Обманутые надежды

В сумраке кабинета уныло гудел кондиционер. Солнце уже почти село, и через единственное окно отступал, угасая, его слабый свет. Уильям, не замечая этих перемен, неподвижно сидел за рабочим столом. Он казалось, даже не моргал, вглядываясь слегка сощуренными, утомившимися глазами в очередной доклад. Голова его небрежно оперлась на руку, очки съехали с переносицы, а тщательно расправленный пиджак висел на спинке кресла. В таком положении начальник третьего отдела провёл уже несколько часов. Ни секретарь, гремевший чем-то в приёмной в конце рабочего дня, ни жнецы, поспешно покидающие свои рабочие места и галдящие на весь этаж, не заставили его отвлечься от этого плотного графика. К огромному сожалению Спирса, это повторялось уже не в первый раз. Не прошло и месяца, как в их родном лондонском департаменте, в одном из ведущих отделов обнаружили недостачу нескольких плёнок, официально числившихся забранными. Разумеется, поднялась большая шумиха. Вслед за провинившимся отделом принялись проверять все остальные, причём в срочном порядке и не принимая возражений. При этом выбиваться из графика смертей жнецы не имели права. Так что неудивительно, что в конечном итоге вся бумажная волокита легла на плечи начальников, менее загруженных полевой работой, чем рядовые служащие. Из них, к слову, нашлись и те, кто не желал тратить своё личное время на благо организации. Такие главы отделов пытались переложить нудную формальность на зависимых во всех смыслах стажёров, чья нагрузка никак не могла сравниться с плотной занятостью диспетчера, но у недавних студентов не хватало опыта в канцелярских делах, так что быстрее получалось сделать всё самому с самого начала, чем исправлять их глупые ошибки. Никто не любит сверхурочные и Уильям не исключение, но вот уже три недели он остаётся после работы, тогда как его подчиненные уходят домой с первым звонком окончания смены. Не уменьшающаяся стопка бумаг с данными о собранных душах каждый день пополняется новыми экземплярами из архива, перекрывая собой половину рабочего стола. А Уильям, заслонённый ими, каждый вечер встречает закат в одиночестве, сидя спиной к окну и даже не отмечая про себя, как ещё один день подошёл к невозвратному концу. Уильям не поднимал бегающих по строчкам глаз, пока окончательно не скрылось за горизонтом бледное сентябрьское солнце, и кабинет не погрузился во тьму. Только когда глаза его перестали разбирать буквы, он поднял голову, поправил очки и устало осмотрелся, словно только сейчас удостоил вниманием место, где он находится. Тёмный пустой кабинет, как всегда, отвечал на его рассеянный взгляд тихим гудением кондиционера. Уильям взглянул на чёрную дверную щель. Не обнаружив свет из приёмной, он посмотрел на часы. «Неудивительно», — подумал он, устало откинувшись в кресле. В самом деле, свету в приёмной было неоткуда взяться. Ведь никто включая уборщиков не станет задерживаться в департаменте до десяти вечера. Даже ответственный Спирс обычно так поздно не уходил. Впрочем, эта незапланированная задержка его не сильно расстроила. Конечно, неприятно провести лишнее время в стенах департамента, в котором и так вынужден находиться почти целую вечность, но, с другой стороны, и спешить Уильяму некуда. Хотя в конце рабочей смены многие жнецы стремятся поскорее вернуться домой. Ведь там их, скорее всего, будут ждать прогретые уютные комнаты, чувство покоя в родных стенах, особенно ценное после тяжёлого дня, а может быть даже ещё кто-нибудь, важный и любимый. Но зачем туда спешить Уильяму? Ведь единственный жнец, который раньше ждал его дома до глубокой ночи, туда уже никогда не вернётся, а всё, что от него осталось — это сваленный в спортивную сумку ненужный хлам. Вспомнив об этой потрёпанной сумке, забитой в самый дальний угол шкафа, Спирс поморщился с неприязнью. «Надо будет отдать ему вещи», — решил он про себя, нервно постукивая пальцами по столу. Теперь идти домой Уильяму совсем не хотелось. Одиночество большой опустевшей квартиры раздражало его. Бело-чёрные, нейтральные ко всему и всем стены и нетронутая никем за время его отсутствия мебель вызывали отвращение. Спирс тяжело вздохнул, ослабляя галстук. Как бы неприятно ни было, а ему придётся вернуться домой, чтобы восстановить силы, а завтра приступить к новому рабочему дню с конфиденциальными поручениями и неоплачиваемыми сверхурочными. Ближайшее будущее обещает ему ещё много таких дней. Уильям встал, медленно потянулся, бесцельно выглянул в окно. Он уже был готов снять пиджак со спинки кресла и покинуть кабинет, когда услышал внезапный звук. Он начался как неясный, отдалённый стон или вой, набиравший силу не более секунды, и закончился порывистым выкриком. Резкий и короткий, он донёсся со стороны коридора, исчезнув во тьме также неожиданно, как и появился. В такое время на третьем этаже не могло быть жнецов. Ни разу за все годы работы Уильяма кроме него здесь никого не было. Потянувшаяся было к пиджаку рука Спирса схватила приваленный к столу сложенный секатор, а через секунду он уже был в приёмной, выбегая в слабо освещённый коридор. Все лампы в коридоре были