Обманутые надежды

Человек закрыл дверь на засов. За одной щеколдой захлопнулась другая, подстрахованная для надежности цепочкой. Под лёгкими шагами заскрипели подгнившие от сырости половицы. Человек не спешил. Несмотря на то, что он вошёл в бедно обставленную, деревянную и лишённую естественного света комнату, на лице его, в мерном пламени удерживаемой в руке свечи, змеилась довольная ухмылка. На первый взгляд, это выражение совершенно не подходило молодому, нетронутому морщинами лицу с приятными чертами. Чёрные брови, вечно приподнятые в лживом добродушии, открывают выразительные голубые глаза, спокойные, располагающие. Единственный изъян — ухмылка, кажется неудачным заимствованием, настолько неестественным, что даже проходящего мимо человека могла бы напугать такая двойственность. Но никаких скверных намерений этот парень не выражал. Напротив, судя по его лицу, он был в очень хорошем расположении духа. Ведь в небольшой комнате уютно пахнет дымом и золой, по-домашнему скрипят половицы, а тишину осенней ночи украшает сдавленное кляпом мычание. Он, следуя за звуком, подошёл к изголовью кровати и присел на корточки рядом со связанным, привалившемся к стене мальчиком. Несмотря на то, что на теле последнего были легко заметны кровоподтёки, а достающие до плеч алые волосы запутались в ремнях кляпа, он начал стонать ещё громче и замотал головой с такой силой, будто хотел ударить ей севшего рядом с ним человека. Парень усмехнулся, останавливая рукой беспокойного пленника, и, наклонив вперёд его голову, одной рукой расстегнул ремешок на затылке. Кляп скользнул по губам, упав на колени. — Ублюдок! — закричал Грелль, как только к нему вернулась возможность говорить. Парень на это восклицание улыбнулся ещё шире. Его лазурные радужки заблестели. Он молчал. — Отвечай, когда я с тобой говорю! Дэниел! — Ну, и что же ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он ласково. — Что всё это значит?! — гневно выплюнул Грелль. Из его разбитой губы тонкой струйкой текла кровь. Глаза горели яростью. — Что же именно? — спросил Дэниел с притворным удивлением. — Верёвки, придурок! Почему ты связал меня? — Ах, это, — уточнил парень, как будто если бы Грелль не сказал ему об этой маленькой мелочи, он бы и не заметил её. — Неужели ты против? А я думал, ты любишь такие игры. Помнится, ты сам просил разнообразить наши отношения. — Что ты такое несёшь, кретин? — вскричал Грелль. Он рывком подался вперёд и схватил Дэниела за рубашку, из-за чего связанные запястья врезались в веревку ещё сильнее. Руки пронзила острая мышечная боль. — Сейчас же развяжи меня! Одним движением Дэниел оторвал от себя подрагивающие от судороги пальцы, и, подцепив веревку снизу, вывернул связанные руки так, чтобы они встали под прямым углом к телу. Грелль вскрикнул. В таком положении контролировать свои конечности он больше не мог. — И не подумаю, — произнёс парень с нежностью. Его восхищенный взгляд, не отрываясь ни на секунду, следил за гримасой боли. Он вывернул руки ещё сильнее. Когда Грелль снова закричал, довольная ухмылка Дэниела уже ничем не отличалась от оскала. Он взял Грелля за подбородок, аккуратно собрав капельку крови большим пальцем, — Теперь ты мой, Грелль. Только мой. Грелль вскинул голову, посмотрел в глаза своему мучителю и вздрогнул. Живой блеск от стоящей рядом свечи отражался в них мерцающими бликами, быстрыми, беспокойными, словно языки адского пламени. — Психопат чёртов! — закричал Грелль. Он начал хаотично двигаться, пытаясь подняться с колен, на которых сидел, освободить руки и не сломать зажатые Дэниелом кисти. — Отпусти! — Как глупо, — произнёс недовольно парень. Кажется, такая реакция Грелля на сказанное уязвила его. — Зачем ты кричишь? Ты же знаешь, что от моего дома до ближайшей деревни три мили. Здесь тебя никто не услышит. Грелль продолжал вырываться, однако с каждым неосторожным рывком руки ему