорт. Буквы плывут, но я упорно продолжаю вчитываться. Николь Дэвил, 25 лет, гражданка США. Место рождения: Лос-Анджелес, Калифорния. И моё грёбаное фото, взятое из настоящего, мать его, паспорта. — Нет, — шепчу я, качая головой и пытаясь содрать с себя катетеры. — Нет, это не я, меня зовут Вики, Вики Уокер! Я родилась в Монреале, в Канаде! Ты! — я поворачиваюсь к Люциферу, впервые за долгое время встречаясь с ним взглядом. — Сатана найдёт тебя! Найдет нас! И убьёт тебя! Но сначала это сделаю я! Медсестра тихо ахает, а дьявол усмехается. — О, не берите в голову, она так называет свою свекровь, — говорит он. И тут мне окончательно срывает крышу. Игнорируя боль в ноге, я срываю с себя все эти трубки и проводки и резко встаю. Голова кружится. Медсестра тщетно пытается предотвратить мои истеричные попытки вырваться из этого больничного плена, но стоит мне сделать шаг по направлению к Люциферу, как мир вокруг начинает вертеться, а ноги подкашиваются. И я в очередной раз проваливаюсь в пустоту.

***

От лица Люцифера Вид безупречен. Восхитительный градиент неба, океана и белоснежной полосы Лонг-Бич. Калифорния в рассвете лета. Удивительно. Повсюду люди, толпы людей, громкая музыка по ночам и молекулы глиттера в воздухе. Здесь все иначе, здесь будто средоточие всей жизни на Земле — разные культуры, национальности, истории, жанры смешались и теперь пестрят на залитых солнцем улицах. Голливудские холмы, небоскрёбы, пальмы, сёрферы... Пахнет океаном, свободой и жизнью, что уже сутки течёт по моим венам. Пахнет осуществившейся мечтой. Плевать на цену, плевать на всё, что ждёт меня впереди. Я ведь, черт возьми, в сказке. Мне не отведена роль принца. Я — кто-то из массовки, случайный прохожий, которому посчастливилось узреть что-то масштабное, яркое, невероятное. Это больше не вечность. Это несколько десятков лет. А дальше смерть. Долгожданный покой, возможность закрыть глаза и не открывать их больше. Но перед этим целая жизнь впечатлений, эмоций, травм, боли, чувств, ароматов, вкусов, голосов, языков, стран и традиций. Хочу попробовать все. Прямо сейчас. Сорваться с места и рвануть в Новую Зеландию. А оттуда в Африку. Обколесить Европу, взглянуть на семь чудес света, заняться сексом с парижанками в подвальном секс-клубе, затянуться косяком, попасть за решётку, влезть в долги... вот они, прелести смертных, и ведь они даже не понимают, какое это счастье — прожить недолгую, но яркую жизнь! Теперь я в их числе. Невероятно, потрясающе, великолепно... вдруг понять, что всё, к чему ты стремился, так долго и жадно готовился, теперь лежит у твоих ног. Забавно вспоминать, с каким фанатизмом я выбирал место будущей жизни, приобретая этот пентхаус, ещё пользуясь своим статусом дьявола и сводя людей с ума, заставляя их почти с маниакальной любовью ко мне и совершенно безвозмездно штамповать несколько десятков фальшивых документов на моё имя и на имя Вики. Вики... Интересно, она очнулась? Будто в подтверждение моих мыслей в спальне раздаётся хриплый стон. Оторвав взгляд от утреннего горизонта, ухмыляюсь самому себе и выхожу с этого необъятного балкона, чтобы лицом к лицу встретиться с той, кто ненавидит меня больше, чем я сам. Спальня — лучшая комната в пентхаусе. Она занимает его большую часть. Тона здесь светлые, как и во всём доме, в противовес вечной тьме Преисподней. Солнечные лучи проникают в огромное панорамное окно и щедро заливают всё пространство. Высокие потолки с шикарной, но не вычурной люстрой, белоснежный мраморный пол, роскошная огромная кровать в самом центре и рояль в углу... нет, далеко