выключены, однако он не был в беспросветной тьме. Тонкие полосы белого искусственного света пробивались сквозь одну из дверей, на правой стороне и без таблички, которая была от него метрах в пятидесяти. Спирс, не теряя времени, стремительно направился к ней. Он приблизился к цели, сжал древко косы и распахнул отчаянно скрипнувшее дубовое полотно. Дверь тут же впечаталась во внутреннюю стену, оставив замысловатые узоры из трещин на осыпающейся побелке. Уильям так сосредоточился на поиске источника звука, что сразу и не заметил, в какую комнату он вбежал. Догадался он только тогда, когда увидел человеческую фигуру, оперевшуюся на ряд однотипных умывальников и отражённую в огромном настенном зеркале. В этом таинственном силуэте начальник третьего отдела без труда узнал Сатклиффа. Грелль вздрогнул всем телом, резко обернувшись на грохот неожиданно распахнувшейся двери, но, увидев в проёме Уильяма, сразу вернулся к своему прерванному занятию, облегчённо выдохнув. На Спирса, уже во второй раз проникнувшего без предупреждения в его личное пространство, он даже не смотрел. Его руки спокойно и уверенно орудовали между несколькими стеклянными пузырьками, поочередно выливая их содержимое на кусок марлевой ткани, удерживаемой в левой руке. Спирс перевёл взгляд с раковины и обступивших её пузырьков на спину диспетчера, свободную от одежды и блестящую на свету мутными капельками какого-то бесцветного раствора и кровавыми разводами. Небольшая комната была вся пропитана едким запахом спирта. А ведь Уильям, поглощённый утомительной сверхурочной работой, уже, кажется, успел забыть и о Сатклиффе, и о своём намерении разобраться в этом необычном деле. Однако угасший было интерес вспыхнул в нём с удвоенной силой, когда Уильям к своему изумлению и какому-то неестественному, безотчетному восторгу обнаружил, что ран у его подчинённого стало на одну больше. На этот раз ровная, но на вид довольно глубокая алая полоса тянулась от копчика до самой шеи, и единственная из всех забегала не на руки, а тянулась к уху. Получалось, что её верхний конец немного отклонялся от обычной прямой траектории, так что Грелль, смотрясь в зеркало, мог не меняя положения головы, увидеть её рваные края. Уильям следил за лениво стекающими бесцветными каплями, отмечая, как болезненно морщится в зеркале отражение Грелля, когда они попадают в свежую рану. Спирс и сам не понимал почему, но его не покидало ощущение, что происходящее — не более, чем очередная игра изобретательного на выдумки Грелля. И несмотря на очевидную аномалию, несмотря на то, что сатклиффские причуды Уильяму уже давно надоели, несмотря на позднее время, ему почему-то захотелось подыграть своему подчиненному. Может быть, потому что в этой игре его сильный напарник в кой-то веке был ранен и уязвим, может быть, потому что на этаже кроме них двоих больше никого не осталось. А может потому, что даже в случае, если Грелль выступил режиссёром очередного спектакля и по своей прихоти выбрал себе роль жертвы, качество использованного им грима могло бы впечатлить даже сведущего в театральной жизни человека. Спирс облокотился плечом на дверной косяк, привалив секатор к стене, и внимательно следил сощуренными глазами за тем, как Грелль всё более резко орудует баночкам лекарств, промокает видимый на шее рубец порозовевшей от крови марлей. Несколько раз он украдкой поглядел на Уильяма через зеркало, недовольно скривив губы. — Ты весь день будешь за мной ходить? — раздался в тишине его низкий, сдерживающий раздражение голос. — Мне твоей слежки и на заданиях хватает. Оставь меня в покое. Уильям скрестил руки на груди, с немым превосходством слушая в свой адрес этот сдержанный выпад. Ведь со стороны ему было прекрасно видно, как Грелль, не обладающий такой полезной чертой, как развитое самообладание, с трудом сдерживается от грубости. — Если вы хотели остаться одни — надо было стонать ещё громче, чтобы я не услышал, — ответил Уильям безучастно. Но, несмотря на интонацию, ироничные зелёные искры пробежали в его глазах. — Я думал, на этаже никого нет, — вспыхнул Грелль, обернувшись. — Хотя я мог догадаться, что ты, педант, ровно в шесть не уйдёшь, но задержаться на четыре часа... К тому же, я не специально, — добавил он тише, нервно сжав пальцами липкую марлевую повязку. — Неужели? — спросил Спирс, провоцируя Грелля своим сомнением. — Поэтому вы, желая скрыть свои... травмы, обрабатываете их в общественной уборной, а не в кабинете? Сатклифф покраснел от возмущения и со злостью и обидой швырнул ни в чём неповинную тряпку в раковину. — Не указывай мне! Из-за тебя я разбил единственное зеркало, а без него я ни черта не вижу! — Из-за меня? — Уильям вопросительно поднял бровь. — А ты думал, если кто-то узнает об этом, — Грелль указал пальцем на бутылёк с этиловым спиртом, — я ему в благодарность ещё спасибо скажу?! Мне стало так тошно, что пришлось выпить двойную дозу лекарства, а у него снотворный эффект. Если бы не ты, я бы не увидел его снова... Зачем ты вообще приходил? — Я не намерен отвечать на ваши вопросы, Сатклифф, пока вы не научитесь соблюдать субординацию. Грелль недовольно шикнул. Эти