выворачивало сильнее. Он чувствовал, что его старания ни к чему не приводят. Дэниел, который был старше него на десять лет, не сдал позиций ни на дюйм. — Почему ты так сопротивляешься? — всё больше сердился Дэниел. — Ты же сам ко мне пришёл. Грелль замер, уперевшись невидящим взглядом широко раскрытых глаз в пол. Ведь действительно, прошло не больше часа с тех пор, как он добровольно пересёк порог его дома. Как сложил в своей комнате всё самое необходимое в дорожную сумку, прокрался мимо спальни отца, с замиранием сердца запер за собой дверь. Когда Грелль вышел из деревни, солнце уже садилось. Лес почернел, от покрытой опавшей листвой тропинки пахло сыростью и гноем. Дэниел показал ему эту дорогу к своему дому ещё месяц назад. Его деревянная хибара, практически незаметная в лесной чаще, была надежно укрыта от посторонних глаз. Никто из деревенских не ходил к ней, а сам владелец дома пользовался одной единственной, протоптанной им же дорожкой. Грелль стиснул ремень сумки, продолжая идти вперёд. Несмотря на мрачное окружение ночного леса, неприветливые шорохи за спиной и зловещие крики лесных птиц, он не поддавался страху. Все его мысли занимало предчувствие долгожданной, но волнующей встречи. Прошло много недель с тех пор, как они познакомились, но только сегодня Грелль принял окончательное, непростое решение довериться другому человеку. Он ласково улыбнулся, вглядываясь в даль уходящей в чёрный омут тропинки. Этой ночью он шёл к своему возлюбленному в первый раз. — Дэн, — не поднимая головы, проговорил Грелль тихо, — пожалуйста, перестань. Если это шутка, то она затянулась. Дэниел оскалил блеснувшие в тусклом свете зубы. Он схватил Грелля за горло, с глухим стуком припечатав его к стене. — Шутка? — прорычал он. — Думаешь, я два месяца притворялся влюблённым идиотом, чтобы просто подшутить над тобой? — Грелль хрипел, губы его приоткрылись. — Находиться рядом с тобой каждый день и сдерживаться. Нет, это была бы слишком бездумная трата времени для обычной шутки. Дэниел разжал пальцы и резко поднялся. Грелль бессильно обмяк, закашлявшись. — Ты... ты хоть представляешь, что с тобой сделают, когда меня найдут? — пробормотал он, с трудом переводя дыхание. Дэниел засмеялся, с игривой лёгкостью упав на край кровати и свесив ноги. — Найдут тебя? А кто же, разреши спросить, будет тебя искать? Может быть твой больной старик-отец, стоящий одной ногой в могиле? Или умершая мать? — Замолчи! — закричал Грелль. Тело его напряглось, зубы до скрежета стиснулись. — Не делай вид, что тебе неприятно это слышать. Вспомни, ты сам мне об этом рассказывал. Грелль рванулся вперёд, пытаясь выставить одну ногу и подняться, но только сморщился от боли, вернувшись на место. Сидящий в метре от него Дэниел с нескрываемым удовлетворением наблюдал за ним. — Уёбок! — закричал Грелль срывающимся голосом. — Я верил тебе! — Как видишь, зря, — улыбался Дэниел. Наконец-то он позволил себе расслабиться, не скрывая той радости, которую ему доставляет возможность видеть эти отчаянные попытки. Если даже такое простое движение доставляет Греллю настолько сильную боль, можно больше не волноваться. Он не сбежит. — Признаюсь, когда я лучше узнал тебя, то в какой-то момент даже стал сомневаться, что мне всё-таки удастся сблизиться с таким, как ты. Я потратил целых два месяца, стараясь доказать свою преданность. Ты на редкость недоверчивый для пятнадцатилетнего парня. — Тварь! Лживая блядь! — Можешь продолжать оскорблять меня, если хочешь, чтобы я сломал тебе вторую ногу, — спокойно констатировал Дэниел, а посмотрев на Грелля, добавил: — Как всё-таки удачно, что ты такой неловкий. Подумать смешно, пытался убежать, оступился и сам же облегчил мне задачу. Грелль опустил голову, оперевшись связанными руками о пол. Вьющиеся на концах алые пряди покорно соскользнули с плеч, сплошной стеной закрывая лицо. Дэниел только хмыкнул, взглянув