The Blackest Day

      Деятельность второй, случайной, да и в целом не желанной мною «работы» явно накладывает свой след. Как говорят магглы — профессиональная деформация. Ничем другим я не могу объяснить тот факт, что продолжаю подмечать мелкие и, в целом-то, не существенные как для моей деятельности, так и для жизни, детали.       Допустим, зачем мне знать, что Уизли шестой решил воспылать детской влюбленностью к своей подруге? Зачем подмечать эти маслянисто-пустые взгляды в сторону лохматой девчонки, которую сейчас интересуют скорее книги, чем противоположный пол. И это ведь только самая верхушка айсберга.       Непонятные сговоры кого-то с кем-то против кого-то. Непонятные интриги, попытки заставить что-то сделать и многое другое. Дом на Гриммо стал напоминать муравейник, где каждый мнит себя более лучшей версией homo sapiens. И даже родственные связи совершенно не помогают в этом вопросе.       Иначе зачем близнецам Уизли использовать своих же родственников в качестве подопытных кроликов? И ведь ни капли раскаяния или сожаления. Впрочем, лезть в это я не собираюсь, пускай матриарх семейства сама разбирается со своими отпрысками и их воспитанием, а скорее с его полным отсутствием.       Однако больше всего внимания, скорее по привычке, нежели из интереса, я уделял именно Поттеру. Своему личному наказанию как в стенах школы, так и за её пределами.       Первая неделя его пребывания на Гриммо ничем не выделялась. Все столь же самоуверенный подросток, разве что более хмурый после событий в конце Турнира. Все так же отсутствуют манеры и все тот же вызов во взгляде.       Вторая неделя… Он стал дерганным. Никто и не заметил, в общем-то, но мне было это прекрасно видно. Каждый раз, когда к нему кто-то прикасался он еле заметно вздрагивал и напрягался. При появлении Сириуса в поле зрения и вовсе словно выпадал из реальности на краткий миг. Да и того вызова в глазах больше не было, словно стерли тряпкой, а на его место добавили какую-то пародию на прежние эмоции.       И вести себя он стал еще невыносимее. Каждый раз бросался на помощь своей шавке. Только вот не было в нем желания меня зацепить, унизить или обелить Блэка, нет. Словно искал что-то в этих своих выпадах, убеждал себя в чем-то. Не для нас, а для себя.       Но и это проходит. Все больше улыбок, все меньше напряжения и почти не вздрагивает. Да и до этого все это было еле заметно, и, судя по всему, замечал это только я, что крайне удивительно. Вроде бы его друзья должны лучше знать этого мальчишку, нежели я со своим скудным списком наблюдений в виде «урок-Большой зал-мельком где угодно». Но нет, они вели себя как обычно — видно по глазам, что ничто их не беспокоит в поведении их Героя.       А еще через неделю стало совсем странно.       Такой манеры поведения я не видел у Поттера никогда. Все движения, манеры, взгляд — да все в нем говорило о каком-то внутренним самолюбовании. Снисходительность во взгляде, вздернутый подбородок. Попытки приобнять младшую Уизли и мисс Грейнджер. Неуловимо и резко мальчишка изменился. Все списали это на то, что он приходит в себя.       Пожалуй и я сам склонялся к этому варианту, однако вечные ссоры, которые начались из-за Поттера не давали мне со спокойной душой принять эту версию на веру.       Он требовал. Требовал внимания, «правильного отношения» и еще черт знает чего. Он бравировал своим статусом, пережитым и смертью Диггори на его руках. Рассказывал об ужасах произошедшего и требовал человеческого тепла. И обнимал одну из мисс, что в этот раз были ближе.       Мисс, к их чести, не стояли молча, а потому, каждый раз, это превращалось в отвратительную ссору и, чем больше было зрителей, тем больше Поттер выставлял себя в роли потерпевшего.

