Soaring over the rooftops...

У демонов больше свободы. Свобода от законов, от правил и от запретов. Они вольны выбирать свой путь и как на нем идти, что любить, что ненавидеть. Да, в этом было главное — им было позволено чувствовать. Арсений купался во всем спектре переливающихся эмоций. Он мог злиться и плакать, а затем за мгновение вновь стать радостным и открытым. Мог быть загадочно-пугающим, а через миг — согревающе-мягким и нежным. Он откликался на меняющийся мир с отзывчивостью олененка (как парадоксально), вливаясь в его поток, стремясь стать частью все чувствующего. Антону было это не понять. Ангелы вроде и есть светлая суть, но суть лишь сияющая, но не дающая чего-то более. Как новые лампы — не накаливающиеся — просто холодный свет без тепла и понимания. Как перегорит, так сразу заменят — у лампочек нет чувств и заботу проявлять не обязательно. Антона это не возмущало, а Арсения приводило в ярость. — Тебя хотят сжечь на этой работе! — зло возмущался падший, поглаживая ангела по голове, покоящейся на его коленях. Антон от благословений устал, от улыбок натянутых разрушался, но нести доброе-светлое был обязан, хотя истощался неимоверно. Но в этом был плюс — не особо любящий контакт Арс укладывал его себе на колени и заботливо оглаживал тонкими ладонями, снимая, как паутину, напряжение и боль. Но при этом ругался, но это звучало, как музыка. — Это просто работа, — отмахнулся ангел, млея от ласковых касаний прохладных пальцев ко лбу и щекам. — Ее у тебя стало слишком много, — хмуро произнес Арсений, рассматривая бледное лицо с резкими морщинами на нем — слишком неправильными и удручающими. — Антон, тебе не кажется, что начальство тебя не жалеет. — Не кажется, — согласился со вздохом Антон, прикрывая глаза, а на веки быстро опустилась прохладная ладонь, несущая успокоение. — Стас на меня рассчитывает. Видит мой потенциал и хочет его раскрыть. У меня есть шанс помочь многим людям, почему я должен от этого отказаться. — Но кто тебе поможет, Тош? — отчаянно болезненно произнес Арсений. Антон не видел, но слышал — едва прикрытую дрожь в чистом голосе и легкий хрип в нем. — Ангел мой, не плачь, — произнес тихо Антон, находя наощупь ладонь падшего, сжимая ее в своей руке. — Я не плачу, — упрямо произнес Арсений. — И я не ангел. — Ты меня не переубедишь в обратном, — усмехнулся Антон, поднося чужую ладонь к своим губам, мягко касаясь острых костяшек и бугорков суставов на пальцах. — Ты мне всегда помогаешь. — Я бессилен против небес, — произнес с мрачной обидой Арс. — Я могу просто тебя ждать и бессмысленно утешать. — Для меня в этом есть смысл, — ответил Антон, переплетя пальцы с Арсеньевыми, целуя их сцепленный замок. — Наверно, только ты и имеешь смысл. — Кажется, ты воруешь мои фразы, — произнес с легкой улыбкой Арсений. — Какой нехороший ангел. — Да, нехороший, — согласился Антон, наконец открывая глаза. Он тонул в глубине синевы, в омуте которой хранились все эмоции мира, все их грани и градации, все их оттенки и привкусы. Сейчас на него взирала мягкая нежность и острое беспокойство, с добавленной тоской и беспокойством, а в уголках едва заметно переливались собирающиеся дождинки слез. — Нехороший, что тебя заставляю чувствовать. — Глупый, — улыбается Арсений, и в сапфировой смеси добавляется перелив печального веселья. — Я рад чувствовать. Неважно, что это — боль, тоска, счастье, трепет — я чувствую. Я боролся за это право, добыл его кровью и слезами, изломанными крыльями и прорезавшимися рогами. Потерями и трудностями я завоевал свои чувства, и горд их ощущать. — Как много отдать надо было для такого простого счастья, — задумчиво произносит Антон. — Я бы хотел забрать часть той ноши и часть твоих чувств. — Хоть все забирай, — смеется Арсений, наклоняясь и быстро целуя ангела в нос. — Я про чувства. Моих хватит на двоих, и я готов ими поделиться, чтобы ты тоже узнал, как это прекрасно. — Кажется, я немного знаю об этом, — улыбается Антон, поднимая свободную руку — другой он еще крепко держал ладонь падшего. Пальцы коснулись светлой щеки, медленно спустились к мягкой улыбке, очерчивая ее контур, слегка мазнули по подбородку. — Я чувствую. Совсем немного, но чувствую что-то странное к тебе, — тихо произнес ангел. — Кажется, люди это называют… — Неважно, как люди называют, — полушепотом прервал Арсений, ломко улыбаясь. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, смахивая просящийся дождь. — Мы ведь — не люди. У нас все по-другому, по-своему. — Ты сам когда-то говорил, что мы более человечны, чем нам кажется, — произносит задумчиво Антон. — А теперь против, чтобы я сравнивал нас. — Ты перегораешь, Антон, — с болью выдыхает Арсений. — Если совсем сгоришь от усталости и чувств, то возродиться не сможешь. Если есть в тебе что-то ко мне, молю — не дай себя заменить. Продолжай гореть. Падший все же сорвался. Холодные редкие капли стекали по его щекам, срываясь вниз и окропляя лицо Антона. Тот не щурился и не морщился, не отводя взгляд. Смотрел на всю радугу в печальной синеве Арсения и принимал ее с тоскливой радостью. — Я не перегорю, мой ангел, — пообещался Антон, беря обе ладони Арса в свои руки, поочередно целуя, закрепляя слова. — Как я могу оставить тебя одного? Арсений тихо всхлипнул, жмурясь, собирая на ресницах тяжелые прозрачные капли, сияющие в приглушенном свете. Они напомнили Антону сияющие бусины, оплетавшие рога падшего, и ангел подумал, что те являются застывшими слезами Арсения по прошлой жизни. Те слезы, что лились из его глаз, когда он рухнул со своих небес, ломая себя, заново перерождаясь в новой роли, которая была ему противна и чужда. Ради чего все это было? Ради простых эмоций, которые были закрыты для ангелов? Ради простой свободы, что болью отпечаталась на его сути. — Тоша, береги себя, молю, — шептал, как заведенный Арсений, целуя лицо ангела. — Молю, не исчезай. В груди ангела что-то больно жгло. Оно лавой растекалось по телу, доходя до самых кончиков перьев, заставляя их трепетать, отзывалось где-то в сердце колкой болью и приятным теплом. Чувства стоят того. Особенно чувства к такому прекрасному созданию, как Арсений, что под своими чахлыми крыльями пытается уберечь его от всего мира.