на бессильно поникшее тело. Он начал не спеша развязывать шнуровку рубашки. — Зачем? — спросил Грелль едва слышно. Дэниел вопросительно поднял бровь. — Что зачем? Ломать ногу? — Зачем ты это сделал? Я и так позволял тебе вытворять со мной всё, что ты хотел. Я терпел твои извращения, терпел, даже если это было больно и унизительно. Я принял это ради тебя. Неужели тебе этого мало? — Извращения? — засмеялся Дэниел, продолжая раздеваться. — Что ты называешь извращениями? Засосы на шее и синяки от пальцев? Мальчишка, ты ничего об этом не знаешь. — Ты говорил, что любишь меня, — прошептал Грелль. — А я разве утверждаю, что это не так? Не люби я тебя, разве стал бы придумывать этот дурацкий план с похищением? — Дэниел спрыгнул с кровати, сев на одно колено перед Греллем. Рука его отдёрнула завесу волос, открывая лицо, на котором в сумеречном свете мерцали две влажные дорожки. — Пойми, я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, чтобы видел только меня, слышал только мой голос. — Псих! — вскричал Грелль, резко мотнув головой и сбрасывая с себя его руку. — Я понимаю, ты немного напуган, поэтому я не буду наказывать тебя за эти незаслуженные обидные слова. Пока не буду. Но тебе лучше переменить свои тон. — Или что? Убьешь меня? — с вызовом спросил Грелль. Дэниел натянуто улыбнулся. Было видно, что дерзкий тон Сатклиффа злит его. — Ну почему же сразу «убьешь». Есть куда более интересные альтернативы. Хотя тебе в любом случае придётся с ними познакомиться. Уж извини. — Ненавижу тебя! Отпусти! Слышишь, отп!.. Дэниел не дал Греллю договорить. Положив руку ему на лоб, он с силой ударил его головой об стену. Пленник вскрикнул, зажмурившись. Жалобно хрустнуло дерево стены, потемневшее от небольших пятнышек крови. — Это должно тебя немного остудить, — процедил Дэниел. Но вопреки его ожиданиям, Грелля этот удар не успокоил. Несмотря на боль в затылке, он поднял голову и, посмотрев на своего мучителя в упор, плюнул ему в лицо, незамедлительно получив ещё один удар в ближайшее от кулака Дэниела место — между скулой и виском. Его силы было достаточно, чтобы Грелль, потеряв дыхание, свалился на бок. Он не шевелился, безнадежно хватая ртом воздух. На тут же опухшем виске багряные кудри смешались со светлой, лениво сочащейся кровью. Такое яркое зрелище, кажется, пришлось Дэниелу по душе. Правда, он не без удивления посмотрел на оставленный от костяшек след. Удар получился сильнее, чем он рассчитывал. — Я смотрю, тебе это нравится, раз ты так усердно меня провоцируешь, — улыбаясь, проговорил он до тошноты слащавым голосом. Грелль не слышал его. Обессиливший от острой боли, он даже и не заметил, как рука Дэниела оказалась под его рубашкой. — Что ж, так даже лучше, — довольно констатировал Дэниел, склонившись над лежащим на боку Греллем. Его пальцы уверенно проскользнули сначала по вздрогнувшему животу, потом, оттянув застегнутую на все пуговицы одежду, по высоко вздымающейся груди. — Я ведь когда впервые увидел тебя, — продолжал он, не отрываясь от игры с чужим телом, — сразу понял, что ты особенный. Мальчик с такой женственной фигурой, — он нежно провёл рукой по талии, — тонкими пальцами, — минуя веревки, сжал подрагивающие подушечки, — огненными волосами и дерзким, надменным характером, — усмехнулся он, сверкая обезумевшими от счастья глазами и целуя залитый кровью висок. — И всё это принадлежит мне. Дэниел привстал, аккуратно взяв слабо простонавшего Грелля на руки. Тело безвольно повисло в руках, словно потерявшее сознание, однако глаза были приоткрыты. Судя по всему, Грелль был оглушён. Дэниел положил его на кровать, убрав из под затылка подушку, чтобы не запачкать её. — Уже тогда я знал, что ты будешь моим, — говорил он, стянув с себя рубашку и расстёгивая ремень брюк. — Правда, не думал, что для того, чтобы совратить одного юнца мне потребуется так много времени. Грелль не отвечал. — Я