слова будто обожгли его. Он демонстративно открыл кран и смочил марлю в холодной воде, приложив её к рваным краям свежего пореза на шее. — Он не намерен, — проворчал Грелль. — Мало мне было своих проблем, ещё ты со своим чёртовым порядком. Хочешь, чтобы я соблюдал субординацию? Да пожалуйста. Дай мне полевую работу и я буду с удовольствием соблюдать её подальше от тебя. В любом случае в своём кабинете я работать в ближайшее время не смогу. — На каком основании? — На том основании, что я его разнёс к чёртовой матери! И зеркало, и шкаф, и наш с Ноксом архив. Одним словом, всё. Уильям удивился неожиданному повороту разговора, но не подал вида. — И это причина? — спросил Спирс невозмутимо. Он медленно отошёл от стены, сделав несколько шагов в сторону Грелля. — Тогда не забудьте рассказать, в какой момент вы сделали с собой это? — он сделал ещё один шаг и оказался за спиной Сатклиффа. Грелль поднял глаза и поймал в отражении взгляд внимательных зелёных радужек. Спирс взял его за подбородок, насильно опуская голову, вынуждая отвлечься от глаз и смотреть на разодранные края темнеющей на шее раны. — Так когда? Перед тем, как разнесли архив или после? — Не трогай меня! — прорычал Грелль, отдёргивая его руку от своего лица. — Ты что думаешь, я так развлекаюсь? Что просыпаясь, я первым делом беру с тумбы тесак для разделки и калечу своё прекрасное тело?! Спирс уступил его попыткам освободиться. Он сдвинулся в сторону, повернувшись к зеркалу спиной, и опёрся на белую керамическую полку с умывальниками. — Может быть. Хотя признаюсь, я впечатлён, — Уильям оценивающе посмотрел на изрезанное белое тело. — Ваша склонность к эпатажу так сильна, что отыскала пути для нарушения законов нашего мира. Ведь помимо одного явно свежего следа, остальные пять не затянулись, а перешли в шрамы. Правда, по моему мнению, на этот раз вы зашли слишком далеко. Спирс, как бы между прочим, провёл пальцем вдоль новой раны, размазывая кровь. Сатклифф перехватил его руку, но, заметив на чужих подушечках следы собственной крови, почему-то покраснел и отпустил её, отступив в сторону. — Я бы такое с собой никогда не сделал! — Если так, то мне остаётся только завидовать тому, кто на это решился, — съязвил Спирс, ничем, однако, не выдавая иронии. — И в таком случае, моя обязанность как вашего начальника совпадает с моими намерениями узнать, кому это всё-таки удалось. — Ничего я тебе не скажу, скотина бездушная! И на это оскорбление Уильям не отреагировал. Он знал, каким способом можно вывести Сатклиффа из себя, и первый этап на пути к успеху в этом суицидальном деле — безразличие. — Значит, отказываетесь назвать причину? — спросил Спирс безучастно. — Да, отказываюсь! — И утверждаете, что спина, исполосованная глубокими ранами, дело не ваших рук? — Я уже сказал, что нет, — прошипел Грелль. Уильям выпрямился, удобнее оперевшись на полку, поправил очки фирменным жестом и выдержал паузу, усиливая драматическое напряжение. — В таком случае, — начал он сухим, формальным тоном, — я могу только вычеркнуть ваше имя из списков полевой работы, конфисковать косу и передать личное дело в отдел безопасности. Ведь если вы были ранены другим жнецом — это уголовное преступление. Начнётся расследование и вам, хотите вы того или нет, придётся отвечать. Вы, как старший жнец, должны быть хорошо знакомы с методами допроса. Вам доводилось применять их будучи следователем. Думаю не ошибусь, если скажу, что даже вас никогда не соблазняла бредовая идея поменяться местами со своими жертвами? Грелль молчал. Не поднимая головы, он смотрел пустым взглядом на блестящую в раковине влагу. Несмотря на это, было видно, что он внимательно слушает. — Однако, — продолжал Уильям, — если выяснится, что эти раны были нанесены ни сотрудником организации, а, например, их всё же делаете вы, вопреки вашим словам, — личное дело передадут в медицинский отдел, где вас будут держать до выяснения того, каким образом вы смогли обойти регенерацию, замедлив или остановив её работу. И в этом случае вас не оставят в покое, пока не проверят каждую клеточку тела. Если надо — разберут на части и соберут снова. С телесным воплощением не будут осторожничать так же, как с живой плотью. Спирс сделал вторую паузу, давая возможность Греллю обдумать услышанное. Он провёл рукой по чёрным волосам, поправляя рассыпающуюся на отдельные пряди укладку. Грелль, задумавшись, по-прежнему оставался неподвижен. Уильям подождал ещё немного, от показной скуки разглядывая обнаженную кожу диспетчера, а потом сказал, оттолкнувшись от раковины: — Но если такие варианты вас больше устраивают, не буду мешать... Он развернулся и демонстративно направился в сторону двери, но Сатклифф схватил его за рукав, не давая идти. Уильям остановился. — Нет! — воскликнул Грелль. Несмотря на решительный тон, для Спирса не осталось незамеченным, как едва не сорвался его гулкий и дерзкий голос. — Подожди. Спирс обернулся, так и замерев в положении незавершенного шага. Грелль крепко удерживал его, так что белый рукав Уильяма натянулся, распрямляя складки на локте. — Не говори никому, пожалуйста. Спирс развернулся всем телом и