mostro

pg-13

***

Дилан хотел умереть. Не то чтобы Эрик был настолько глупым и деревянным, чтобы не знать об этом с самого начала. Скорее просто не желал забивать свою больную голову мыслями о провальных планах его друга наложить на себя руки, не хотел загружать себя попытками исправить хоть что-то и направить судьбу по ложному следу, да и просто был тем ещё ублюдком. Уделять внимание этой ситуации казалось безумно утомительным и невыгодным, так что решение пришло довольно быстро и затеплилось в трепещущем мозге: пуск всего существующего на самотёк. Эрик собой остался доволен. Проводя ещё один из бесчисленных дней, пропуская сквозь пальцы десятки часов до самого главного дня в своей жизни, важно было поддерживать эмоциональную и физическую близость со своим партнёром. Харрис не был особо хорош в психологии, особенно в психологии манипуляторов со щепоткой депрессии, но всё-таки он хоть чуть-чуть да и занимался самоанализом в паре с рефлексией, ставя правило общения в приоритет, веря в успех, который обязан получиться на выходе. Опять же, Эрик не хотел вникать в это, но отлучившись в ванную комнату Дилана и обнаружив на краю раковины окровавленное лезвие, ему всё-таки пришлось. Он грязно выругался про себя, упрекая в возможном зарождении ростка эмпатии, передёргивая плечами и ссутуливаясь в чёрном плаще сильнее прежнего. Клиболд был большим ребёнком, и даже не важно, что это было фактической правдой без вуали приукрашенных внутренних ощущений. Его руки были изрезаны вдоль и поперёк, а ноги часто не держали, потому что были подрезаны как у немощных — не так высоко, чтобы не создавалась иллюзия жалости, но и не так низко, чтобы сразу обозначить границы. Харрис точно не был психопатом, но эй, он вообще-то собирается замочить пару сотен под яркими лучами апрельского солнца, так что мысли об убийстве навязанного эфемерной судьбой человека стали чаще и чаще посещать чумную голову с кепкой козырьком назад. Кто бы что ни подумал, но Эрик Дилана любил: как-то наивно, рассчитывая на взаимность совпадения безумия, нездоровой, желчной любовью, но преданно до поползновений в ногах. Любить — заботиться трепетно, отталкивая предрассудки и осуждения с косыми взглядами на пару. Любить — желать лучшего, ставя в приоритет. Любить — хотеть убить собственноручно, потому что заботишься и желаешь лучшего, конечно же. Эрик знал, что должен быть последним. Анализы давались с трудностью восприятия, но всё-таки возможность провести все расчёты без изъянов в итоге подталкивала на резкость телодвижений, рваность по затвердевшим алым корочкам на бледной коже. За все чёртовы переезды он терял многих людей, коих совершенно справедливо и ничуть не инфантильно считал своими друзьями, подразумевая имение на них особых прав, но не слишком об этом распространяясь. Пережил это, так и ещё раз переживёт — мать говорила, что вырос он способным. Смотря на Дилана Эрик ясно обозначил то, что тот не справится. Желающие мальчишке добра лезли изо всех щелей, неугомонные, невежественные говнюки мешались под новенькими армейскими ботинками, и будь Харрис проклят и распят раз сто, но эгоистичный порыв под давлением погасить было откровенно точно возможно. И вообще, Эрик оказывал ему неоплачиваемую ничем услугу, помогая избежать глупых недопониманий. Чем не современный потомок могущественного Зевса, ублюдки? Способов существовало превеликое множество, целый список, который один из них потрудился составить, но его осознанный выбор был достоин умереть красиво, приправленный горькой поэзией разрушений. Дилан есть бог, и Эрик поклонялся ему с безграничным уважением — чтил себе подобных. Блондинистые волосы, сверкающие на фоне рыжих вихров пламени, и тонкая кожа, поглощённая искрами, врежутся в память надолго. Гарнитура громыхает немецкими криками в смеси с женскими