не он является главным украшением здесь. Она лежит в постели, будто принцесса из сказки, но, повторюсь, я не принц, что разбудит её поцелуем. Я злодей. И она злодейка. — Я знаю, что ты проснулась, Вики, — с улыбкой говорю я, подходя ближе. — Можешь открыть глаза. Ничего нового ты не увидишь. Бледное лицо морщится в недовольстве. Вишнёвые губы приоткрыты, а ресницы трепещут. Опускаю взгляд ниже, на изящный женский силуэт, просвечиваемый тонкой тканью простыни, а затем снова возвращаю его к её глазам. Вики открывает их и вздрагивает, когда замечает меня. — Так это не сон, — шепчет она, приподнимаясь на локтях. Я сажусь на кровать, непозволительно близко к ней, и когда наклоняюсь к её лицу, она замахивается и с силой залепляет мне пощёчину. Кожу лица обжигает боль. — Чёрт, — слетает с моих губ. Прикладываю ладонь к пылающему месту на щеке и в недоумении смотрю на девушку. Боль. Она потрясающая. Такая новая, такая... отрезвляющая. Это заставляет меня улыбнуться, а её — сжать зубы и отвернуться. — Вики. Посмотри на меня. — Ты ублюдок, — она возвращает ко мне взгляд, полный слез. — Ты убил меня. Дважды. — Кажется, ты сделала девять ошибок в слове воскресил. — Как ты мог? — Вики всхлипывает, накрывает лицо руками, а затем натягивает простыню до подбородка. — У меня даже нет сил бороться с тобой... я смертная... а ты... как это произошло? У меня же все было под контролем. Я не понимаю её боль. Всё то время, пока Уокер была на Небесах, она только и сокрушалась о том, как же это отвратительно — причислять себя к демонам или ангелам, бороться за выбор, соперничать с кем-либо из-за цвета крыльев. Ей не нравилась небесная система обучения, не нравилась идея быть не человеком... тогда какого чёрта? В конце концов, я всего лишь исполнил её желание. — Отвечай мне, — шепчет девушка, заставляя меня вернуть к ней потемневший взгляд. Как хорошо, что в больнице её напичкали успокоительным, иначе весь этот пентхаус уже давно сгорел бы к чертям. И как плохо, что врачи там настолько дотошно ответственные, что мне пришлось похитить ту, кто по всем документам теперь является моей законной супругой. Как мило. — Что ответить, Вики? Какую из правд ты примешь? — мне остаётся лишь недовольно вздохнуть и возвести взгляд к потолку. — Я знал о твоём сговоре с Сатаной, дорогая. Я чувствовал отца, когда шёл к тебе. Водоворот был заговорен. Ты не вызвала его. Я создал портал незадолго до твоего прихода, а тебе осталось лишь проявить его. На её лице абсолютный шок и непринятие. Сжав простыни, Вики проводит свободной ладонью по лицу и снова всхлипывает. — Зачем тебе это? У тебя было все... имя, власть, способности, крылья... целая вечность в... — В плену моего шизофреника отца? — слетает с моих губ нечаянное откровение. — Впрочем, тебя это не касается. Это никого не касается. В голубых глазах плещется обида, будто я только что отчитал маленького ребёнка. — Но... почему сейчас? Ты не дал мне попрощаться с друзьями, ты просто сволочь, Люцифер, ты последняя сволочь. — Я был на тебя зол. За предательство. Решил, что с твоими играми пора заканчивать. Да и договор о покупке этого шикарного пентхауса тоже, знаешь ли, не резиновый. — Так все это было подстроено с самого начала... — Рад, что твой мозг вернул прежнюю сообразительность. Конечно, подстроено. Всё, начиная с Ости, проходившей мимо тебя и восторгающейся грядущей оргией, какие я никогда не устраивал, и заканчивая нашим сексом, отдавшим тебе все силы, чтобы ты смогла выжить после падения. Опережая все твои вопросы в сторону Дино: да, я действительно снял