Мой гурзуфский Крым

Десятое сентября — тихий, спокойный день, как думается поначалу. Один из тех, особенно здесь, в Крыму, когда вокруг тебя ещё летние краски, и солнце светит ярко. Но уже отчётливо понимаешь, что из дома скоро будет не выйти без теплого пальто или куртки, деревья пожелтеют-покраснеют и быстро облетят. В такие дни подобное понимание настигает многих. Одновременно. Потому, может, и не визжит никто в бассейне внизу, а в номере наверху не носятся вприпрыжку, собираясь на море. Всем хочется взять перерыв, чтобы запечатлеть в памяти, как хорошо находиться здесь и сейчас, в этой красоте и благолепии. Летний Крым мне очень нравится. Ловлю себя на том, что хотел бы узнать, каким он бывает зимой. Не в пафосный Новый год, опять собирающий аншлаги из туристов. А, скажем, в начале декабря или в феврале. Что творится, что говорится… Какой он — для своих, без толп «понаехавших»? Действительно ли Крым остаётся таким же зелёным, как говорят местные? Для питерца, поверьте, это чудо. Да, конечно, и у нас растут вечнозелёные сосны и ели, их много, но это совсем другое. Зимой, почему-то, как деревья их даже не воспринимаешь. Ещё хочу увидеть зимнее море. Говорят, что находятся энтузиасты, которые в редкие годы купаются даже в декабре… А у нас есть Финский залив, и часто он не замерзает до января. В иные зимы вообще не замерзает. Но часто глядеть на эту тоскливую серую лужу, в которой отражается такое же серое небо, вовсе не тянет, хотя я и живу рядом с ней. Теоретически, поездку в Крым в декабре или феврале я могу себе позволить. И в любой другой нормальный год давно бы перешёл от слов к делу, сразу по приезду купив себе зимний тур. Но теперь, с этой, уханькавшей всё планирование заразой, распоряжаться своим будущим становится всё сложнее. Никто не знает, что нас ждёт. И никто не может гарантировать отсутствие очередной «вжоперти», как точно выразился Шнур, и локдаунов под новогодние праздники и в их разгар. На сидение дома в каникулы, кстати, перед моим отъездом намекнуло начальство, вместе с пожеланием отдохнуть надолго вперёд и «за всех тех парней, кого знаешь». А отпуск-то как раз и подходит к концу, неожиданно и резко, впрочем, как всегда, даже без учёта COVIDа. Но из-за него возвращаться ещё тоскливее — после глотка свободы, и в отсутствие понимания, как и когда отпустят в следующий раз. За этими нерадостными мыслями и застаёт меня на балконе маменька. — Привет. На завтрак пойдём, или опять от Олега бегать будешь? — интересуется она. Я неопределенно пожимаю плечами. Родительница уже знает, что бывают моменты, когда меня лучше не трогать. Например, когда я гружусь осознанием скорого финала нашего отдыха. — Хорошо, тогда я буду потихоньку собираться, а ты, если надумаешь — присоединяйся, — бросает маменька. — Слав, я понимаю, что тебе не хочется отсюда уезжать. Но приедем как-нибудь ещё раз. Жизнь же не заканчивается… — Да вот такая жизнь, с этим бл*дским карантином, очень бы хотелось, чтоб скорее закончилась! В Питере опять в намордники обрядят, а пенсионеров вообще насильно домосеками хотят сделать! Опять и снова! — Слава, я тебе сто раз говорила, что мне очень не нравится это слово! — теперь уже мать передергивает плечами. — Что, ходят такие слухи? По работе узнал? — Да, — бурчу раздражённо. Практически, мне сказали напрямую. С утра поступил приказ от кадровиков: возвращенцам из отпусков две недели в контору не соваться! Загоревшей мордой не светить! Даже в мессенджерах. Мне ещё хорошо — я на удалёнке. Те же, кто работают в реале, должны предъявить