приблизился к не отпускающему его Греллю, ослабляя натяжение их сцепленных рук. — А у меня для этого есть причины? — Если тебе так важно узнать, как появились эти рубцы — я расскажу тебе всё, что знаю, хотя это и немного. Только не говори... Уильям ждал. — Ну, — пробубнил Грелль, кажется, озадаченный этим молчанием, — что именно ты хочешь от меня услышать? — Я хочу знать, какая сила может заставить одного из сильнейших жнецов нашего департамента истекать кровью без видимых на то причин. Пальцы Грелля дрогнули, но руку он не отпустил. — Этого я не знаю. Уильям двинулся с места в сторону двери, желая освободиться от крепко удерживающих его пальцев. Всем своим видом он показал, что разговор окончен и делать ему здесь больше нечего. — Да стой ты! — выкрикнул Сатклифф в отчаянии. — Я правда не знаю. Это началось пять дней назад. Само началось, понимаешь? Меня никто не ранил, письма с проклятьями не присылал, с демонами и нечистью я не контактировал. Наконец, сдвинувшись с мёртвой точки, Спирс прекратил это нелепую игру. Он дотянулся до двери и захлопнул её, давая этим Греллю понять, что он никуда не уйдёт. — Что значит «началось»? Как? Этот жест, видимо, немного успокоил Сатклиффа. Он разжал пальцы, освобождая помятую рубашку начальника, и, словно до сих пор сомневаясь, говорить ему или нет, приоткрыл губы, втянул воздух и сразу же тяжело выдохнул. Уильям терпеливо ждал, пока Сатклифф соберётся с мыслями. Для такого как Спирс, привыкшего неотступно преследовать однажды поставленную цель, время, потраченное на ожидание, ничего не значило, если в конечном итоге оно было не напрасным. Сверхъестественная тайна незаживающих ран, имеющая особую важность в том числе и для Уильяма, как одного из жнецов, была в пьянящей близости от разгадки. — Я... это произошло ночью, — начал Грелль, стараясь сосредоточиться на воспоминаниях. — Пять дней назад мне приснился странный сон, по сути, обычный человеческий кошмар. Сначала я стоял в какой-то темноте. Я тогда подумал, что это был пустой неосвещённый зал, знаешь, как во дворце каком-нибудь или театре. От моих шагов разносилось эхо, звонкое, как удары колокола. В темноте собственные шаги казались чужими. Будто всё это время кто-то наблюдал за мной и шёл точно вслед, чтобы не обнаружить себя. Я бесцельно ходил по тому залу, пока откуда-то из его глубины не раздался чей-то глухой, негромкий голос. Он был далеко и я почти не слышал его, но почему-то сразу понял, что он мне хорошо знаком, что мужчину, которому он принадлежит, я наверняка знаю. Этот голос, словно нарастающий гул, становился громче, начинал прерываться и шуметь, как радио от помех. И чем ближе раздавался от меня его рокот, тем тяжелее мне становилось. Причём я точно уверен, что тогда с моим физическим телом всё было в порядке, но, несмотря на это, он последовательно вызывал во мне сильные чувства. Помню, меня трясло от гнева, я чему-то не верил, и даже сам не знаю, чему именно. А потом я услышал крик. Нечеловеческий крик. Ты часто работаешь со мной и знаешь, Уилл, что для меня предсмертные стоны, стенания, слёзы — не более, чем производственный шум. Он не вызывает во мне жалости. Никогда не вызывал. Но этот крик был мне чем-то знаком, и не просто как рабочее воспоминание. Моё тело как будто отозвалось на него. Помню, что почувствовал адскую боль, но всё же пытался устоять на ногах. А он не прекращался. Приглушался, будто не мог прорваться сквозь плотную тьму, становился тише, слабее, но не останавливался. Я закрыл уши руками, но это не помогло. Он дребезжал прямо в голове. Я хотел сдвинуться с места, уйти от него, сделать хоть что-нибудь, чтобы это прекратилось, но когда я попытался сделать шаг, почувствовал, как нога моя увязает в этой черноте. Я не мог ей пошевелить, даже немного сдвинуть. Последнее, что я помню, это то, как я тонул. Какая-то болотная жижа заполняла мои лёгкие, как вода. Но мне было, кажется, всё-равно, потому что тот невыносимый крик прекратился или, вернее, я его уже не слышал. Когда я проснулся, у меня была лихорадка. Я едва поднялся с постели, а когда встал, почувствовал острою боль. Я ещё не знал, что со мной произошло, не знал, что ранен. Это стало понятно, когда я включил свет и увидел промокшие в крови простыни, — Грелль нервно потянул за накрученную на палец прядь алых волос, уставившись в пол невидящим взглядом. — Прошла ночь, около пяти или шести часов, а рана не затягивалась. Я не знал, что делать. В ящике с косметикой и кремами я нашёл только пузырёк со спиртом. Медикаменты нам ведь из-за регенерации не полагаются... Спирс, не перебивая, дослушал Грелля до конца. Убедившись, что он больше ничего рассказывать не намерен, Уильям спросил, рассматривая кровавые полосы: — Выходит, остальные пять следов появились таким же образом? Грелль утвердительно кивнул. — И вы никому не сказали? Сатклифф только горько усмехнулся. Он уже не таясь и не опасаясь разоблачения своей пугающей тайны, посмотрел Уильяму прямо в глаза, твёрдо, но безнадежно. — Нет. Кому я мог сказать? Да и зачем. Спирс невольно задержал взгляд на этих глазах. Ему было странно не видеть их привычный надменный