Soaring over the rooftops...

Арсению нравились люди. Сама идея человечества, которую, как ему кажется, вкладывал при создании Бог. Люди подобны своему создателю, а по образу и мышлению очень близки к ангелам. Но ангелы — совершенны. В них нет изъянов, нет недостатков, только повиновение и чистота разума. У ангелов нет соблазнов, а потому нет выбора, а людей Бог одарил самым ценным — свободой. Люди могли меняться, даже несмотря на скоротечность их жизней. Они могли в одно мгновение менять свои решения, поступать по своей воле, а не по чьему-то наставлению. В них смешался грех и святость, они были несовершенны, а потому — идеальны. Арсению нравилось это. Нравилась серость, которую представляли люди в его мире, где все с самого начала делилось на черное и белое. Арс сам хотел быть таким, его манила эта двойственность. Наверно, потому он тогда пошел за зовом Революции. Поэтому он не жалел о Падении. Но размышляя, стоя на краю крыши, Арсений думал, что даже в этом состоянии у него нет свободы. Он старался существовать по воле случая, плыть по течению, иногда барахтаясь, чтобы прибиться к любопытному берегу, а затем вновь плыть. Но, размышляя, Арс пришел к выводу, что это течение и есть желание Бога. Воля Падшего продолжала быть в руках создателя, он продолжал чувствовать давление на свою душу. Возможно, и Падение было не его решением. — Слушай, Антон, а чем бы ты занимался, если бы был человеком? — спросил Арсений, разглядывая блуждающих по Невскому людей. В сторону университетов, которых было в центре не мало, тянулся поток студентов, они натыкались на торопящихся работников и надоедливых туристов, которые зачем-то приехали рано утром смотреть достопримечательности. — Не думал об этом, — ответил достаточно мрачно ангел, меланхолично рассматривая поток людей под ними. — А вот теперь подумай, — легкомысленно отозвался Арсений, по привычке болтая ногами в воздухе. — Мне всегда было любопытно лицедейство. — Это ж грех, — нахмурился Антон, поджимая губы. — Во-первых, мне уже не страшны грехи, я пал, — поправил Арсений, загибая тонкие пальцы. — А во-вторых, ты меня неправильно понял. Я имел в виду театральное искусство. Я много веков наблюдаю за этим, и мне всегда было любопытно, как люди умудряются превращаться в других. Без магии или чего-то подобного. Для этого и не всегда маски нужны. Миг — и перед тобой совершенно другой человек, в чувство и действия которого ты веришь. Разве не чудо? — Скорее просто притворство, — фыркнул Антон, присаживаясь рядом с падшим на парапет. — Вся жизнь людская состоит из притворства, — задумчиво протянул Арсений. — Да не только людская, на нас посмотри. Но актерство — это нечто иное. Мне кажется, когда актеры изображают что-либо, они наиболее открыты и откровенны, чем другие люди в повседневности. Можно сказать, что лицедейство — это обнажение души. — Как-то противоречиво выходит, — непонимающе нахмурился Антон, чуть съежившись, как воробей, что сидел ниже их на подоконнике. — Это и чудесно, — всплеснул руками Арсений. — В противоречиях сокрыто все прекрасное, все интересное. — Противоречия только усложняют жизнь, — вздохнул Антон, подперев голову рукой. — Прямолинейность более мне по душе. Не люблю разгадывать загадки и искать второе дно во всем. — Как ты со мной общаешься, с такими мыслями тебе бы только на Небесах существовать, — рассмеялся Арсений, щуря лисьи глаза. Антон сильнее насупился, обижаясь. Арс мягко толкнул его плечом. — Ангел, я пошутил. На самом деле, это твоя прекрасная черта. — А ты не притворяешься сейчас, чтобы меня задобрить? — сощурился подозрительно Антон. — Я лицедей, хоть и Падший, — развел руки в стороны Арсений. — Кто знает, когда я искренен? — Даже я не могу этого знать? — склонил голову к плечу Антон, странно ранимо и преданно глядя в лицо Падшего. — Ты можешь узнать, если приглядишься, — почти прошептал Арсений. — Если действительно этого хочешь. — Хочу. Я хочу тебя знать, — кивнул серьезно ангел. — Тогда просто загляни в себя, — усмехнулся хитро Арсений. — Мы оба — ангелы, ты им остался, а я им был. У всех нас разум один. И цели одни. — Но ты другой, — отметил Антон, неловко касаясь чужого запястья. — Ты более… человечен. — Это лучшее, что я слышал от кого-либо, — просиял Арсений, а его глаза озарились ясным светом, и улыбка озарилась солнцем на пасмурном небе. — Но ты не далек от меня. А потому… Только ты и поймешь меня. Даже когда я играю.