ПЦР-тест, свежестью не более, чем семьдесят два часа. То есть, минус три дня отпуска или три дня за свой счёт. Но это означает также то, что в эти две недели меня не отправят ни на какие мероприятия. Вот и придется быть таким же домосеком, хорошо хоть с возможностью прогулок в «тюремном» районе. Еще я грузанулся по поводу предстоящей беседы с Костиком. Понять, что это он написал записку, было несложно. Слишком аккуратный почерк. Именно такой, какой бывает у преподов, пусть и бывших… В самом городе меня больше-то никто и не знает. Ах, да… Олег. Но тот бы сразу предложил пройти «на сеновал», или выяснить отношения уж точно не на набережной, а где-нибудь в родных пенатах, благо вся гостиница в его распоряжении. Я даже близко представить не могу, чего в итоге надумал себе Константин. Решил, что та ночь была крупной ошибкой? Или хочет извиниться за то, что повел себя, как подросток? В любом случае, разговор вряд ли выйдет приятным. Донести до Костика лёгкое европейское отношение к ситуации: «мужик, не парься, в этой жизни всё бывает, и на «я» бывают, и на «ё» бывают», я попытался. Но он эту жизненную мудрость не оценил, а самому мне надо было допереть, что мы не просто в России, а в конкретном городе, который отнюдь не региональная гей-столица. Вместо завтрака я решаю в итоге мотнуться в магаз, за фруктами и вином на вечер, если Константин примет решение по первому варианту. В холле натыкаюсь на нашу горничную, волокущую в прачечную мешки с грязным бельем. Из одного из них тряпки и вываливаются. — Здравствуйте, давайте помогу, — киваю ей. — Вот спасибо! А то у меня спину как раз прихватило, вчера потянула… Подумала — легонько так, пройдёт, – чирикает наша хохотушка. — Да ещё и в море залезла. Мы в четыре — пять утра обычно купаемся, чтоб до работы успеть. Вот ещё больше и прихватило. — А ложитесь тогда во сколько? — Да как придется. По дому же ещё что-то сделать надо. Иногда и в час ночи… Если позже — то уже совсем не встать! Ладно, зимой отоспимся! А вы ничего у меня спросить не хотите? — прищуривается женщина. — Костик — хороший парень, вежливый. Как Вы, помочь всегда готов. В мои выходные всегда на пляж пускает, хоть персоналу это и не положено. И в жизни сильно ему досталось… Пойти с оружием в руках против тех, кого соседом вчера считал, и с кем самогон по выходным дул - это не просто. — Эммм, — замираю. Я подхватываю тюки и помогаю затащить в подсобку. Женщина прикрывает дверь и, делая широкий жест рукой, предлагает мне пройти внутрь. Больше в помещении никого нет. — Я чего про Питер говорила – племяш у меня в там живёт. Вот к нему–то и хочу вырваться, как деньжат поднакоплю. А он всё рвётся с мужем познакомить. Фотографии присылал. Красивая пара вышла. Вы… — Ты. Слава. — Ты челюсть-то с пола подними. Да знаю я, как тебя зовут… Племяш мой ещё лет с пятнадцати убивался, что не такой, как все. Сестра этого не видела, а я подмечала. Работа у меня такая — за людьми подмечать... Вон, двумя этажами выше тебя с мамой, двое мужчин снимают соседние номера. Заехали в один день и выезжать тоже в один день будут. Так я же сразу увижу, в каком они номере вместе ночь провели. По тому, какие вещи ты с собой привёз, тоже все понятно: столько тряпок, косметики и парфюма, что не в каждом женском номере встретишь. Ну, давай, беги, спасибо, что помог. Вот несчастье-то! — С племяшом несчастье? — я в первый раз с начала разговора решаюсь посмотреть горничной в глаза и улыбнуться. Осуждения в её голосе я не слышу. — Со спиной, а работы ещё много, — тяжело вздыхает горничная. — Племяш