блеск, не чувствовать их внутреннего огня, кричащего о превосходстве и одновременно бросающего негласный вызов это превосходство оспорить. За столько лет Уильям привык к тому, что от этих глаз нельзя ждать ни верности, ни истинности. Однако они обладают другими примечательными, может быть, даже незаменимыми качествами, их можно сдерживать, укрощать, стремиться подчинить своей воле. Казалось, всё существо Сатклиффа только и ждало возможности помериться этой внутренней силой, и как бы он временами не раздражал его показной легкомысленностью и спонтанностью, Уильям всё же признавал тот факт, что его сотрудник в этом смысле был достойным соперником. Но теперь этот некогда выразительный взгляд был безжизненно равнодушным. Даже световые блики не отражались в его мутной пелене. — И как долго вы собирались оставаться в таком положении? — спросил Спирс, нахмурившись. Грелль безразлично пожал плечами: — Не знаю. Первые ночи я старался не спать, но сознание просто отключалось, а утром всё повторялось снова. На Земле я достал одно средство, которое мне немного помогло, позволило отвлечься от боли... — Грелль внезапно замолчал, бросив тревожный взгляд на Уильяма, но тот, кажется, не обратил внимания на эти последние слова. — В любом случае, если бы ты не влез ко мне, я бы продолжал молчать. — Вы не можете работать без регенерации, — проговорил Уильям вполголоса, как бы рассуждая сам с собой. — Остальные раны и порезы затягиваются, — уточнил Грелль. — Я пробовал и обычным человеческим ножом и своей косой смерти. — Но ведь восстановление у жнеца не может быть выборочным. — Не может. Уильям нахмурился ещё больше. Ухватившись за одну важную мысль, он бессознательно сцепил руки за спиной и принялся пересекать широкими шагами квадратные плиты кафельного пола. Грелль с недоумением следил за ним взглядом. — Если вы говорите правду, — вдруг сказал Спирс, после нескольких минут молчаливого хождения, — под угрозой не только ваше воплощение. Для жнеца нет ничего важнее регенерации. Она основа его существования и залог бессмертия. Вы думали о том, что будет с организацией, если ваш случай не единственный? — Нет, не думал, — ответил Грелль, не сводя с Уильяма подозревающего взгляда. — Посмотрел бы я, как бы ты заботился об организации, просыпаясь каждую ночь в собственной крови и с мечтами о смерти. Грелль прикусил язык, видимо, таким образом наказывая себя за то, что сказал лишнее не подумав. Спирс резко остановился. По выражению его лица было невозможно понять, какое чувство скрывается за этими недвижимыми чертами. — Это так больно? — спросил он вдруг. Грелль, не ожидавший такого вопроса, потупил глаза, а потом тихо сказал: — Нет, в физическом плане терпимо. — Значит, из-за содержания снов? — Нет... — голос Грелля дрогнул. — Это не имеет значения. Ты вынудил меня рассказать тебе то, что я знаю — я это сделал. Оба замолчали. В гнетущей тишине комнаты даже вентиляция не сглаживала застывшего в воздухе беспокойства своим мерным жужжанием. Один из кранов лениво накапливал редкую влагу, которая, собираясь в тучные капли, срывалась вниз с звонким плеском, разбиваясь о холодный камень раковины. — Сатклифф, — заговорил Спирс понизившимся голосом, который, впрочем, легко можно было объяснить свойственной его нраву задумчивостью, — я должен был выяснить, что с вами происходит. И я,— Уильям запнулся, — я вам верю. Думаю, что вчерашний день, когда вы на моих глазах по своей воле не увернулись от плёнки и очевидная перемена, произошедшая с вами в последнее время, дают мне основание вам верить. Но вы ведь понимаете, что мне придётся об этом доложить? Грелль широко раскрыл недобро сверкнувшие глаза, в которых отразился нескрываемый ужас. Мышцы в его теле мгновенно натянулись, словно готовились к тому, чтобы или напасть, выплеснув наружу праведную звериную ярость, или бежать, повинуясь той же звериной натуре. — Уилл! — Я не могу просто оставить вас в покое, ведь речь идёт не только о вашей жизни, — сказал Уильям, не сводя пристального взгляда со жнеца, чьё изменившееся за доли секунды поведение не осталось для него незамеченным. — Если это заболевание или нечто подобное, надо выявить его как можно скорее. Вам так плохо от нескольких ран, а что будет через неделю, через месяц? Я не могу рисковать здоровьем подведомственных мне жнецов. К вам это тоже относится. — Уилл, — срывающимся голосом воскликнул Грелль, — они убьют меня! Спирс растерялся, предвидя какие последствия повлечёт за собой это утверждение. Он поправил очки, пытаясь успокоиться и вразумить теряющего здравый смысл подчинённого: — С чего вы?.. — задал он было вопрос, но тут же был прерван Греллем, разгорячённым и готовым до последней минуты обороняться от нависшей над ним участи. — Ты сам проболтался, когда хотел вынудить меня говорить: «Если надо — вас разберут на части и соберут снова». Ты сам знаешь их методы, так почему не хочешь, чтобы я называл это убийством? Спирс помедлил. На это ему было нечего возразить. — Даже если и так, ваши воспоминания не удалят. — Не удалят, но переселят в новое тело, перед этим изуродовав старое на операционном столе. И даже