Обманутые надежды

Как и ожидалось, коридоры в обеденное время были пусты. Даже Грелля, убежавшего вперёд, не было видно. Впрочем, всё происходило именно так, как Уильям и планировал. Он оставил своему подчиненному достаточно времени, чтобы тот успел добраться до своего кабинета, и не пришлось начинать не предвещавший ничего хорошего разговор в месте, где их мог увидеть какой-нибудь случайно проходящий мимо сотрудник. Да, разговор определенно предстоял непростой. Или, может быть, даже правильнее сказать не разговор, а выяснение обстоятельств частной жизни на благо Организации или допрос, например, если Сатклифф не пожелает всё рассказать добровольно. И на этот раз для того, чтобы прибегнуть к таким жёстким мерам, у Спирса, ответственного за дисциплину и порядок в отделе, была веская причина. А всему виной вчерашний сбор, на котором Сатклифф сделал нечто особенное. Настолько, чтобы занять мысли своего начальника (а по совместительству и напарника в полевой работе) на все следующие сутки. Подумав об этом, Уильям вздохнул, не замедляя своего ровного, сравнимого с армейским шага. С Сатклиффом всегда так, иначе и быть не может. Хотя Уильям, за неполный век совместной работы, мог бы уже и перестать удивляться тому, что если что-нибудь происходит в его отделе, то тому виной некто, скрывающийся за дверями небольшого частного кабинета, от которого ещё за несколько метров исходит достаточно резкий, но приятный аромат ванили и сандала. В этот раз настрой у Уильяма был более, чем решительный. Впрочем, неудивительно. Когда дело касалось работы, Спирс забывал о деликатности. При том, что он умел контролировать себя, оставаясь невозмутимым в непредвиденных и напряжённых ситуациях, его нрав не отличался ни спокойствием, ни терпением. Напротив, в его твёрдом характере явно проступали совершенно противоположные черты, а именно вспыльчивость и властность. Только благодаря самодисциплине, на которую ещё в Академии будущий начальник третьего отдела направил все свои силы, его живая натура (настолько же далёкая от предписываемой ему бесчувственности, как и Сатклиффская несдержанность) смогла покориться его воле. Но подавив одно качество характера, о себе непременно даст знать другое, и при том с удвоенной силой. У Спирса такой заменой скрытому раздражению стала не менее примечательная особенность — ориентация на власть. Сначала у хорошиста Академии проявилась ярко выраженная склонность контролировать ситуацию, холоднокровно и без лишнего шума добиваясь своих целей, а там уже было недалеко и до будущего Уильяма Т.Спирса — непреклонного, требующего повиновения и не терпящего чувствующих его внутреннюю силу подхалимов. Или, иными словами, до «идеального начальника», как часто говорил Сатклифф. Сегодня Уильям впервые шёл в кабинет Грелля по собственной инициативе, избегая ненужных свидетелей и готовясь к тому, что Сатклифф более чем недоброжелательно воспримет упоминание случившегося, да ещё и из уст своего начальника. Кто знает, как может обернуться дело. С экспрессивностью Грелля сложно сказать наверняка, что можно от него ожидать. Вся эта ситуация оказалась для Спирса настолько необычной, что он предпочёл не вызывать Грелля к себе на ковёр, попытавшись поговорить с ним, как с напарником, а ни как с подчинённым. Сложно представить, насколько Уильям был впечатлён произошедшим, если решился на такие крайние для себя меры, как личное участие. Однако когда до кабинета Грелля осталось не более двадцати шагов, уверенность Спирса в правильности принятого решения начала стремительно убывать. Знакомая обстановка воскресила в памяти бессчётное множество раз, когда проступки Сатклиффа вынуждали его показываться здесь, в диспетчерском отделе, среди этих белых рабочих стен со скучными рядами дверей и простеньких именных табличек. А в воздухе, завершая минорным аккордом эту безрадостную картину, всё сильнее ощущался приторный запах сандала (в котором сегодня, однако, чувствовалась примесь чего-то ещё. Чего-то резкого, ударяющего в голову не хуже крепкого алкоголя). В конечном итоге Уильям убедил себя, что эта затея — не что иное, как бессмысленная трата времени, пусть даже и не рабочего. Наказать действовавшего не по инструкции сотрудника можно было бы и в собственном офисе, а все эти попытки перевести дело в личный разговор по душам теперь вызывали у Спирса лишь внутреннее раздражение, вспыхнувшее едва заметным, но уже ощутимым