с него заклятие и нет, ко всему остальному, что связано с ним, я не имею никакого отношения. В отличие от тебя, я одиночный игрок, а не командный. Ости просто была мне должна. Всё, что дальше — запретная территория моих мыслей и чувств. Но уничтоженная правдой Уокер упорно пытается туда залезть. — Если ты знал о моем предательстве с самого начала, почему не дал мне умереть? Вот он. Вопрос, на который я за эти несколько безумных дней так и не смог найти ответ. Пережить смерть проводника все равно что чихнуть. Ничего особенного. Он всего лишь вещь. Селеста не церемонилась и не ждала, когда проводник будет готов к падению. Она схватила его за руку, заговорила водоворот и прыгнула. А потом сбежала, чтобы копы не повесили на неё труп. Вот и вся история. Похоже на сказку? Едва ли. Но я не стремлюсь к сказке. Мне не свойственна эмпатия. О привязанности я тоже мало что знаю. И ни черта не ведаю в любви. — Я принесу тебе воды, — отрезаю, поняв, что даже я пересёк границу дозволенного в своей заново ожившей душе. — Что теперь будет? — кричит вдогонку она. — Ты же знаешь, что я сбегу от тебя. Сожгу документы, пойду в полицию. Сделаю все, чтобы не жить со своим убийцей под одной крышей. Ты знаешь, ты все это знаешь. Так что дальше, Люцифер? Я останавливаюсь на пути в гостиную, нога застывает в воздухе. Не оборачиваясь, бросаю через плечо: — А дальше только правда, Вики.

***

От лица Вики Быть смертным значит тосковать. По кому-то, чему-то, беспрестанно и душераздирающе. Я не думала о том, как жить дальше, не думала о дьяволе, растоптавшем меня, не думала даже о том, как вернуться назад. Я тосковала. Тосковала по Мими, вспоминая, как мы расстались. Тосковала по Дино, по Ади, чёрт, даже по занудному Эллиасу и сумасшедшему Сатане. И каждый раз, когда я начинала тосковать по последнему, в мою голову забирались самые безумные, под стать ему, мысли. Весь день я провела в этой квартире, напоминающей офис какого-то сутенёра. Люцифер безмолвно ушёл, лишив меня при этом любой возможности сбежать. Пентхаус находился на последнем, сороковом этаже, все двери были заперты, а соседи снизу не слышали или делали вид, что не слышали мои вопли о помощи. Я искала телефоны, искала отмычки, а затем набрала ванну и пролежала там два с половиной часа, рыдая. Пока дверь снаружи не хлопнула и не послышался знакомый голос. Я не чувствовала необходимости открывать глаза, чтобы убедиться, что это дьявол. Но когда раздались приближающиеся шаги, я все же прекратила себя жалеть и оторвала взгляд от потолка. Люцифер заглянул в ванную и довольно улыбнулся, заметив меня. — Купи пену для ванн, — равнодушно бросаю я. — Чтобы в следующий раз не пялился на мои сиськи, как сопливый малолетка. — Пены для ванн нет, зато есть мыло. Промыть твой грязный рот. Но есть и другой способ, мы его частенько практиковали, — отвечает дьявол, скользя кончиком языка по нижней губе. Я закатываю глаза и сглатываю. Как хорошо, думаю я, что ненависть вытеснила все прочее, что я когда-либо могла к нему чувствовать. Здесь, в ловушке, ассортимент не самый большой. Обида размером с метагалактику, ненависть, злость, презрение, немного жалких остатков желания и жажда возмездия вселенских масштабов. Всё это бушует во мне адским пламенем, заставляя биться в агонии собственных чувств. Худших, разрушающих, безумных. Мне хочется закрыть глаза, нырнуть под воду, а, вынырнув, очутиться в наших с Мими покоях. Перемыть кости демонам, обсудить торс Дино и, проспорив Ади, попытаться пофлиртовать с Геральдом. Я хотела вернуться к смертной жизни, но в роли