***

      — Давай, малыш, открой ротик. Ну же!       Рука нежно зарывается в мои волосы, а в следующий момент грубо сжимает их в кулак и оттягивает голову назад. В губы упирается что-то горячее и влажное.       — Просыпайся и открывай свой рот!       Правую половину лица обжигает резким ударом. Чужие пальцы сжимаются на моей челюсти, открывая мой рот и я ощущая на языке горячую тяжесть и горько-соленый вкус.       Глаза слезятся после удара, а очков на мне и вовсе нет. Попыткам проморгаться мешает чужой член во рту, доходящий до глотки и мешающий вдохнуть. Начинаю вырываться и пытаюсь сжать челюсть, но чужие руки крепко фиксирует мою голову, не давая ни повернуться, ни даже попытаться закрыть рот. Я лишь удостаиваюсь нескольких жестких фрикций, из-за которых чужой член входит глубже, в горло, и я начинаю давиться и задыхаться. За мутью в голове слышу сдавленный рык-стон и головка члена все с большей скоростью ударяет мне в глотку.       Я почти задохнулся, когда все же получил долгожданное освобождение от чужих рук и члена. И оставшись без поддержки тут же рухнул на пол, пытаясь втянуть в себя воздух, заполнить опустевшие легкие до отказа и, все же, проморгаться и понять что происходит.       — А твой рот не так плох, малыш. Опыта, конечно, маловато, но мы с тобой это исправим, правда?       — Сириус… Зачем?.. — сипение вместо голоса и кашель после каждого слова.       — О, малыш, — улыбка, на некогда родном лице, скорее напоминает оскал, — ты слишком хорош, чтобы можно было устоять. Ну все, вставай. Все же твоя задница куда лучше, — сильные руки рывком поднимают меня с пола и удар о столешницу выбивает из груди весь воздух.       Сириус нависает надо мной, а разум лишь вяло отмечает что я уже без одежды. Или так и было? Пытаюсь оттолкнуть его, но все попытки словно вовсе остаются незамеченными. И влажный от моей же слюны член начинает вторгаться в мое тело.       Я прихожу в себя. Из груди рвется крик неверия.       — Нет! Сириус! Ты обещал! — на глаза наворачиваются слезы боли и обиды. Самый родной человек предал. Обманул.       Мои вопли словно подстегивают его, и если сначала он входил плавно, даже нежно, словно вовсе не стремился причинить боль, то после моих слов резко ворвался одним движением, заставив меня вздрогнуть и судорожно сжаться. Сириус же замер и нежно погладил мои ноги, что покоятся на его плечах. Словно издевка.       — Кричи, малыш. Давай. Из тебя выйдет замечательная шлюха. Сколько я тебя ни трахаю, а ты все такой же тугой. — каждое слово, каждая фраза сопровождается фрикциями. То грубыми и резкими, то медленными и плавными. А во мне словно умирает что-то от каждого его движения.       Комнату заполняют мои всхлипы, тяжелое дыхание Сириуса и удары плоть о плоть. Особенно сильный толчок заставляет меня заскулить и я, откинув голову назад, больно ударяюсь затылком о столешницу. Это словно что-то проясняет в моем разуме.       — Перестань! Хватит! — кричать я не могу, горло содрано грубым минетом, но слова звучат на удивление твердо. Даже дрожь в руках ушла и я смог схватить крестного за предплечья. Только оттолкнуть и вернуть себе свободу оказался не в силах.       — Ох, ты такой страстный, — с довольным оскалом Сириус склонился к моему уху. От его слов, произнесенных задыхающимся шепотом во мне что-то оборвалось. — До начала учебы ты — мой. Директор, считай, продал тебя, за то чтобы я играл твоего крестного. Хорошая сделка, не правда ли, малыш?       В попытке переварить полученную информацию я замолк.       Нет. Не может быть. Продал? За то, чтобы Сириус играл? Но… Нет. Нет-нет-нет… Не может этого быть!       — Еще как может, — видимо все это я говорил вслух. — И ты неплохо отрабатываешь. Давай, сожми меня сильнее.       Тяжелая рука легла мне на шею и начала сдавливать горло, а вторая, ударом, опустилась мне на солнечное сплетение, выбивая весь воздух. Видимо Блэк получил желаемое — движения стали резкими и потеряли ритм, а хватка на горле стала сильнее. Я же только и мог, что хватать ртом воздух, да царапать его руки в попытках высвободиться. И только когда я почти потерял сознание, почувствовал как Блэк, замерев на мгновение, начал кончать в меня с грудным стоном, переходящим в рык. Дожидаться полной разрядки он не стал — вышел, заливая мою промежность спермой. Рывок, и я вновь на коленях перед своим насильником и пытаюсь насытится воздухом, которого был лишен. Даже удар по коленям проходит мимо моего сознания, затуманенного нехваткой кислорода.       — Ну-ка, почисти его. — и в рот толкается полуопавший член, а я инстинктивно облизываю его — во рту совершенно пересохло и вода стала вторым в списке желаний после воздуха. — Умница. Обливиэйт.