это они сделают только в том случае, если найдут причину «заболевания». Называй вещи своими именами: ты узнал мою тайну, нашёл в моём лице угрозу для своей бесценной организации и решил избавиться от меня, при этом даже не нарушая устав, — в Сатклиффе закипела горячая кровь, пробившаяся красными пятнами на бледных щеках. — Думаешь, почему я никому об этом не говорил, — Грелль ткнул себя пальцем в зияющую на шее багровую рану, с силой надавливая и впиваясь ногтем в беззащитную алую мякоть. — Я не открылся даже близким друзьям, потому что как бы тяжело мне не было, я не мог заставить себя доверить другому свою жизнь. Я бы сдох, но не позволил предать себя ещё раз! И из всех жнецов о моей слабости узнал именно ты! Тот, кто меня ненавидит и презирает! Уильям замер. Его веки приподнялись в непритворном изумлении от этой неожиданной откровенности. Спирс сперва даже подумал, что он ослышался, но, видя то, каким разъяренным и напуганным выглядел стоящий перед ним жнец, было предельно ясно, что он действительно произнёс это страшное признание. Он подумал, что только доведённое до крайности существо способно на такую откровенность. — Я вас не ненавижу, — медленно проговорил Уильям, отмечая, как губы Сатклиффа дрогнули и сжались в тонкую линию. — Спасибо за одолжение! После стольких лет унизительных признаний в любви и попыток заслужить твою любовь, а добился того, что ты меня по крайней мере перестал ненавидеть, — Грелль решительно посмотрел на Уильяма, но, кажется, неподдельная растерянность последнего, пусть и едва заметная, охладили его разгоревшийся пыл. Может быть, на самом деле всё было и не так, но в конечном итоге Грелль ослабил свою оборонительную стойку, а вспыхнувший яростью взгляд вновь потускнел, словно осевший после прошедшего пожара пепел. — Я ведь знаю, что ты не ледяная глыба, — сказал он вдруг, — хоть и пытаешься таким казаться. Я прошу тебя, не отдавай меня им. Помоги мне. Уильям почувствовал, что впервые за долгое время он не может с полной уверенностью сказать, что контролирует ситуацию. Эта пугающая перемена ощущалась тем сильнее, чем чаще всплывало в памяти выпаленное Греллем признание. — Я ничем не могу вам помочь, — произнёс он холодно. — Тогда никто не сможет. Даже если меня искромсают и найдут причину, после восстановления это буду уже не я, понимаешь? Я не знаю, что происходит по ночам и как появляются новые раны, но, может быть, ты бы смог это выяснить. Второй раз за вечер на лице Спирса выразилось неподдельное изумление: — Каким же образом? — Я мог бы остаться у тебя на ночь и... — Исключено. — Уилл! Ты слышишь, о чём я тебе говорю? Я прошу тебя, если ни как друга, то как напарника — дай мне шанс! Получается, ты вчера на крыше спас меня от быстрой смерти, чтобы дать мне умереть в мучениях в застенках нашей лаборатории? — Грелль... — Делай со мной что хочешь, но добровольно я туда не пойду! Выбирай одно из двух: или помоги мне выяснить, что со мной происходит, раз сам влез в это дело, или убей меня вот этим, — не тратя лишних слов, Грелль указал на блестящее лезвие приставленного к стене секатора, — быстро и безболезненно. В Академии ты был хорошистом, как это грамотно сделать знаешь. Уильям перевёл взгляд на коварно мерцающую в электрическом свете косу, потом на Сатклиффа, ожидающего немедленного и окончательного решения: — Это шантаж. — Это настойчивая просьба, — запальчиво вставил Грелль. — Если ты не соврал о том, что не ненавидишь меня, готов поклясться, что ты её выполнишь. Выбор остаётся за тобой. Уильям ничего не ответил. Он смотрел на Грелля, словно до последнего надеялся, что это всё-таки его очередная, нелепая, до омерзения правдоподобная шутка. Но Сатклифф всем своим видом давал ясно понять, что первый этап этой «игры», как в начале называл её Спирс, неминуемо подходит к концу. Или, вопреки служебным инструкциям, Уильям отпустит его, давая шанс своему напарнику спасти телесное воплощение, или он избавится от этой потенциальной угрозы прямо здесь, в общественной уборной, на третьем этаже одного из отделений лондонского департамента — седьмого по значимости из многочисленных филиалов величественной и секретной организации «Несущие смерть». Уильям внезапно вспомнил, как всего несколько дней назад (может быть пять или шесть, хотя точную дату этого события он не держал в сознании, вечно занятом практическими задачами) он, в компании одного из директоров, подписал документ, где также среди нескольких прочих значилась фамилия «Сатклифф». Это был один из тех формальных листков, которые Уильям, как глава одного из отделов, был вынужден подписывать постоянно, без возможности удалить или изменить составленное и утверждённое "сверху" содержание. Неожиданно возникшее воспоминание смутило Уильяма. Представленный в воображении документ снова, как и в тот день, лежал перед ним на столе, рядом стоял директор, ожидающий выполнения Спирсом прижившейся в их кругах бюрократической процедуры, необходимой «для поддержания порядка и процветания организации», а в голове звучал бесстрастный голос Грелля: «Выбор остаётся за тобой». Говоря это Уильяму, он не мог знать, что на этот