говорил с тобой и представлял, какое применение я найду этим губам, я ласкал тебя, и видел, как твоё подставляющееся под нежные касания тело будет выгибаться от боли. Ты не понимаешь, как я страдал, когда объект моих желаний был так близко, но оставался недоступным. Зато теперь мы сможем наверстать упущенное, правда? Грелль по-прежнему не отвечал. Его тяжёлое дыхание нарушалось только слабыми, едва слышными стонами. Он попытался отвернуться и лечь на не разбитый правый висок, но Дэниел перехватил это движение, остановив голову и навалившись сверху. Он любовно обвёл рукой след от собственного удара и, ещё раз пачкая губы свежей кровью, прошептал так, чтобы пленник слышал: — Тебе очень идёт красный, Грелль. Я сделаю так, чтобы на тебе всегда был этот цвет. Восприняв очередной стон в качестве реакции на свои слова, он удовлетворённо отстранился. Будучи уже практически без одежды, ему не терпелось раздеть Грелля. Расстегнуть ремень, стянуть штаны, развести не сопротивляющиеся ноги. Мысленно всё это Дэниел проделывал уже так много раз, что все движения давались ему с невероятной лёгкостью, удивительной даже для него самого. Будучи охотником со стажем (в удачные дни поставлявшем дичь даже для самого графа) он не мог не отметить, как послушное его воле человеческое тело похоже на подбитую, подготавливаемую к разделке добычу. Ещё ребёнком он, помогая родителям, принимал участие в таком почётном деле, как освежевание туши. От содранной кожи всегда разило трупной вонью, а не обладающие хорошей координацией детские руки были в прямом смысле по локоть в крови. Поначалу Дэниелу было противно касаться мёртвого тела, пусть даже и зверя, однако он знал, что его дело приносит большую пользу, помогая не умереть с голоду его многочисленным сестрам. Правда, даже так приносимой отцом добычи не всегда было достаточно для семьи из девяти человек. К десяти годам Дэниела их осталось уже семь. Хочешь не хочешь, а ему как единственному сыну, пришлось быстро понять, что рассчитывать он может только на себя. Рано научившись охоте, Дэниел превзошёл отца за несколько лет. Не требующий многого сельский быт постепенно наладился, когда в семье появился второй умелый охотник. Дэниел был счастлив, его мать и отец были счастливы и даже сестрёнки всячески старались угодить братику, когда он уставший приходил с охоты и сваливал связанную в охапку добычу на пороге. Убийство уже не казалась ему таким уж отвратительным занятием, а вид умирающей добычи со временем начал вызывать какое-то бессознательное, но отчётливо переживаемое наслаждение. Всё было прекрасно, пока однажды одна из его младших сестёр, Элиза, — веснушчатая девчушка с длинной рыжей косой, — подготавливая одну из пойманных братом диких уток к готовке, не заметила на ней странные следы. Как и положено, в одном месте, прямо под длинной зелёной шеей, красовался след от стрелы, и ещё один, и ещё... Вся безвольная тушка была пробита глубокими следами от стрел. Их было как минимум двенадцать. Но это не всё, что удивило Элизу. В нескольких местах она отчётливо заметила ровные следы от ножа, где-то переходящие в глубокие раны, а где-то остающиеся едва заметными царапинами на поверхности. Под одним из крыльев (и она могла сказать это наверняка) были вырезаны охотничьим ножом причудливые узоры, похожие на завитушки или волны. Просмотрев всю принесённую братом дичь, она убедилась, что там не было ни одной чистой туши. Конечно, Элиза могла оставить всё как есть. Какая разница, что Дэниел делает с телами, прежде чем они попадают на их общий стол? Но Элиза отличалась свойственным многим детям любопытством, а потому решила последить за братиком. Сделанное открытие настолько поразило её, что она сразу же для себя решила одно — Дэниелу она ничего не скажет. На следующий день, когда юный охотник ушёл на свою бессменную работу, Элиза, подождав для верности полчаса, крадучись