Требуется Хранитель

— Подъём. Шинджи заполошно подскочил с пола, путаясь ногами в простыне, которую умудрился сдёрнуть следом за собой, когда новоявленный репетитор стащил его с кровати. Мальчик загнанно дышал, ошарашенно вылупившись на мужчину, нависшего над ним, и явно не мог въехать, что происходит и не продолжение ли это его сна. Реборн самодовольно ухмылялся, наслаждаясь каждой секундой, буквально упиваясь чужим шоком и произведённым на непуганого мальца впечатлением. Кто мешал ему действительно наслаждаться своей работой? В конце концов, гонять в хвост и в гриву Десятого Каваллоне оказалось сласть как забавно — первые пару месяцев, по крайней мере. Потом однообразность его реакций и выученный на зубок спектр неловких улыбок приелись, и вся острота ощущений от чужих страданий оказалась смыта в унитаз. Энзо, конечно, атмосферу разбавлял (как и Леон, но последний не так и старался), однако даже переполох с внезапными гигантскими габаритами черепахи-мутанта (он был, можно сказать, сыном Леона — и Реборн даже не хотел об этом задумываться) становился всё менее масштабным, пока распоследняя горничная не перестала пугаться. Слуги при мафиози вообще были людьми стоическим и либо кокетничали напропалую, либо держали такие физиономии, что впору усомниться в их принадлежности к роду человеческому. Но у Каваллоне всё было не как у людей — пугливые служанки с чрезмерно звонкими голосами и шебутное подспорье наравне со сбродом из Каркасса. И за все убытки и расходы ответственность брала принимающая сторона, потому отрываться Реборну никто не запрещал. Живенький для своих годов Ренато Каваллоне не обанкротился на разрушениях, возникших вследствие обучения своего ненаглядного отпрыска, только потому, что был в топ пятёрке Альянса и имел неплохие отношения с нынешним главой Вонголы (и потому, что в своё время Реборн водил приятельские отношения с Венецией, бабушкой нынешнего Босса Каваллоне и матерью предыдущего). А так Реборн их собственность, гордость и достоинство сровнял бы с землёй, если не втоптал бы глубже со скуки. А это он умел делать весьма споро, успешно и никогда не распылялся на фантики, хотя имел тягу к излишнему пафосу и торжественности. Ну, а сейчас, глядя на перепуганного, смущённого и ещё не проснувшегося до конца японца (в мечтах Емитсу, потому что малец — как и его брат — минимум, полукровка, что не ценилось ни здесь, ни в Италии), Реборн чувствовал предвкушение. Он не особо озаботился составлением планов, за исключением далеко идущих наметок вроде «выпестовать, наставить на путь истинный и выбить дерьмо по дороге». Потому он улыбнулся школьнику акульей зубастой улыбкой и проникновенным шёпотом в лицо посоветовал собирать манатки и дуть на пробежку, не потеряв по дороге штаны. Такого потрясённого и одновременно отсутствующего выражения лица, признать, Реборн давно не видел. Савада собрался пулей и выскочил в кофте, надетой мало того, что задом наперёд, так ещё и наизнанку, в одних трусах, под дождь, в придачу — в разных кедах, явно прихватив чужой, так как один из них немного болтался и имел ядерный жёлтый цвет. Наследничек и без того был приверженцем спорта и в добровольно-принудительном порядке совершал недолгие пробежки, хотя для длительных не хватало ни дыхалки, ни выносливости. Зато с перепугу держал приличный аллюр, хлобыстая по лужам разномастной обувью. Реборн глядел, как мальчишка скакал три квартала, пока не запнулся о собственную ногу в жёлтой кеде и не шмякнулся в лужу. Зрелище одновременно забавное и жалкое. Потому Реборн Нежалостливый, раскрыв над собой зонт и заранее захватив из корзины у входа ещё один, благодушно пошёл следом. Шинджи подниматься не спешил, вероятно, полагая, что это какой-то страшный сон, поэтому продолжал лежать в луже и размышлять о конце этого дурного сна. Что же, Реборн был воплощением кошмара, так что в своих возможных выводах малец ошибался не так уж сильно. Реборн пихнул мыском туфли счёсанную коленку Савады и раскрыл над ним приторно-оранжевый зонт (какой-то он был девчачий, даже грибочки какие-то имелись и цветочки по краю, наверное, материнский). — Поднимайся, Никчёмный Шинджи, будем делать из тебя человека. Мальчик что-то невнятно простонал и рухнул в лужу лицом, безмолвно плачась о своей судьбе небесной воде. Реборн усмехнулся, стараясь не жалеть — ни себя, ни этого мальца. Потому как сделать из него достойного босса (речь даже не о Вонголе, а об управленце в целом)... Реборн смотрел на вещи трезво (по крайней мере, зачастую) и не сомневался в своих талантах учителя, но и не обольщался. Даже такой, как он, из такого, как этот, вряд ли сможет слепить за пару лет удобоваримого наследничка хотя бы для посредственной организации на подобие Каркасса (а Скалл управленцем был, скажем честно, таким себе, благо что в людях разбирался и заместителей себе набрал толковых, несчастье рода человеческого). Мало просто сунуть мальчишке в руки пистолет и ручку, сказав пару слов в напутствие, мол, подписывай, где галочкой помечено, и стреляй во всех несогласных. Во всяком случае, так Реборн не работал, даже Емитсу при всех своих восторгах и несерьёзном отношении к делу так не работал, что говорить о Ноно… Хотя о последнем и правда лучше не говорить, потому как старость, маразм и возрастные болячки исключали его из списка хороших примеров. Бережёного бог бережёт, а испытывать судьбу Реборн не то чтобы хотел. В общем, ему подложили свинью или оказали великую честь, с какой стороны поглядеть, но Реборна не прельщало ни второе, ни уж тем более первое. А пацана отчасти было жалко, потому что жалеть его Реборн не станет хотя бы из уважения к собственным же принципам и привычкам. С нытиком Каваллоне он не сюськался, вот и сейчас не станет (а там случай был исключительный, потому как Венеция убедительно просила, отдавливая под столом ноги мужу, сыну и своей невестке — разве что Дино сидел и глазами хлопал, пока все морщились, а его моложавая бабушка мило улыбалась и заискивалась). Пока савадовский отпрыск осознавал всю степень своего положения и сгорал от стыда, Реборн вздыхал над ним и продолжал держать злосчастный зонт с грибочками и ромашками. Он хотел хаоса? Он его получит и понесёт раздаривать людям вокруг по доброте душевной и её же щедрости.