счастлив с хорошим человеком. Квартирка у них, чистенькая такая. — А как Вы с Костей догадались? — совсем уж «заплываю за буйки». — Не с Костей, — качает головой женщина и тоже улыбается. — С Женькой, москвичом этим новеньким. С тем, как он на Костю смотрит: нежно, и взгляд немного плывёт… Совсем как у племянника, тот так же на соседского мальчишку глядел, когда втюрился. Ладно, ты уж извини, работать надо, а не языком молоть… А если с Костей подсобить чего надо, то говори. Только к себе особо не привязывай, ты ж уедешь, и скоро. «О, как. Мощно, батенька. Просто детектив Мегрэ гурзуфский. В юбке, ёлы-палы. Палились мы, конечно, бывало. Но чтоб из-за шмотья и косметоса?!», — выпаливает внутренний голос, когда выхожу из подсобки. И ещё: интересно, почему горничная говорит о Женьке, как о новеньком, и москвиче? А парень объективно агрессирует при виде меня. Вопросов ровно одним больше, чем в начале утра. Записку, как я и предполагал, написал действительно Константин. После возвращения матери с завтрака мы собираемся на пляж. Сегодня море под стать дню: притихшее и задумчивое, тёмно-синее даже у берега. Мне везёт — не надо придумывать причину, чтобы пораньше свалить с пляжа после обеда, потому что к часу дня с гор ползут совсем уж по-питерски свинцовые тучи, и начинает накрапывать, сначала легко, а потом уже в режиме полноценного дождя. — Ну, вот, теперь думать, чем в номере заниматься! — расстраивается родительница. В отличие от меня, она к концу отпуска всегда начинает скучать по своей кухне, по родной и знакомой до каждой выщербинки посуде, по привычным стенам квартиры, где мать — единоличная хозяйка. — Мне надо будет отлучиться в районе обеда, — закидываю удочку. — Зачем? Да ещё и в такую погоду? — удивляется маменька. – Ну, сувениры купить знакомым и коллегам по работе. Хоть что-то я могу сделать не в последний момент, как обычно в рабочее время?! — я опять окрысился, хотя родительница этого и не заслужила. — Надо, так иди, — обиженно цедит она сквозь зубы. — Купи тогда и нам. Только красный лук я сама потом выберу, сухой. Красный лук, море мёда, специи, упаковки с чаем…всё это я привозил ещё из первой поездки в Крым, и тогда это смели в семье за пару недель. Хотя и вспомнил о покупках в самый последний момент. Особенно оценили чай, потому что тот, в пакетиках, который покупали тогда, больше напоминал сено. По сравнению с первым визитом в квартиру, на сегодняшнюю встречу с Костей я собираюсь, особо не морочась. Просто принимаю душ, сушу волосы и надеваю светло-голубые джинсы, футболку в тон, с длинными рукавами, модного oversize размера. Идея приходит мне в голову, когда на её воплощение остаётся критически мало времени, и я срочно несусь разыскивать нашу горничную. Решаю, что если задумка выгорит, то и с Константином всё тоже получится. — Парикмахерская? — недоуменно хлопает она на меня глазами. — Зачем тебе? Далеко больно ехать. Парикмахерские в Гурзуфе, конечно, есть, но с наскоку их разыскать не получится. И, как в Питере, мастера зачастую работают по предварительной записи. Но могут сделать исключение для детей, если у тех сильно запутались волосы после морской воды. Стараюсь объяснить, как могу. Горничная снова хохочет. — Да есть знакомый мастер — Вика, товарка моя! Она, до всех этих дел с ковидлой, в Ялте парикмахером работала. Давай позову. У Вики дико округляются глаза, когда я показываю ей в телефоне фотографии того, что хочу. – Вы уверены?! — Более чем! Девушка трудится над моей головой больше часа, из которого двадцать минут — моё опоздание. Я