свободной и беззаботной Вики Уокер, а не рабыней дьявола с этим грёбаным именем Никки и штампом в паспорте. И как только он провернул все это? — О чем думаешь? — наглый подлец заходит в просторную комнату и садится на самый край ванны, испепеляя меня затуманенным желанием взглядом. Я снова обнажена перед ним, снова безоружна. Это настолько задевает меня, что я, не думая ни секунды, хватаю Люцифера за воротник рубашки и с силой заталкиваю в ванну. Вода выходит за бортики, забрызгивая все вокруг, он матерится, а я, злобно усмехаясь его жалкому положению, выбираюсь и уже несусь прочь отсюда. Боль в ноге не позволяет мне сделать это быстро, но кажется, дьявол и не торопится покидать объятия тёплой воды. Тогда я захлопываю за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, вдруг замечаю что-то чёрное и блестящее на журнальном столике в гостиной. Любопытство захлестывает меня. Оглянувшись, я спешу как можно скорее взять находку, и когда я узнаю в загадочном предмете телефон, с губ моих слетает победный вздох. Но что мне с ним делать? Кому я могу позвонить? На Небесах связь не ловит, в Аду тоже, отец пошлёт меня к черту, не поверив, впрочем, так сделают все, кого я знаю. Гонимая паникой и желанием сделать хоть что-то, я снимаю блокировку с телефона — какое счастье, что этот древний ещё не разобрался, как ставить пароль! — и открываю заветный поисковик. «Как вызвать Сатану», — дрожащими от волнения пальцами печатаю я. За несколько лет мои руки отвыкли от привычного механизма, отчего по буквам попадать трудно, но умный смартфон всё же получает правильную команду и уже отправляет меня по первому попавшемуся запросу «Божехранисатану.ком». В ванной слышится грохот. Вздрагиваю и начинаю яростно листать мелким шрифтом написанный текст, и в самом конце замечаю молитву дьяволу. Это как русская рулетка — повезёт или нет, но я несколько раз вчитываюсь в простые предложения, пытаясь их запомнить. Когда дверь в ванную захлопывается, я уже закрываю все вкладки, кладу телефон на место и на несколько шагов отхожу от стола. Это не позволяет Люциферу заподозрить меня в чем-либо, и он довольно ухмыляется, сканируя по-прежнему обнаженную меня довольным взглядом. Его чёрные мокрые волосы зачесаны набок, а на бёдрах на честном слове держится полотенце. Я отворачиваюсь. — Ты ждала меня? — спрашивает он, проходя мимо моего в ступоре застывшего тела. Разум же мой работает на полную мощь, из раза в раз воспроизводя молитву. — Почему ты держишь меня здесь? — он все же берет перерыв в надежде запудрить Люциферу мозги. Дьявол не любит, когда я задаю слишком личные вопросы, подобные тем, почему я не могу его касаться или почему он так яростно хотел стать смертным. — Не думаешь, что логичнее было бы просто договориться со мной и отпустить меня? Я бы принесла меньше проблем. Он захлопывает дверь холодильника и поворачивается ко мне с бутылкой воды в руках. Только в этот момент я понимаю, что ничего не ела весь день. Но голод меня не мучает, когда рядом другой мучитель. Смотрю на него, как на злейшего врага, на его кубики, на капли воды, стекающие по прессу и пропадающие в V-образной линии, на очертания его члена под белым полотенцем... ярость застилает глаза. Я злобно фыркаю, подхожу к нему и выбиваю бутылку из его рук. — Отвечай мне! — Оу, первые семейные скандалы... — Хватит, хватит! Ты больше не дьявол, больше не искуситель, и сущность твоя тёмная погибла! Ты человек! Жалкий, несчастный человек! И я с тобой несчастна! Огненная обида разрастается во мне, сжигая все на своём пути, а после себя оставляя лишь