***

      — Гарри! Как ты можешь такое говорить?!       Не успел я войти в дом, как голос Гриффиндорской отличницы сверлом врезается в мою голову, заставляя поморщиться. Видимо я подошел аккурат к новому витку очередной ссоры, без которых этот дом в последние дни уже себя не мыслит. Благо миссис Блэк не встревает, а с каким-то любопытством слушает происходящее в доме. Я решаю последовать её примеру и останавливаюсь на пороге гостиной, где и разворачивается основное действо.       Мисс Грейнджер с растрепанными волосами и горящим в праведном возмущении взглядом. Мистер Уизли уже пунцовый от гнева. Мисс Уизли с менее интенсивным румянцем на щеках и покрасневшими глазами. И главный герой — Поттер. Нахальная улыбка, встрепанные волосы и поза выражающая все надуманное превосходство перед другими. И взгляд. Не Поттера. Чужой и нечитаемый.       — Как? Да легко, Герми. Я уже заебался слушать ваши причитания, что я что-то не так делаю. Не так посмотрел, не так сказал, не так дотронулся! Может ты хочешь чтобы я уделял внимание только тебе одной, а? Так ты только скажи! А может вы все только этого и хотите? Составим график и каждому буду уделять порцию внимания. И поверь, Ронни, тебе понравится.       Честно сказать я такого не ожидал. Попасть на сцену… Такую сцену… Даже слов правильных подобрать не выходит. И хочется смеяться, но изумление давит этот порыв в зародыше.       Поттер и его свита выясняют, чье место в постели Избранного? Даже в страшном сне я не предполагал такое, а уж тем более и не мечтал получить билет на первый ряд в этом спектакле.       Но дальнейшие события и вовсе заставляют меня застыть.       Мисс Грейнджер не выдерживает и, сделав шаг вперед, отвешивает национальному достоянию звонкую пощечину. Взгляд Поттера наливается злобой, и я готовлюсь выхватить палочку, чтобы предотвратить возможные геройские буйства.       — Как хочешь, посмотрим, кто еще на тебя позарится, — не говорит, а выплевывает очкарик и, замолчав на мгновение, подбирается и окидывает своих сокурсников презрительным взглядом. — Сами прибежите, когда понадоблюсь. Вы же все равно ни черта без меня не можете. — разворачивается на пятках и устремляется к камину. Напоследок, не оборачиваясь, бросает, — Извинения передавайте через Сириуса.       Герой исчезает в зеленом пламени, а в гостиной слышно лишь тяжелое дыхание мистера Уизли и судорожные всхлипы мисс Грейнджер и мисс Уизли.       Сам же я… в изумлении. Да, мальчишка всегда был избалован, нагл и самоуверен. Но такого, пожалуй, даже я не мог представить. Да что уж, я словно вновь оказался в школе и стал свидетелем очередной сцены ревности между Блэком, Поттером и их пассиями. Хотя, при наличие здесь Рональда, все же образ Блэка подходит больше — тот всеяден, в отличие от дружка-оленя.       