вышла на улицу и, подозрительно оглядевшись по сторонам (не увидел бы кто), побежала к небольшому деревянному сараю на заднем дворе. В этой нехитрой пристройке Дэниел хранил всё своё снаряжение и все принесённые туши. А что ему было делать? Пришлось, раз сердобольная мать, по словам Дэниела, столько раз просила его не вносить убитые тела в дом. Правда раньше, когда главным охотником в семье был отец, её это совсем не смущало... Элиза в нерешительности остановилась перед дверью в сарай. Уже на улице она почувствовала тошнотворный запах гниения. Она настороженно прислушалась, припав ухом к стене. Внутри было тихо. Собравшись с духом, она толкнула вперёд легко поддавшуюся дверь и тут же закрыла рот маленьким ладошками, чтобы не закричать. В небольшой комнате не было ни одной поверхности, где бы не лежали трупы животных. На тянущихся вдоль стен широких столах штабелями лежали убитые дикие утки, зайцы, куропатки, лисы, кабаны. Элизе даже показалось, что среди убитой дичи было несколько домашних собак. И если на столах справа всё было разложено аккуратно, словно готовящийся на продажу товар, то на левую часть она не могла смотреть дольше нескольких секунд, ни закрыв глаза руками. Над деревянными столами этой стороны висели крюки, штук восемь, не меньше, на каждый из которых было насажено тело. Судя по запекшейся тёмной крови и копошившимся вокруг мухам, некоторые из них были подвешены очень давно. Для еды они были уже непригодны. С некоторых, напротив, лениво капала свежая кровь, собираясь на полу небольшими лужицами. У ножек стола валялись туши зайцев. Они не были освежёваны, но взамен у одних были отрезаны головы, у других уши или задние лапы. Отделённые от тел конечности лежали прямо на столе, среди копошащихся жирных личинок. За столами, в самом дальнем углу, была свалена целая куча из тел, настолько искаженных и обезображенных, что Элиза старалась совсем не смотреть в её сторону. Но даже так она успела заметить невероятный размер одной из туш, служивший основой этого кровавого месива. Девочка невольно подумала, что такие размеры из всех живых существ, которых она знала, могут быть только у медведя, ну, или у человека. Но человек ведь не животное, а потому быть в том тёмном углу совершенно точно не может. Но самое впечатлившее её детскую психику существо — кабан с выпущенными внутренностями — лежал прямо посреди стола. Место вокруг него было расчищено, а у искривлённого агонией рыла валялся охотничий нож. Элиза пригляделась внимательнее. Ей показалось, что на кабане были нарисованы такие же узоры, какие она видела на тех утках. Только помимо рисунков там было что-то ещё. Что-то написано... Девочке было любопытно узнать, что именно, но до смерти страшно сделать хотя бы шаг, не говоря уже о том, чтобы войти. Она колебалась ещё какое-то время, приняв окончательное решение покинуть этот гиблый сарай и поскорее вернуться домой, забыв о том, что увидела, как о страшном сне, как вдруг тяжёлая рука легла ей на плечо, а у самого уха прозвучал ласковый голос любимого братика: — Почему ты не заходишь, милая? Дэниел вздрогнул, возвращаясь к реальности после странных, внезапно нахлынувших воспоминаний. Да, тогда было хорошее время. Может быть, оно бы продолжалось и до сих пор, не найди эта глупая Элиза его мастерскую. А впрочем не всё ли равно, когда перед глазами добыча куда более интересная? На Грелле оставалась только расстегнутая светлая рубашка, которую Дэниел, видимо, не хотел или не посчитал нужным рвать. За то время, пока Дэниел придавался размышлениям, возникнувшим в столь неподходящий момент, Грелль уже приблизился к тому, чтобы потерять сознание. Он держался из последних сил, с трудом удерживая глаза открытыми. Рана на голове была не смертельной, но край виска — место, куда попал Дэниел, будучи очень чувствительной областью человеческого тела, активировал все нервные клетки