уже должен был быть на набережной. – Всё! Закончила! Блиинн, клёво как! А сфоткать можно?! Я братану такое заделаю, у него тоже волосы длинные. – Только голову. Без морды лица! Я несусь к Косте на скорости «Боинга», хорошо хоть дождь прекратился. Мой спасатель все ещё одиноко стоит на мокрой набережной и смотрит на море. — Привет. Я уж думал, что напрасно жду, — бросает он мне, не поворачиваясь. — Ты прям как девка, когда они цену себе набивают… Не бойся, набил уже! Женя мне вчера про себя рассказывал... — Привет! Что рассказал? Костик наконец-то оборачивается ко мне. — Что?! Ты издеваешься?! – Ну вот, теперь можешь за косичку подёргать, как понравившуюся девчонку, а потом от меня побегать! -Бл*дь, Слав. Я понимаю, что поступил именно так, как ты и говорил! Но вот это… У меня на голове сложное плетение. Две французские косы на висках, одна по центру, сплетённые в одну на затылке. Косы мне уже несколько раз заплетали, после второго Кипра и легендарного гида Чингиза. На работу я никогда с таким причесоном бы не пришёл, но в отпуске — почему бы нет? – Так что тебе рассказал этот Женя? — кладу ладонь на парапет, касаясь своим безымянным и мизинцем пальцев Константина. Он не убирает руку. Наоборот, подныривает под мою. Я чуть сжимаю его пальцы. Тоже никаких негативных реакций. — Пойдём отсюда. Это долгий разговор. — К тебе? — придвигаюсь к нему ближе. — Ну, я ж вроде как мужик! Позвал на свидание — хатой должен обеспечить! — решается он шутливо дёрнуть меня за косу. — Кость, запомни! Ты никому, кроме себя, ничего не должен. До тех пор, пока не появится партнёр, с которым ты сам захочешь построить долговременные отношения. И не важно, женщина это или мужчина. -Это так у ва…у нас называется? — ухмыляется Костик, кладя мне руку на плечо и целуя в щеку. — Ты обалдел?! Мы же на центральной набережной! — выпаливаю ошарашенно. Вот это прогресс. Лунный! Даже я не рискнул бы выкинуть такой финт ушами. На Кипре — да, в Греции — легко, Испании — тоже да. Но не в России же матушке! -Да идут они все в жопу. А ты идёшь ко мне, — решительно притягивает Константин меня к себе, разворачивает лицом к пляжу и пятой точкой к прохожим, и целует, теперь уже откровенно, в губы. А вот это уже просто полёт на Марс! — Посмотри, как романтично выглядит эта пара на набережной. Прямо как во времена моей молодости, — слышу откуда-то сзади пожилой женский голос. — Вот только как же они все теперь одеваются! Оба в штанах, оба в футболках. Только по косе и отличишь, что девушка. Хотя бы ради свидания платье могла же надеть? Замираем. И тихо прыскаем от смеха друг другу в лицо. Аккуратно поворачиваю голову. В нескольких шагах от нас, под зонтами, чешут две благообразные старушенции, одна даже на невысоких каблуках. Снова начинает накрапывать дождь. -Ну и что ж ты так косячишь, Слава? Косу заплёл, а платье на свиданку не надел? — шепчет в ухо Костик. — Курицы слепые. Я таким не занимаюсь! Иди ты на х*й! – тоже почему-то шепчу. — А ты бы предпочёл зорких коршунов? Вообще-то я рассчитывал тебя на свой пригласить. Как вариант, можно и на твой попробовать… — Что?! — Ну, ты ж пригласил… Эту тему мы обсудим. Потом, если Костик снова заговорит. Интересно, кто ему так капитально мозги-то промыл? «Волшебство» начинается, когда мы входим в ту же квартиру, где были в первый раз. Первым входит Костик, а меня он вдруг подхватывает на руки и доносит, как невесту, прямиком до спальни, где чистое белье уже расстелено. Пока он убегает закрыть дверь, я едва успеваю стянуть легкие летние кеды, обутые на босу