слабеньким огоньком сожаления. «Только я имел глупость, — думал он с досадой, — привыкнуть к его вызывающему поведению в департаменте, как начались эти странности. Вот ведь актриса подгорелого театра. И посмел же нарушить инструкции своей очередной выходкой. Неужели этот кретин уже готов рисковать собой, лишь бы привлечь мое внимание? — Уильям задумался. — Но я ведь сам видел, как его едва не зацепила плёнка. Сатклифф, конечно, ненормальный, но даже он знает, что будет, если позволить ей захватить сознание... Ладно, тогда я оказался рядом, а если бы он был один? Что за безответственность. И это «гордость третьего отдела» по полевой работе». Уильям остановился. Задумавшись, он и не заметил, как оказался перед дверью искомого кабинета, и если пока он шёл сюда у него ещё были сомнения в том, стоит ли ему попытаться узнать истинную причину рискованного поступка Грелля, едва не стоившего ему второй жизни, то сейчас Спирс сожалел лишь о том, что не взял с собой секатор. Воспоминания о Греллевском безрассудстве окончательно подавили его слабые попытки проявить участие к своему самому проблемному подчиненному, создавая подходящий настрой для расправы. Хотя Спирс и не был ярым приверженцем физических наказании, но Сатклифф с таким упорством на них нарывался, что даже Уильям со своей хвалёной выдержкой не мог противостоять такому напору. Несмотря ни на что, рискуя причинить себе вред, Грелль всегда оставался профессиональным провокатором. «Я узнаю, что это было, — думал Спирс, подходя к кабинету, — и моли Смерть, Сатклифф, чтобы это не оказалась одна из твоих шуточек». Уильям решительно открыл дверь, но не успел он сделать и двух шагов, как увидел то, отчего тело его замерло на месте, а глаза за стёклами строгих прямоугольных очков невольно распахнулись от изумления. Прямо перед ним, повернувшись спиной, стоял Грелль. В момент, когда Спирс зашёл, он как раз снимал через голову промокшую кофту, выбираясь из её складок и пытаясь содрать с себя запутавшуюся в волосах ткань. А чуть ниже, на открывшейся оголённой спине, перерезая бледную кожу, блестели окропленные гранатовыми капельками пять красных рубцов. Грелль не оборачивался, спокойно продолжая свои попытки освободиться от мокрой одежды. Судя по всему, он не слышал, как в кабинет кто-то вошёл. Уильям пробегал взглядом по переходящим на руки алым полосам и не мог поверить увиденному. Раны на теле его подчиненного были свежими! «Но это ведь невозможно, — сказал себе Уильям, не в силах перестать рассматривать сложные кровавые узоры. — Даже если бы Грелля ранили сегодня утром, за несколько часов регенерация бы устранила все последствия. Когда он успел?..» Но внезапно переступивший на месте Сатклифф не дал ему времени подумать над ответом. Грелль наконец-то избавился от кофты и, глубоко вздохнув, с облегчением скинул её на стол. Он поправил очки, провёл рукой по сбившимся волосам, поправляя их, и обернулся, заглядывая через стол в открытый шкафчик у двери в поисках свежей рубашки. Глаза двух жнецов встретились, вспыхнув, словно изумрудные огни, двуцветными радужками. Это произошло так неожиданно, что несколько секунд никто из них не мог отвести взгляд, оставаясь в том странном, неестественном положении, в котором его поймали глаза другого. Первым опомнился Сатклифф. Он резким движением схватил со стола кофту, от которой избавился минуту назад, прикрывая ей вздрогнувшее от ужаса тело. Рука бессознательно сжала ткань, прижимая её ближе к себе. Грелль так растерялся, что даже не сообразил, что скрывать переднюю часть торса ему нет никакой необходимости. — Тебя стучаться не учили, придурок! — вскричал он, со смущением замечая на себе внимательный взгляд Уильяма. На и без того болезненно порозовевших щеках вспыхнул яркий румянец. На губах появился угрожающий оскал. Уильям не сдвинулся с места. Казалось, он не слышал не только сказанного в его адрес оскорбления, но даже голоса Грелля. Если бы его лицо не оставалось непроницаемым, можно было бы уверенно предположить, что он замер в не меньшей растерянности, чем Сатклифф. Было видно, как Грелль собирался выкрикнуть что-то ещё, вероятней всего, очередное ругательство или проклятье. Но его губы только приоткрылись и беспомощно замерли. Грелль не выдержал. Он резко приблизился к Уильяму и, посмотрев в глаза напротив с ненавистью загнанного в угол зверя, вытолкнул его в коридор. С грохотом захлопнулась жалобно скрипнувшая