с такой отчаянной силой, как если бы жизнь Грелля действительно оказалась под угрозой. Впрочем, учитывая все обстоятельства, это предположение было наполовину верно. Дэниел, наклонившись, мягко провёл рукой по виску Грелля, размазывая стекающие багряные полосы по всему лицу. — Ты похож на одну маленькую любопытную девочку, которую я очень любил, — произнёс он, заворожённо наблюдая за стекающими по чужим губам капельками крови. — Такие же большие наивные глаза, связанные, неспособные защититься руки и этот неповторимый цвет волос. Тебе бы пошла коса. Я обязательно заплету тебе её. Грелль не двигался и молчал. С таким же успехом Дэниел мог бы говорить со стеной. — Почему ты больше не сопротивляешься? — прикрикнул Дэниел строго. Окровавленная рука бессознательно опустилась к перевязанной кисти, чтобы проверить пульс. — Я ударил тебя слишком сильно? Грелль не отвечал. Дэниел замер в ужасе. В его расширившихся, холодно-голубых глазах отпечатался животный страх. — Не притворяйся! — закричал он, мелко задрожав, — Не смей как она... Дэниел порывисто откинулся назад и сдавил ногу Грелля чуть ниже колена. Именно то место, которое судя по припухшей уплотнившейся коже было сломано. Почувствовав ещё один приток острой боли, Сатклифф дёрнулся вперёд, беззвучно разомкнув губы. Из зажмуренных глаз брызнули слёзы. Разбежавшаяся по нервам агония вернула его в чувство. Увидев перед собой Дэниела, он даже не отдавая себе отчёт в том, что делает, начал нервно двигаться, замахиваясь сцепленными руками, пытаясь то ли выбраться из под него, то ли ударить. — Другое дело, — облегчённо выдохнул Дэниел, без усилий останавливая сопротивляющиеся руки. — Вырывайся, если ты так хочешь. Мне даже нравится, когда ты вырываешься. Грелль тут же прекратил свои отчаянные попытки. Он достаточно пришёл в себя, чтобы понять, что сколько бы усилий он не приложил, сколько бы крови не потерял — это ни к чему не приведёт. — Дэн, пожалуйста... — прошептал Грелль с усилием, без надежды смотря в голубые глаза своего палача и, очень возможно, будущего убийцы. Каких-то несколько часов назад он был уверен в том, что в мире нет ничего прекраснее этих глаз. — Что пожалуйста? — Отпусти, — сказал он тихо. Дэниел ласково улыбнулся, так нежно и по-детски непосредственно, что любого человека на месте Грелля вывернуло бы наизнанку от одной этой мерзкой улыбки. — Глупенький, — вкрадчиво проговорил Дэниел, ложась на Грелля и поглаживая длинные волосы, — ты всё ещё не понял? — он резко сжал руку в кулак, захватив в пальцах большую часть красных прядей, и притянул Грелля вплотную к себе, так что лица их едва не столкнулись. — Ты отсюда никогда не уйдёшь, Грелль. Дэниел не стал ждать, чтобы подкрепить свои слова делом. Он с удовольствием слизал кровь с мягких разбитых губ, протолкнув язык в не сопротивляющийся рот. Поцелуй ощущался таким, каким и должен был быть: требовательным, с металлическим привкусом, желающим не выразить чувства, а подчинить. Если бы Грелль не лежал на кровати, его ноги непременно подкосились бы от такого напора. Впрочем, это была бы только одна из причин. Грелль чувствовал, как знакомые мозолистые руки оглаживают бёдра, сминая их до синяков. Как некогда ласково гладившие его по голове пальцы грубо ощупывают тело, словно изучая устройство только что купленной новой игрушки. Среди нетерпеливых прикосновений Грелль даже различил несколько осторожных, едва ли не прежних поглаживаний, на которые Дэн никогда не скупился, стоило им остаться одним в какой-нибудь солнечной роще, раскинувшейся неподалеку от деревни. Но сейчас знакомые ощущения переживались совершенно по-другому. От поцелуев Дэниела, оставляющих на животе и груди багровые следы, тело трясло лихорадочной дрожью, а от безуспешных попыток возбудить — к горлу подступала тошнота. Вспышки боли от сжимающих с силой рук побуждают слабо реагировать на садистские ласки — напрягать тело, издавать тихие вымученные стоны. Дэниел, как заворожённый, следит за приоткрытыми губами и, не удержавшись, наклоняется и нежно целует их, сразу же зажимая рот ладонью. Как же давно он мечтал увидеть Грелля таким, испуганным, сломленным. Своим. Нарастающее возбуждение обдало жаром, ударяя в голову. Он прижал Грелля к себе, оставляя на его плечах и шее наливающиеся краской следы от укусов, вкладывая в них всю страстью, на которую только был способен. Но и этого ему казалось мало. Ему хотелось выложить всё, что с первого дня их встречи разъедало его изнутри, всё что приходилось так долго скрывать от Грелля за маской обычной симпатии и любви — по мнению Дэниела слабых и неполноценных. Он не раз думал об искренности этих чувств, об их необходимости и важности, но куда бы размышления не уводили его — он всегда возвращался к одному и тому же вопросу: что может выразить нежность, когда есть боль? Вдруг Дэниела поразила внезапная мысль, как он мог бы проявить эти абстрактные, существующие пока что лишь в его голове ощущения, и сделать их доступными для восприятия другого человека. Сделать так, чтобы Сатклифф, его Сатклифф, тоже увидел и понял их. Он отпустил Грелля и в спешке поднялся с кровати. Он подошёл к двери, остановившись у висевшей на крючке рядом с ней охотничьей сумки. После недолгих поисков, он достал из неё блеснувший серебряным лезвием нож. Изогнутая сталь была отделана изящной резьбой, а деревянная рукоять в несколько слоёв обтянута кожей. Сразу было видно, что необходимый в профессии Дэниела инструмент сделан вручную. Он выставил лезвие в сторону слабого света свечи, словно любуясь, а затем с лёгкостью провёл им по подушечке одного из собственных пальцев. Едва прикоснувшийся к коже нож оставил глубокий порез. Дэниел был полностью удовлетворён результатом. Он вернулся к кровати, сев рядом с Греллем. — Посмотри на меня, — попросил он мягко, поглаживая Грелля по щеке свободной рукой. Грелль, не сопротивляясь, поднял веки, невидящим взглядом остановившись на Дэниеле. — Ты прекрасен, Грелль, — произнёс парень с восхищением, — но я сделаю тебя ещё прекраснее. При этих словах он одним резким движением перевернул Грелля на живот, а сам, запрыгнув на жалобно скрипнувшую кровать, сел сверху, придавив собой ноги Грелля и только по счастливейшему стечению обстоятельств не задев перелом. Он решительно задрал его рубашку, оголяя белое чистое полотно спины. Конец лезвия с благоговейной осторожностью коснулся пространства между лопатками. — Что ты делаешь?! — выкрикнул Грелль так громко, насколько хватило сил. Каким бы плохим не было его состояние, едва ли он мог не почувствовать протыкающую тело сталь. — Делаю тебя прекрасным, я же сказал, — спокойно ответил Дэниел. Он провёл пробную линию вдоль позвоночника, но Грелль закричал ещё сильнее, вырываясь и сбивая прямой путь лезвия. Дэниел остановился. — Мне ведь не надо тебе говорить, чтобы ты не дёргался? Если из-за тебя собьётся рисунок, я срежу испорченное место вместе с кожей. Дальше всё пошло просто. Слишком просто. Под остро наточенным ножом кожа рассекалась послушно и аккуратно. На лопатках, как на холсте внимательного художника, повинуясь движению кисти, появлялись алые волны. Красная нить спускалась всё ниже, превращаясь в симметричную, тщательно продуманную резьбу. Дэниелу то и дело приходилось счищать со своего холста лишнюю кровь, но он был настолько увлечён работой, что это маленькое неудобство совершенно его не смущало. И всё это под аккомпанемент истошных криков, звуки которых, словно музыка, были слышны лишь одному человеку в крошечной комнате затерянного в лесу дома. Прошло какое-то время, прежде чем Дэниел остановился, глубоко вздохнул, осмотрев свою работу со стороны, и с нажимом вывел на копчике причудливо закрученные вензеля «Д.