раз как никогда прежде выбор действительно остаётся за ним, и даже если Сатклифф умрёт на этом самом месте, нелепой, насильственной смертью, среди грязно-серых тоскливых стен, помутневших зеркал и протекающих кранов — Спирсу ничего за это не будет. Совершенно ничего. Подписывая тот документ, Уильям не представлял, что когда-нибудь дойдёт до того, что перед ним действительно возникнет необходимость исполнить его положения. Тем более нельзя было допустить, что это может произойти так скоро. Уильям отдавал себе отчёт в том, что при сложившихся обстоятельствах в случае, если он не уведомит о состоянии Грелля соответствующие инстанции — это будет нарушением его должностных инструкций. Но ведь с другой стороны, согласно им же (разумеется исключая основные и самоочевидные пункты) он, как квалифицированный жнец и один из глав, может сам определять, при каких обстоятельствах связывающие его с организацией соглашения вступают в силу... По крайней мере, Уильям пытался убедить себя в верности этого, если честно, весьма сомнительного вывода. Однако же надо было принять решение. Уильям медленно выдохнул, упорядочивая беспорядочно сменяющие друг друга мысли и, посмотрев на поникшего в ожидании Грелля, спокойно уточнил: — Иными словами вы хотите, чтобы я позволил вам переночевать в своём доме и узнал, что с вами происходит, пока вы спите? — Именно так, — ответил жнец, не колеблясь ни на секунду. — А если даже через несколько дней я ничего не выясню? Сатклифф горько усмехнулся, опережая этим свой очевидный ответ: — Сможешь воспользоваться вторым вариантом и покончить со мной. От повторного упоминания «второго варианта» Уильям сердито сощурился, давая этим легко переводимым жестом понять Греллю, чтобы он больше не смел произносить это вслух. Однако Грелль вряд ли понял, к чему именно относится этот взгляд, и ответил на него немым вопросом, проявившим себя в тонких приподнятых бровях. После непродолжительного молчания Уильям, уже и не надеясь, что Грелль поймёт этот намёк, если не сказать ему об этом в лоб, не спеша подошёл к двери, открыл её, взял секатор и, намереваясь уйти, обернулся в последний момент: — Сегодня ночью постарайтесь не спать. Хотя судя по тому, что вы мне рассказали, просунулись вы недавно, так что проблем с этим возникнуть не должно. Завтра после работы переместитесь домой за вещами первой необходимости. Потом зайдёте ко мне в кабинет. Я буду у себя до семи. Вам всё ясно? И, не дожидаясь ответа ошарашенного подчинённого, он вышел в тёмный пустынный коридор. Оставалось только вернуться за пиджаком, запереть кабинет и переместиться, наконец, домой, чтобы провести последний вечер, — нет, ни в одиночестве холодной квартиры, как ему казалось раньше, — в тишине и спокойствии. Что-то подсказывало Уильяму, что с завтрашнего вечера он сможет забыть об этих состояниях как минимум на ближайшие несколько дней. Вот только странным было то, что эта мысль не вызвала у него никаких чувств, никаких сожалений. Впрочем, и это неудивительно. Ведь однажды сделав выбор, Спирс о нём не жалел. *** Для достоверности повествования стоит упомянуть ещё одно маленькое происшествие, случившееся в лондонском департаменте в этот же самый день всего лишь за какие-то пять часов до описанных выше событий. Рональд вразвалочку шёл по коридору, одну руку положив в карман, а другой удерживая рукоять тащившейся следом газонокосилки. Весь день он провёл на сборах, мотаясь по всему Лондону, так что теперь он усталый, но довольный тем, что на сегодня работы для него не осталось, плёлся по пестрящему жнецами третьему этажу в сторону их общего с семпаем кабинета. Но ещё издали разглядев знакомую дверь, Рон неминуемо замедлил шаг, не стремясь возвращаться туда, где он мог наверняка встретить своего непредсказуемого наставника. Ведь после того злосчастного инцидента в столовой, Рон больше с ним сегодня не сталкивался, таким образом оттянув свою неминуемую участь до самого вчера. Рональд выставил перед собой ладонь свободной руки, рассматривая область под большим пальцем, где кожа немного приминалась, впадая во внутрь неглубокой складкой. Он не смог подавить нервный вздох, вспомнив, как часто на этом месте остаются ссадины от средневековых воспитательных методов семпая. Правда, они уже через несколько минут затягиваются твёрдой корочкой, а ещё через десять совершенно исчезают, но из-за регулярных повторений этого незамысловатого наказания в течение многих лет, казалось, что само тело Нокса запомнило эти уроки, даже без царапин сохраняя форму их следа. Сердце Рональда забилось чаще, светлые пряди на лбу взмокли. Он вплотную подошёл к кабинету и, прижавшись ухом к двери, внимательно прислушался. Из невидимого пространства не доносилось ни единого шороха. Тогда Рон нажал на металлическую ручку, задержался перед дверью на несколько мучительно долгих секунд и, морально готовясь к самому худшему, вошёл в кабинет. Его растерянный взгляд бегло осмотрелся кругом, не обнаружив ничего красного и разъяренного. Зато в глаза бросилась другая, не менее примечательная деталь. Сделав всего шаг внутрь, Рональд сразу же ступил на какой-то белой