завываниями на повышенных тонах, а надрывной юношеский вопль вливается в какофонию звуков гармонично настолько, что произведение, готовое раньше, инородно в своей незаконченности и кривом перфекционизме. Удовлетворение приятно расползается по венам, глаза неторопливо сужаются под давлением век, лёгкие наполняются всей окружающей гарью. Харрис чувствует себя так окрылённо, что хочется раскатисто расхохотаться — он ведь молодец, хороший мальчик. Эрик сделал едва ли не единственно верную в гнилой дерзости вещь. Поступил как любящий человек, в конце концов. Без зазрения совести парень разминает затёкшие плечи, мерно хрустит позвонками и перезаряжает Арлин. Огонь, сожравший плоть, пеплом валялся в оставшихся косточках, которые теперь косились из стороны в сторону под свежий ритм тёплого весеннего ветра. Металл гулко хлопает по поверхности стола. В подвале освещение максимально тусклое и светит тепло, а в небольшом окне виден один сгорбленный, фигуристый силуэт. Дилан ходит вокруг стола, примеряется подслеповатым глазомером и изредка цокает на грани слышимости. Его руки длинными пальцами оплетают основу будущих союзников хаоса, что так невзрачно блестят по сравнению с его чистой кожей. Эрик хрустит затёкшей шеей и вытягивает руки на спинке небольшого дивана. В ногах тянущая боль, а коленные чашечки готовы со свистом вылететь от сгустка напряжения. Харрис хмурится и высказывается охрипшим голосом:       — Знаешь, я тут думал о том, как...       — Убить меня? Эрик открывает тёмные глаза и в упор смотрит на Клиболда.       — Как нам подобрать подходящую дату. Чтобы без дождей. Дилан спокойно кивает, одновременно с этим подцепляя ногтем тонкий край скотча, так неудачно зацепившегося за металл. Эрик не напряжён: у него кисти до сих пор неподвижно свисают в эстетическом порядке, ноги скручены между собой, и весь он из себя представляет горько одушевлённое умиротворение.       — Да, точно, мы пока не сделали этого наверняка. Хочешь посмотреть ближайший прогноз? Эрик чуть сощуривается и наклоняет голову, чтобы видеть то, как издевательски весело блестят голубые глаза. И ему тоже вдруг становится легко и задорно, но лицо бесстрастно сереет в темноте маленькой комнатушки.       — Ты можешь пытаться убить меня как угодно, но знай, что я так просто не поддамся, – Дилан говорит это неожиданно резко разрывая все харрисовы шаблоны крупными кусками, чтобы возможно было разглядеть грязный позор. Эрик совсем об этом не подумал. Клиболд мог быть уничижительным до собственного дзена, но точно не был слабым физически. Харрис представлял его ребёнком, а себя незнакомцем со вкусной фруктовой карамелькой — фальшиво, пафосно и до безумия упрощённо. С Диланом всегда было чертовски трудно: он никогда не был таким, каким планировал его Харрис. Слишком эгоистичный альтруист и неконфликтный будущий массовый убийца. Это вместе не вязалось, не клеилось, не хотело даже стоять рядом, а всё это время над этим спектаклем с одним никудышным актёром нависал Дилан Клиболд в своей уёбищной уникальности. Его так просто не изжить, не вытравить, тем более, когда эта деструктивная часть уже вбита тебе в сердце намертво.       — Мы правда можем выписать, что найдём с пары газет или типа того. Так будет проще, я думаю... Если хочешь.       — Хорошо, ладно. Звучит здраво. Любить — заботиться трепетно, замечая и поощряя недоступное другим кристальное уродство. Любить — желать лучшего, учась на совместных ошибках и сглаживая острые углы. Любить — хотеть убить собственноручно, потому что... восхищаешься настолько, что становится больно мечущемуся беспокойно сердцу.       — Я уверен, что смогу придумать что-нибудь необычное. Тебе понравится. Дилан задушено хихикает и приподнимает такую несовершенную без тернового венка голову.        — О, не сомневаюсь.

22 июня 2021 г.