дверь. Уильям остался один. Около минуты он с недоумением смотрел на невзрачное дубовое полотно с именной табличкой, а в голове билась одна единственная мысль: «И что это было?» Обед закончился. Согласно расписанию Спирс вернулся в свой кабинет. Возобновление офисной рутины, прохладный воздух проветренной комнаты, доносящийся из приёмной слабый стук пишущей машинки секретаря, казалось, всё располагало к тому, чтобы не отвлекаясь сфокусироваться на деле: подсчёте статистики смертей за последний месяц или проверки отчётов с последнего сбора. Однако оставшуюся часть смены Уильям не мог найти себе места. Он старался сосредоточиться на работе, но, вопреки своим желаниям, делал он её скорее автоматически, используя выработанный годами навык выполнять свои обязанности безупречно в любой ситуации. В какой бы отчёт он не смотрел, какой бы бланк не заполнял — перед глазами его возникала исполосованная спина и затем, следующим кадром, растерянное, покрасневшее то ли от смущения, то ли от гнева, лицо Сатклиффа. Но больше всего Спирса поразила не реакция Грелля на его бестактное появление. Шрамы — вот что не давало ему покоя. Любой стажёр знает, что даже самые глубокие и тяжёлые раны, в том числе и внутренние кровоизлияния, затягиваются максимум через два часа, а полностью проходят через четыре. Жнецу нельзя полагаться на случай, он почти бессмертен, так что может смело выполнять свои обязанности не заботясь ни о заражении крови, ни о порванных лёгких, ни об истолчённых в кровавое месиво внутренних органах. Насколько Уильям знал, за всё время его обучения в Академии и работы в департаменте ещё не было ни одного случая, чтобы регенерация дала сбой. Что эта аномалия произошла именно с Сатклиффом, Спирс совершенно не удивлялся. Его подчинённый, уже сам по себе представляющий восьмое чудо света, имел странную особенность находить неприятности на свою голову. Впрочем, находить — это не то слово. Уильям знал, что тот нередко искал их преднамеренно, не жалея ни времени, ни сил. Нередко в ущерб работе, правда, к чести Сатклиффа, только офисной. В сборе душ положиться на него было можно, как ни на кого другого, и Уильям, хотя и с неудовольствием, но признавал это. Поэтому неудивительно, что на самые серьёзные задания, поручаемые третьему отделу, Спирсу давали в напарники Грелля. Но эта неделя отличалась от всех предыдущих. Даже не особо чувствительный к состояниям других начальник не мог не заметить, что с Сатклиффом что-то происходит. Его манера ведения боя: резкая, агрессивная, даже немного безумная, словно потускнела. Раньше Спирсу приходилось останавливать Грелля, когда тот увлекался и, потеряв контроль, мог броситься в самое пекло, не думая о последствиях. Сражаясь с противником, приходилось поглядывать и за алым вихрем, неожиданно возникающим и исчезающим из поля зрения. Правда, его внезапные смертоносные появления приводили к тому, что ряды врагов стремительно убывали, превращаясь в безжизненные, раскинувшиеся в неестественных позах трупы. В итоге Уильяму оставалось смотреть только на Грелля. Но вчера, когда Уильям был с ним на очередном задании, Сатклифф сделал то, чего никак нельзя было от него ожидать. Он не увернулся от плёнки. Причём не то чтобы дело было слишком сложным для двух высококвалифицированных жнецов или душа погибшего парня слишком настойчиво цеплялась за жизнь. Вовсе нет. Грелль просто не сдвинулся с места, когда конец плёнки вонзился ему в ногу, а ведь она проскользнула прямо перед ним. В это время Уильям забирал воспоминания другого человека и заметил это совершенно случайно, по обыкновению присматривая за тем, что делает Грелль. Сатклифф не издавал ни звука, в то время, как плёнка впивалась в его тело. Он стоял, а Спирс наблюдал за этим, замерев. Наблюдал собственными глазами, пока, наконец, не рассёк секатором вьющуюся в ногах ленту. Как только плёнка опала, отпустив его, Сатклифф облегчённо выдохнул, Уильям это отчётливо слышал. Однако Грелль даже не поднял голову в его сторону. Он только спросил: «Больше никого на сегодня?». Уильям ответил утвердительно. И Грелль исчез, не сказав больше ни слова. Не будь это Сатклифф, Уильям бы подумал, что перед ним не что иное, как отчаянная попытка самоубийства. Но ведь это просто невозможно. Конечно, среди жнецов были и те, кто желал избавиться от своего бремени, от вечного наказания видеть человеческие страдания, предсмертную агонию, крики и слёзы — спутники подступающей смерти. Но Грелль был не из таких. Уильям не знал его прошлого, да и не особенно интересовался им, но смутно догадывался, что Сатклиффу в его земной жизни пришлось столкнуться с тем, что оставило глубокий незаживающий след в его душе, можно сказать, клеймило её (впрочем, у каждого служителя смерти имеется хотя бы одна такая история). Но Грелль был другим даже по меркам жнецов, тут и скрывать нечего. Стычки с демонами, казалось, не досаждали ему, а доставляли какое-то противоестественное удовольствие, человеческие смерти не трогали его (как и других жнецов), но в отличие от своих коллег, он не относился к своей работе, как к сухой формальности. Грелль наслаждался, выполняя её, наслаждался тем, как цепенеет слабое человеческое тело от холода смерти. Холода, который он нёс своим жертвам, не позволяя, однако, себе самому попасть под его власть. Казалось, загробная тоска, апатичность, беспристрастность разгонялись в нём какой-то внутренней энергией. Даже в мелочах он проявлял свои предпочтения. Например, он не вытирал с презрением кровь, попавшую на белую рубашку, очки или плащ, как делают многие. Напротив, он окутывался ей, как алой завесой, отделяющей его от грязного серого мира, так что за ней не было видно ничего, кроме взметнувшейся вверх заведённой бензопилы и сияющего удовлетворённого оскала, от которого даже Уильяму иногда становилось не по себе. Спирс был убеждён, что такой жнец, как Сатклифф, ни за что не решился бы на самоубийство. Слишком он любил то, что другие привыкли называть наказанием или расплатой. В итоге Уильям отверг свою неправдоподобную гипотезу. Но тогда что это было? Очередная глупая Греллевская шутка, чтобы привлечь внимание начальника? До сегодняшнего дня Уильям так и думал. Не стоит напоминать, что этим утром, спешно покинув столовую, он шёл с твёрдым намерением узнать, что происходит с его самым проблемным сотрудником, а заодно, убедившись в том, что диагноз поставлен верно и Грелль притворился специально для него «дамой в беде», выбить всю дурь из головы своего бывшего сокурсника. Тогда Спирс не мог остаться в стороне, хотя бы он и был почти уверен в том, что Грелль — не более, чем симулянт. Уж в чём, а в притворстве этой бестии нет равных. В этом Уильям давно убедился. Чего только стоят его не прекращающиеся вот уже половину века признания в любви — эмоциональные, яркие, преувеличенные. Уильям никогда не верил таким людям. Будучи сдержанным мужчиной, всегда думающим перед тем, как что-нибудь сказать, он не воспринимал всерьёз людей общительных и непосредственных. В Грелле же, несмотря на его очевидную привлекательность и проведённые бок о бок века совместной успешной работы, он видел шута, не способного ни на искренность, ни на глубокие чувства. Даже другом своим он его не считал. Скорее, испытывающей силу его духа тяжёлой обязанностью, с который справится далеко не каждый. За столько лет Спирс так привык к этой мысли, что перестал видеть в Грелле источник постоянного раздражения, сосредоточившись на том, что только ему под силу сдерживать эту неуправляемую стихию. Можно сказать, что в какой-то мере эта обязанность даже льстила ему. Но то, что Спирс увидел сегодня в кабинете своего подчинённого, заставило его посмотреть на ситуацию с совершенно другой стороны. Нетипичные, незаживающие вопреки законам их мира раны, что ни говори, не могли быть лишь очередной интригой Грелля. Ситуация принимала неожиданно серьёзный оборот. Уильям понимал, что не сможет её проигнорировать, хотя бы по той простой причине, что надзор за подчинёнными и поддержание порядка в отделе — его прямая обязанность. Но это были не все причины. Спирс не скрывал от себя того факта, что случай Сатклиффа представляет для него куда больший интерес, чем соблюдение обычной рабочей формальности. Незаживающие, кровоточащие раны на теле бессмертного жнеца... Кажется, дело обещает быть увлекательным. Так думал Уильям, откинувшись на спинку кресла и постукивая пальцами по кожаному подлокотнику. Он ещё не знал, что в это время Грелль, сидя на полу и привалившись спиной к стене, уже принял двойную дозу обезболивающего. На столе в стеклянном стакане блестели остатки смешанного наспех порошка, а рядом валялась разорванная упаковка с высыпавшимися вскрытыми капсулами. Напечатанный на ней большими чёрными буквами текст гласил: «Сильнодействующий препарат. 36 капсул. Не принимать больше одной».