В дверях на кухню замечаю Молли, которая замерла и стоит, прижав ко рту полотенце. Взгляд же бегает из стороны в сторону, словно она пытается придумать, что сказать своим детям, дабы успокоить. Я решаю иначе и увожу женщину на кухню, где усаживаю за стол и наливаю ромашковый чай. Впихнув чашку в руки миссис Уизли, усаживаюсь напротив и дожидаюсь первого глотка.       — И давно у Поттера подобные отношения с твоими детьми?       — Что?.. — Молли переводит на меня взгляд, соображая, что именно я у нее спросил. И чем дальше, тем больше возмущения в её взоре. — Да как ты смеешь?! Ни Джинни, ни Рон никогда до такого не опустятся! И Гермиона хорошая девочка!       — Тихо, тихо. В это верю, — наливаю себе кофе, а сам обдумываю увиденное. Что-то во всем случившемся было не так. Только вот что именно… Мысль только царапает край сознания, не желая быть пойманной. — С каких пор Поттер хм… такой?       Да, какой «такой» я не придумал. Точнее цензурного варианта не придумал, а злить женщину, которая, вроде бы, привязалась к подростку, который сейчас устроил отвратительную сцену, не хотелось.       Молли же лишь как-то рвано вздохнула и грустно посмотрела в чашку, словно ища там ответы.       — Не знаю, Северус. Вроде все хорошо было. Да, он явно был обижен, когда приехал, считал что изначально имел право быть тут, а не у Дурслей. Да и директор запретил что либо сообщать мальчику… — грустно вздохнув, миссис Уизли как-то потерянно посмотрела на меня и продолжила, — Но в последние дни Гарри совсем от рук отбился. Все время с Сириусом проводит, а нам словно одолжение делал… Ох, не знаю, Северус, но… Он изменился. Неужели мы не доследили, не помогли, когда должны были?       — Ерунда. Мальчишка всегда был несносен, а теперь переобщался с блохастой шавкой, — фыркаю и задумываюсь. Действительно ли это так? Хватит ли такого короткого промежутка времени, чтобы перенять столь многое?       — Ты несправедлив к мальчику. Он всегда был крайне вежлив и добр, — я лишь фыркаю на подобное заявление. Его «вежливость» я имел честь лицезреть ни раз и не два, о чем и сообщаю матриарху рыжего клана. Молли же на это лишь снисходительно улыбается и качает головой.       — Почему через Блэка? Разве директор не должен знать, куда отправился его Избранный? Да и вообще, что это за выходка с «захлопыванием двери»? — все же задаю интересующий меня вопрос.       Вообще, эта выходка меня откровенно злит. Столько лет я спасал этого паршивца, чтобы он каждый раз сам лез в неприятности. Вот куда он решил сбежать? Обратно к Дурслям? Ерунда. Мальчишка никогда не рвался к ним, а после первого курса, насколько я знаю, даже просил у Дамблдора разрешения остаться в школе на лето. К друзьям? Так все здесь. И единственный родственник тоже здесь.       — Без понятия. Да, они стали близки в последние дни, но все время проводят в комнате Сириуса, а вместе в последние дни и не появлялись. Точнее Сириус не появляется. Гарри сказал, что ему нездоровится, но через пару дней должно пройти.       Странно. Все это крайне странно. Но что именно не так, понять все еще не выходит.