ногу. Константин поднимает меня на ноги рывком, и буквально сдирает мою футболку, которая трещит по швам. Он лихорадочно целует те участки моего тела, на которые попадают его губы — шею, плечи, живот, руки, снова шею… Я тоже сдёргиваю с него футболку. И отвечаю такими же лихорадочными жёсткими поцелуями, после которых в точке прикосновения губ сначала холодно, как от укола обезболивающего, а потом сразу жарко, как если бы прикоснуться к металлу, нагретому на солнце. Потом приходит время ремней. Константин горячий и торопливый, как все южане. Он хочет всё и сразу, и в процессе борьбы с пряжкой моего ремня умудряется даже сильно зажать ею пальцы. Пряжка тугая, а ремень любимый. Костя кривится на какую-то секунду и непроизвольно облизывает кончики пальцев, чтобы снять неожиданную боль. Я отнимаю его пальцы и забираю себе в рот, двигаю ими, втягивая щёки, как при минете. С него мы начинали и в первую ночь, чтобы снять общее напряжение... В моём, а теперь и Костином мире это маркер –«свой». Это вполне обычно. С этого начинают. — Ты понимаешь, что сейчас с тобой будет? — подхватывает спасатель меня под ягодицы и подбрасывает вверх. — Мне из моих пятерых баб только одна такое делала. Вот та, на которой женился. Любила очень, но мне не нрав… -Тссс, замолчи, — залепляю ему рот поцелуем. Я-то более чем представляю, что именно меня ждёт, и меньше всего хочу слушать в этот момент о жене Константина, пусть и бывшей. В нас ни капли алкоголя. После того, как голова перестаёт кружиться от марафона поцелуев, Константин бережно укладывает меня в постель. Пристраивается между моих ног, а я переношу их на его спину, и сам направляю его член в своё тело. В первый раз Косте это понравилось, да он бы и не смог сам обойтись без «помощи друга», не оконфузившись. Но и сейчас это не услуга — просто я сам уже слишком на взводе и ждать больше не могу. Хотя, конечно, учиться ему тоже надо. — Погнали! — шепчу ему на ухо, прикусывая мочку, и с силой провожу кончиками пальцев ему вдоль шеи и по спине. Константин вздрагивает, его зрачки расширяются ещё сильнее, хотя вроде как некуда, глаза и так кажутся абсолютно чёрными провалами — Ты точно допизд*шься. Тоже ни разу для меня не открытие — частенько слышу эту фразу. Зато –открытие за открытием у Костика. Теперь, когда он понимает, что так можно, и вот так тоже можно — и всё это приносит удовольствие. Константин больше не стесняется собственного обнажённого тела при мне: после секса он голышом идёт на кухню за пепельницей. Ставит её себе на живот, когда снова ложится в кровать, и предлагает мне сигарету. Мы закуриваем. — Так что там всё-таки тебе Женя рассказал, и почему его все называют москвичом? — Женька… вот же ж номер. Ну никогда бы про него такое не подумал, — выпаливает Костик. — Он же качок, мастер спорта по плаванию! Мужик мужиком. Да по нему внешне никогда не скажешь… — Что он гей? — заканчиваю фразу за Константина. -Да. И… — снова замирает он, подбирая слова, — И ещё… — Ему нравится снизу? Он пассив? — Да ты-то откуда это знаешь?! — Ну, мне ли не знать. Достаточно, кстати, распространённая фишка. И заблуждение, что мужественно выглядящий гей не может быть принимающей стороной — шутливо выпускаю дым в лицо Костика. — А признался с какого перепугу? — Да из-за тебя всё. Увидел он что-то, понимаешь ли, — недовольно бурчит Костик. — Принимающей… это как ты сейчас? А как вообще это определяется, кто кого? Ну, в нашей ситуации ясен красен… Его многочисленные вопросы понять можно. Когда открываешь такое — практически новый мир в себе, и