листок, один из тех, которые полностью накрыли собой тёмный паркетный пол. Вытащенные из шкафов цветные папки разбавляли это белое море, выделяясь редкими островками среди помятых и разорванных бумаг. Одного из шкафов, к слову, не было вообще, а на том месте, где он был ещё этим утром, торчали две поломанные деревянные балки и груда щепок, заваленных всё теми же исписанными листами. Повисшие на одной стороне жалюзи были разрезаны чем-то крайне острым на неравномерные металлические ленты. Всё содержимое столов (причём как его собственного, так и принадлежащего Сатклиффу) было без церемоний сброшено на пол, так что пластмассовые канцелярские подставки и все более или менее хрупкие вещи превратились в бесформенные осколки. На серой шероховатой стене, справа от единственного окна, темнели неровные вмятины, словно кто-то бил по ней кулаком. Рон замер в дверях. Он несколько минут изучал все, даже самые незначительные изменения, произошедшие в кабинете за время его отсутствия. Проходящие за его спиной жнецы внушали Ноксу чувство уверенности и даже относительной безопасности, несмотря на обнаруженный им погром. Он тихо присвистнул и задумчиво почесал затылок. — А я ведь говорил. Чёрт-те что творится, — озвучил он мысли вслух, поддевая край ковра из «офисных листьев» ботинком. Он так увлёкся разглядыванием остатков своего кабинета, что не заметил, как за его спиной, словно тень, остановилась человеческая фигура. — Рональд Нокс, если не ошибаюсь? — раздалось над самым его ухом. Рон вздрогнул, дёрнувшись на месте, как от удара молнии. Он обернулся так резко, что очертания двери и коридора смазались, а перед глазами заплясали цветные пятна. Сложно передать, какого было его облегчение, когда вместо своего смертоносного семпая, он увидел опрятного молодого шатена в классическом чёрном костюме. На прямой переносице неизвестного сверкнули элегантные круглые очки. Молодой жнец смерил Нокса оценивающим взглядом и, посмотрев из-за его плеча в кабинет, холодно спросил: — Вы ведь стажёр диспетчера Сатклиффа? — Верно, — дружелюбно улыбнулся Нокс. — Моё имя Майкл Аддерли, — представился жнец. Он протянул стажёру визитную карточку. Нокс поднёс её ближе к лицу и прочитал: «Майкл Аддерли. Старший инспектор отдела безопасности Лондонского Департамента». Рон приветственно кивнул головой. Майкл ничего не ответил и, уверенно отодвинув Рона рукой в сторону, освободил себе путь в кабинет. — Вы знаете, где сейчас ваш наставник? — спросил Алдерли, сосредоточенно осматривая помещение. Рон растерялся. — Нет, не знаю. Я весь день был на заданиях и только что вернулся. — Значит, вы его сегодня не видели? — Только на обеде в столовой. Часов в двенадцать, наверное. Услышав это, незнакомый жнец оживился. — В наш отдел поступила информация, что диспетчер Сатклифф опять учинил беспорядки в общественном месте. Кажется, накричал на одного из сотрудников или ударил. Вы не были свидетелем что-нибудь подобного? Рональд оторопел, вспомнив сегодняшний нелепый инцидент. Он отвёл взгляд, смущённо хихикнув: — Ну, вообще-то, семпай на меня наорал, но я сам виноват, что по неосторожности вылил на него кофе. — Он вас не ударил? — уточнил жнец с подозрением и какой-то другой, трудно различимой интонацией, словно приглашающей собеседника довериться ему, невзирая на их относительно недолгое знакомство. Как если бы он надеялся услышать единственный из возможных, конкретный ответ. «Сегодня нет», — подумал Рон, вздохнув. Он ответил отрицательно. Шатен в круглых очках почесал подбородок, обводя комнату задумчивым недовольным взглядом. Казалось, что он искал что-то определённое, старался найти какую-то зацепку. — Разумеется, этот погром — дело рук вашего наставника? — спросил он вдруг. — Думаю, что да, — ответил Рон. Тогда жнец в круглых очках подошёл к столу Грелля, провёл по его поверхности тёплой ладонью, заглянул за его ящики. Нокс, стоя в дверях, наблюдал, как он ходит по кабинету, словно какой-нибудь человеческий детектив, выискивающий тайники и секретные углубления в стенах. Майкл остановился у окна. Подушечками пальцев он провёл по срезу жалюзи, гладкому и идеально ровному. — Бензопила... — тихо пробормотал он, так что Нокс едва услышал его голос. — инцидент в столовой, разгром кабинета, использование косы смерти в ненадлежащих целях... Отлично. Шатен удовлетворенно улыбнулся, зловеще сверкнув стёклами очков. — Благодарю за сотрудничество, — сказал он с учтивостью, обращаясь к Ноксу. — Не за что, — ответил растерявшийся стажёр, толком не понимая, за что именно его благодарят, ведь, по правде говоря, о делах своего наставника он почти ничего не знал. Всё-таки Рон, несмотря на кажущуюся неопытность, не был настолько глуп, чтобы с излишней настойчивостью влезать в жизнь своего семпая. Он прекрасно понимал, чем это праздное любопытство может для него кончиться. Поравнявшись с Ноксом в дверях, Майкл Аддерли слегка кивнул ему на прощание головой и ушёл, оставляя Рона наедине с тем, что осталось от их общего с Греллем кабинета. От греха подальше, Нокс решил последовал его примеру и, захлопнув дверь, поплёлся по узкому коридору в сторону лестницы.