С.». — Теперь всё готово, — заключил Дэниел удовлетворенно, собирая пальцами лишнюю краску с живого холста. — Ты всегда с такой жадностью отвечал на мои прикосновения, так отчаянно просил, чтобы тебя любили, — сказал он задумчиво. — Но мне мало только прикасаться к тебе, Грелль. Ты говорил, что многое принял ради меня, значит ты должен понимать, что я имею ввиду. Я хочу видеть на тебе следы своей любви, как ты умираешь и возрождаешься от моих рук. Со временем ты всё поймёшь, уверен, что поймёшь. Грелль не мог разобрать, о чём он говорит. Голос Дэниела слышался тускло и глухо, а единственная мысль, не сфокусированная на страшной боли от прорезанных до мышц ранах, блуждала вокруг смутного предчувствия смерти. — Поймёшь... — услышал Грелль в последний раз, прежде чем почувствовать внутри себя грубо толкнувшиеся пальцы, смоченные чем-то вязким и тёплым. В голове Сатклиффа мелькнула отвратительная мысль, что для смазки Дэниел использовал его собственную кровь. Но сил кричать больше нет. Остаётся только терпеть сначала унизительную растяжку, потом, после минутной заминки, принимать глубокие, нетерпеливые толчки, чувствовать на зудящих до сумасшествия ранах учащенное дыхание ненавистного человека. Только бы была возможность хотя бы на секунду освободить руки. Грелль бы нашёл силы взять под контроль горящее в агонии тело и, развернувшись, вырвал бы Дэниелу глаза или воткнул бы по рукоять беспечно оставленный на кровати нож, с наслаждением наблюдая, как из перерезанных яремных вен бьёт фонтаном тёмная кровь. Но Грелль понимал, что такой возможности не будет. Вместо надежды отомстить — ритмичные толчки в пульсирующем теле, вместо свободы — рваное дыхание, а вместо здоровой психики — вытекающая изнутри кровь, смешавшаяся со спермой. А ведь это только первый раз. Если бы у Грелля были силы смеяться, он бы непременно это сделал. Подумать только, их первый раз в доме Дэниела, момент, который Грелль, сидя в пустой комнатушке на втором этаже родительского дома, столько раз представлял. Из недр памяти, как всегда в самый неподходящий момент, возникли эти хрупкие юношеские фантазии: первые страстные поцелуи, откровенные признания в любви, первая совместная ночь... Всё это с пугающей правдоподобностью привиделось Греллю, словно собственное сознание хотело добить его изнутри, оставив Дэниелу возможность издеваться только над телом. «Лучше бы ты убил меня», — мучительно подумал Грелль, как вдруг почувствовал, что что-то с силой сдавливает его шею. Сперва он предположил, что это могут быть пальцы Дэниела, но какое-то странное ощущение не давало ему поверить в это. Грелль слышал его голос, притворно-ласковый, шепчущий что-то почти над самым ухом, с трудом дышал под тяжестью его тела, но почему-то твёрдо знал, что шеи касаются не его руки. Вернее, не руки вообще. Между тем, дышать становилось труднее. Это невидимое обхватывало его всё плотнее, не давая вздохнуть. От пережитых побоев голова у Грелля и без того зверски болела, а теперь из-за недостатка кислорода ему казалось, что это неведомое, душащее его, поставило себе целью давить, пока он не умрёт или не сломаются хрупкие человеческие позвонки. Глаза Грелля были закрыты уже какое-то время. У него не было ни сил, ни желания поднимать веки. Покрасневшее от удушья лицо своим цветом теперь ничем не отличалось от алых пятен на коже и испачканной простыне. Приоткрытые губы были неподвижны. Внезапно их коснулось что-то странное. Тёплое и склизкое нечто, поднимаясь прямо от шеи, забралось в рот. Чем быстрее оно продвигалось внутрь, тем сильнее ослаблялось давление. В голове Грелля даже пронеслась мысль, что теперь он мог бы вдохнуть хотя бы один последний раз, но липкая дрянь, не сдавая позиций, всего лишь перебралась с шеи в горло, не отрекаясь от своего замысла. И уже не было ни Дэниела, ни пахнущего сыростью дома в глуши, ни раздирающей душу боли от предательства, ни животного страха. Была только темнота, единственная и желанная.