есть, у кого спросить, срочно надо пользоваться! — Ну, не совсем, — пристраиваю свою руку и голову Константину на плечо. — Это не всегда ясно и однозначно. Иногда можно быть принимающей стороной, иногда — отдающей. Но бывает так, что хочется всего и сразу. — Чудно как-то, — выбивает вторую сигарету из пачки спасатель. — А тебе сейчас этого хочется? Очень рискованный вопрос, и зыбкая почва под ногами. Константин и так много нового о себе узнал, а у меня определённые, вполне себе меркантильные планы в отношении него, которые потом вряд ли удастся осуществить, если мы, едва избавившись от марсианских стереотипов, рванём куда-то ещё дальше, совсем уже в глубокий космос. Потому пока от ответа ухожу. — Так с чего он москвич-то? — Ну, с этим-то как раз всё просто. Он в этот, как его, лохдаун… – Лок… — начинаю поправлять и сам ржу, когда до меня доходит красота слова. — Хотя ты прав, именно лохдаун! — … приехал к нам в конце весны, из Москвы. Там он тренером в фитнес-клубе работал, пока вся эта беда не случилась. Сам же знаешь, никто дармоедов держать не станет. А здесь у него бабка с дедом, дом крепкий… Константин провожает меня в отель около четырёх часов ночи. Я крадусь по номеру, стараясь не разбудить мать, расплетаю косички, матерясь про себя трёхэтажным. Завтра, точнее, уже сегодня, надо будет успеть первым проскользнуть в душ и хорошо вымыть башку, чтобы не напугать родительницу афро-кудельками. — Привет, ты чего так рано поднялся? — удивляется она утром одиннадцатого сентября, когда я уже сижу на балконе с чашкой кофе. — Как много надо успеть сегодня сделать! Это она о сборах. Мы всегда укладываем вещи вечером, накануне дня выезда. — Да чего-то не спалось… — Ну как, все свои сувениры купил? А вот это косяк нереальный. Надо было хоть что-то на бегу похватать. Но тогда бы насторожился Костик — я же вчера так и не решился ему сказать, что уезжаю через день. Тоже косяк, если честно. — Да что-то всё мокрое было, а половина лавочек закрылась вообще, — безбожно вру. — Ну, я же тебе говорила! Зря только вымок вчера… Ну, вымок-то я вчера в определенном месте не зря, только матерям о таком не рассказывают. Мы изо всех сил стараемся вести себя, как обычно. Даже в день отъезда как-то легче, чем в предпоследний отпускной. Там уже всё понятно: скоро сидеть в самолёте, всё уже запланировано, всё решено. На пляже вдруг, практически по наитию, Костик впервые раскрывает маменькину «Книжку отдыхающего» там, где указаны даты заезда и выезда. Его лицо темнеет. Мы встречаемся глазами. — Проходите, отдыхающие, — цедит он. Мы спускаемся вниз на гальку и двигаемся к любимым местам. — Чой-то он? Даже не поздоровался с нами. Всегда такой любезный был, — удивлённо интересуется родительница. — Да это он съел чего-нибудь, — пытаюсь шутить, стараясь не смотреть на неё. Бл*ть, а косяк-то размером с космодром Плесецк. И с бюджетом всей госкорпорации «Роскосмос». Но вчера все было слишком хорошо, и совсем не хотелось портить момент. Выползти покурить, наверх на набережную, я решаюсь только через два часа, когда становится совсем уж невмоготу без сигареты после купания. И надеюсь на чудо — а вдруг Костик отвлечётся на какого-нибудь далеко заплывшего туриста? Но из будки спасателей за всё это время ни одного окрика. И чуда, естественно, не происходит. Спасатель чешет строго за мной и становится рядом. — Какого х*я ты не сказал вчера? — выплёвывает Константин. — Это было так трудно? Когда ты собирался сказать? В день отъезда? Или не собирался вообще? — Да, трудно было, Константин, — я говорю