***

      — Сириус? Я у тебя заснул? — Тусклый свет с улицы проникает через неплотно задернутые шторы. В этом неверном свете я рассматриваю лицо крестного. Его пальцы нежно оглаживают мои скулы, а я пытаюсь вспомнить как оказался в его комнате. — Сириус?       — Да, заснул, малыш. Ты хотел мне что-то показать, но утомился.       — Да?.. Я… Видимо это было не важно. Извини, я пойду.       Пытаюсь выбраться из постели и сдавленно ойкаю, от резкой боли пониже поясницы. Втянув через зубы воздух и зажмурившись, я откидываю одеяло и, сделав пару глубоких вдохов, открываю глаза. Открывшаяся картина меня поражает.       Все бедра и руки покрыты синяками, которые в сумраке комнаты выглядят черными. Их оттеняют светлые разводы — они неприятно стягивают кожу. В горле образуется ком и я не могу ни вдохнуть ни выдохнуть. Задница саднит и в памяти легко воскрешается память о том, когда еще было так же.       — Сириус?.. Ты… Ты же не… — голос срывается и я замолкаю. Меня пробивает дрожь.       Опять? Он обманул? Но почему я ничего не помню? Нет, это какой то бред. Сириус не мог. Ведь не мог же, правда?       — Тихо, тихо, малыш. — сильные руки обнимают меня поперек груди и притягивают к широкой грудной клетке. — Ты сам пришел. Сам захотел. Ты так стонал подо мной…       Его руки скользят по моей груди, задевая оставленные ранее отметины и заставляя вздрагивать. Останавливаются на сосках и грубо сжимают, отчего я всхлипываю. Его движения медленные, но грубые. И мне противно. Я не могу поверить, что его слова - правда. Но память совершенно не хочет давать опровержения. Да только в мою пользу говорит лишь случай на кухне, после которого Сириус клялся, что это не повторится. Поверить ему? Или поверить своим ощущениям?       — Давай, малыш, ложись на живот. Ты же хочешь еще? Я знаю, что тебе нравится, когда я беру тебя. Ты так восхитительно сжимаешься и стонешь…       — Нет, Сириус, я не хочу. Пожалуйста… Я… Можно я пойду?..       Пытаюсь сползти с кровати, выпутаться из чужих объятий, но мне не позволяют и силой толкают лицом в подушку. Грубые пальцы вторгаются в мой анус, вызывая жжение и сдавленное шипение.       — Ты так сжимаешься и при этом такой растраханный. Так подставлял свой зад и так скакал на моем члене, а теперь хочешь сбежать? Нет, малыш, я еще не насладился тобой. Да и твоя задница все еще истекает моей спермой. Ты ведь хочешь еще.       Тихий горячий шепот на ухо, чужие пальцы во мне, что грубо раздвигают стенки ануса.       Не верю. Не хочу. Не со мной. Пожалуйста, пусть это будет просто сон. Очередной кошмар. Пожалуйста.       Но боль от вторжения не оставляет сомнений. Правда. Все это правда. Это происходит со мной. Меня трахает мой крестный. А я сам захотел этого. Ведь он сказал это. Захотел… Нет. Нет!       — Нет!!!       — Тсс… Слышишь, как твоя задница принимает мой член? О да, ты же сам хотел чтобы я растрахал тебя так, чтобы мог взять тебя в любом месте. Ты же хотел быть готовым для меня всегда.       Грубые толчки, пошлые хлюпания при движении и не менее пошлые, когда его член выходит полностью, чтобы резко ворваться на всю длину. И шлепки чужих бедер о мои.       Его руки хватают мои и заводят за спину. Моими пальцами он разводит мои ягодицы и сильным нажимом фиксирует.       — Держи так. Хочу видеть, как вхожу в твою задницу.       И я держу. Попытка ослушаться стоит мне болезненного удара под ребра. Его пальцы скользят по краю моего ануса.       — На тебе все еще моя сперма, малыш. Не порядок, правда? — к члену в моей заднице прибавляется палец грубо растягивающий меня еще сильнее. — Вот так. Как ты и просил, вся сперма будет в тебе, мой хороший.       А я терплю. Подушка под моими зубами уже мокрая от слез и слюней. Пытаюсь абстрагироваться, но ничего не выходит — каждый толчок, каждое движение воспринимается так же болезненно, как и первое. Зубы соскальзывают с ткани наволочки и смыкаются на губе, и ко вкусу соли примешивается железо.       Сколько это длится? Кажется, что вечность. Слова Сириуса больно бьют — он так уверенно говорит, что я нахожу в себе все меньше и меньше сил не верить ему. Только отсутствие возбуждения позволяет цепляться за неверие. Позволяет сомневаться. И я настолько окунаюсь в свои переживания, что даже не замечаю того момента, когда Блэк кончает и выходит из меня.       — Малыш, ну как? Тебе же понравилось?       Нежность в голосе, от которой хочется сбежать.       — Нет, — тихо, на грани слышимости. — Нет! Ты обещал, что больше не притронешься ко мне. Обещал!       Чем дальше, тем сильнее становится голос, а я, из какого-то упрямства, все же верю себе, а не словам крестного. И злость поднимается, грозя вот-вот поглотить весь разум.       — Сученок. А я ведь хотел по хорошему. Обливиэйт.

***

      — Молли… А Поттер с собой взял вещи, палочку, деньги? — вопрос срывается с губ сам собой, а я все больше уверяюсь, что в побеге мальчишки что-то неверно. Что-то неправильно. Понять бы только что именно.       — Знаешь, Северус, не уверена. — задумчиво откликается женщина, — Можно посмотреть в комнате Рона и Гарри. Да и не мог же он уйти ничего с собой не взяв, верно?       — Да… Но проверить стоит.       Комната подростков встречает тишиной и беспорядком. Вещи Поттера на месте.