шрамы. Я ударяю его в грудь, хватаю со столешницы чашку и к чертям её разбиваю. Осколки отлетают мне в руку, но я не обращаю внимания на боль, беру вазу и бросаю её на пол, следом летит ещё одна чашка, о стену разбивается тарелка. Я кричу и плачу, пока Люцифер стоит передо мной, спокойный и непоколебимый. — Почему ты не отпускаешь меня? Почему, Люцифер? — сквозь рыдания процеживаю я, опуская взгляд на пол и замечая капли собственной крови на белом мраморе. Тогда он подходит ко мне вплотную и мягко хватает меня за подбородок. Глаза в глаза. Дыхание наше сливается. Моё частое и его ровное. Почему-то успокаиваюсь. Слезы застывают в глазах. Тело пронзает дрожь. А он, наклонившись ко мне ещё ближе и коснувшись моих губ своими, вдруг шепчет: — Я не хочу тебя отпускать, Вики. Ты предаешь меня, а я причиняю тебе боль. Ты ненавидишь меня, а я плевать на тебя хотел. Мы лжём друг другу, мы хотим друг друга, мы друг от друга зависим. И если бы мне дали ружье и велели тебя застрелить, я бы без промедлений это сделал. Просто для того, чтобы ты не опередила меня и не перерезала мне глотку во сне. Вот такой у нас взрывной неправильный союз. Что поделать? Зависимость очень трудно поддаётся лечению. Остаётся только поддаться ей. Четыре секунды. Я отсчитываю ровно четыре секунды, прежде чем горько усмехнуться и качнуть головой. — Не в этой жизни, — ядовито отвечаю и, прижав к груди окровавленное запястье, ухожу в спальню. Он остаётся один среди многочисленных осколков. И я не о посуде. — Другой жизни больше не будет, — слышу его приговор, когда, стирая ручьём льющиеся слезы, забираюсь в кровать. Жаль, что в спальне нет двери. Нет ворот и колючей проволоки, как на моей душе. Завернувшись в простынь, я отворачиваюсь и тихо плачу, снова и снова мысленно моля Сатану явиться. Но он меня не слышит. Никто меня не слышит. Никто не придёт за мной. Кровать прогибается под его весом. Он ложится рядом, заставляя меня медленно повернуться к нему. Люцифер лежит лицом ко мне. Берет мою руку в свою и качает головой, увидев глубокую кровоточащую рану. — Уходи, — шепчу я, — уходи, я прошу тебя. — Вики, я больше не читаю мысли, но это не значит, что я не знаю правды. — Какой ещё правды? — я сощуриваюсь, не видя его из-за пелены слез. Он придвигается ближе. Я же остаюсь неподвижна. — Ты не ненавидишь меня. Ты просто запуталась. Не знаешь, кому верить. Я не убивал тебя. Я ждал. Наблюдал за тобой, видел, как ты растешь, и просто ждал. — Я тебе не верю, — слетает с моих губ. Большим пальцем Люцифер стирает слезу с моей щеки. Только сейчас, оставив свой гнев биться где-то между рёбер, я замечаю, что его глаза поменяли цвет. Теперь они голубые. Нет, не просто голубые... как лёд. Мурашки меня пробирают. Я смотрю в его глаза до невозможности долго, а затем взгляд случайно падает на губы. Я опускаю веки. Это агония. Это пройдёт. Это лечится. — Тебе придётся поверить. — Заставишь меня? — Нет. Ночным рейсом вылетело доказательство того, что я тебя не убивал. Завтра утром ты... — Люцифер, ничто не изменит моей ненависти к тебе. — Ты ненавидишь меня? — его дыхание, как и моё, сбивается. Он наклоняется к моему лицу и вдруг целует — мягко, не по-дьявольски, слишком нежно для него, не используя язык и лаская мои губы лишь своими губами. Я восхищённо выдыхаю ему в рот, а затем разум даёт мне мощную затрещину, и я отстраняюсь. — Не смей так больше делать. — Почему? Потому что ты не в силах этому противостоять? — Люцифер не улыбается, когда говорит это, но его рука поднимается по моему запястью к плечам. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты похитил меня с Небес, держишь здесь... — Я держу тебя здесь до тех пор, пока не прилетит тот, кто покажет тебе всю правду. — Значит, ты можешь меня отпустить? Взгляд, которым он меня одаривает, останется в моей памяти на всю чёртову жизнь. Там и боль, и непринятие, и отчаяние, и... привязанность? Я хлопаю мокрыми ресницами и жду вердикт. — Да, — отвечает Люцифер. — Если навсегда забудешь о моем существовании и пообещаешь жить своей жизнью. Я отдам тебе фальшивые документы, где ты не моя жена, а я не твой муж, дам тебе денег на билет и жизнь в любой точке мира, только если ты меня забудешь... — Я забуду, — мгновенно восклицаю я. — Я забуду, я уже забыла, я забыла тебя, Люцифер, только отпусти меня, пожалуйста, отпусти. — Отпущу, — хватает меня за подбородок, снова целует, теперь напористо, вторгаясь языком в мой рот. Я зачем-то отвечаю на поцелуй. Интуитивно. А дьявол отстраняется и шепчет: — Я тебя не поцелую, — его рука отбрасывает простынь, скрывающую моё дрожащее тело, в сторону. Пальцы сжимают бедро. — Не прикоснусь к тебе. Прорычав что-то, он вдруг оказывается сверху, нависая надо мной и сверля меня поистине хищным взглядом. Я не испытываю и никогда не испытывала настоящего страха перед ним. Теперь и ненависть прячется под кроватью. Главенствующей становится страсть. Она забирает мой рассудок в свою поволоку, она пьянит и дурманит, пуская по венам вязкую зависимость. Я не могу без него и не могу с ним. Какая же тут борьба? —... не вдохну аромат твоей кожи, — продолжает он, зарываясь носом в ложбинку на груди. Проводит языком линию от скулы и до сгиба плеча, заставляя меня податься навстречу этим восхитительным ласкам. — Не почувствую твой вкус, — россыпь его поцелуев достаётся моей груди, животу, он сползает вниз и, раздвинув мои бедра, буквально впивается ртом в мою промежность. Я вскрикиваю. Дьявол захватывает губами клитор, проводит языком между половых губ, довольно мычит, кружит возле входа. Я буквально бьюсь в конвульсиях от удовольствия, оттягивая руками его влажные волосы и вскидывая голову. Когда Люцифер проникает в меня пальцами, я уже не слышу, что он говорит. — Не узнаю, какой влажной ты становишься рядом со мной. Не смогу насладиться ощущением своего члена внутри тебя. На этих словах он входит в меня, положив руку на мою поясницу и забросив мою ногу на его талию. Я выпускаю гортанный стон, распластавшись на постели и дрожа от каждого его глубокого толчка. Ощущения другие, когда мы смертные, но это не значит, что они менее яркие и крышесносные. Здесь своя сила, свое безумие, Господи, что мы творим? Я же ненавижу его, ненавижу, я нарушу все обещания и отомщу ему, как только окажусь за пределами этой чёртовой квартиры! Тогда почему я так страстно, так убийственно и так безвольно его желаю?.. Его руки сжимают мою грудь. Останутся синяки. Целует меня в шею, меняя угол проникновения, посасывает кожу. Останется засос. Поднимает мою ногу выше и входит ещё глубже. Я чувствую, как мышцы начинают сокращаться, а внутренние стенки сдавливать его член, и в конце концов, я взрываюсь мощнейшим оргазмом. От меня ничего не остаётся. Выйдя из меня и глухо простонав мне в шею, он кончает, и я обхватываю его лицо ладонями, крепко целуя в эти вызывающие зависимость губы. — Это в последний раз, — отстранившись, глухо бормочу я и встаю с кровати, чтобы направиться в душ и навсегда смыть с себя самые желанные, самые необходимые прикосновения. Я знаю, что он смотрит мне вслед. Я же смотрю на раненое запястье. Уже не больно. Хотя, кого я обманываю...