правду и злюсь на самого себя. — Ты же знал, что я однажды уеду. Я обычный турист. — Однажды… Обычный турист… Х*йню не неси, Слав! Вот, блин... Я же сестре обещал, вечером помочь с домом. Ладно, придумаю что-нибудь. Приходи к семи на пляж. Хоть простимся по-человечески. — А если я не могу? Мне собрать себя и мать надо. Она меня просто не отпустит без скандала. — Мать, говоришь… — тянет Костик, его глаза ещё больше чернеют. — Поебались, значит, разбежались. Как собаки! Так же у вас принято? Женька рассказывал, предупреждал. А я ему ещё не поверил, что ты можешь свалить, не попрощавшись. Вот ещё раз — бл*ть! Ну почему некоторые вещи на Родине, безотносительно Крыма, такие сложные? Обычный курортный роман! С заранее известными для обоих сторон, и оттого предсказуемыми последствиями. Роман обычный, да не совсем. Крым, в лице Константина, подарил мне нечто большее, чем проходной романтический эпизод — он напомнил о юности и затронул в душе то, что я уже давно считал оставленным пылиться на чердаке моей жизни. Перед глазами буквально встал молодой киприот, Микаэль, который бросил все свои дела и примчался прощаться, за пять минут до нашего отъезда в аэропорт Ларнаки. — Хорошо, я приду, — я тушу сигарету о бок урны и спускаюсь вниз. –Сегодня хотел тебе сказать. Перед уходом с пляжа. В номере, после душа и лёгкого перекуса, я швыряю вещи в чемодан, двигаясь в темпе испуганного страуса. Даже мать удивляется скорости сборов. – Ты куда-то опять собрался вечером? — деликатно интересуется она. — А как же последний ужин? — Мам, ну ты же знаешь, что я не зациклен на еде. Перекушу где-нибудь в кафешке. Надо же всё-таки эти чёртовы сувениры купить. — Вот на них, по-моему, ты как раз и зациклился, — недовольно бросает родительница, — только очень поздно ночью, как вчера, не приходи, я тебя умоляю. Завтра сложный день, сам же всё прекрасно понимаешь Сувениры мы выбираем вместе с Костей, потом на набережной распиваем одну на двоих бутылку белого вина. Мой спасатель сегодня необычно молчалив. Даёт краткие, но дельные советы, что лучше купить, но вопросов «про это» почти не задаёт. Вокруг толпы людей. Мы похожи на обычных приятелей, коротающих вечер перед расставанием и отъездом. После всех покупок идём к нему домой. …Константин вдруг подныривает под меня, когда я уже собрался встать с кровати и начать одеваться. — Ты чего? — поражённо замираю над ним на локтях, и чувствую, как его снова напрягшийся член упирается мне в живот. — Ещё разок хочешь? — Нет. В смысле — да, — пристально смотрит мне в глаза Константин. — Я хочу попробовать… как ты. И я хочу, чтоб это был именно ты. – Ты уверен? — покрываю его лицо лёгкими поцелуями, пока он позволяет мне пристроиться между его ногами. — Может быть больно. Точнее, будет больно. Тебе вряд ли понравится с первого раза. — Зато понравиться тебе, я же видел вчера, что тебе хочется, — улыбается Костик. — Ты, бл*ть, хотя бы знаешь, что делать. Ну, а боль… что я –девка, что ли, чтоб не стерпеть? — Да заканчивай ты уже эти сравнения с девушками! — А ты начинай. — Есть, товарищ физрук! Костик, по нашей традиции, провожает меня до гостиницы. Мы на прощание целуемся. В губы. Всё равно все уже спят, и я опять припозднился. — Во сколько уезжаете завтра? — интересуется он. — В шестнадцать тридцать. Может, ещё увидимся на пляже, если мать вещи успела собрать без меня, и согласится на море выбраться, — пожимаю плечами. — Я на завтра отгул взял, — бросает Костик. — Чтоб никому неудобно не было. Так что… Ну что, прощай, Слава? — Не прощай, а до свидания.