Требуется Хранитель

Тсунаёши бездумно закусил кончик карандаша и пожевал ластик на его конце, разглядывая пример в тетрадке. Его ответы не сходились с ответами в конце учебника, и мальчик старательно искал ошибку — то ли в своих записях, то ли в учебнике, составленном и напечатанном криворукими идиотами (случалось и такое). Заметив за собой тягу совать в рот с расхожего выражения «что полезло», он отдёрнул карандаш от губ и нахмурился. Вместо этого начал потрясать мыском ноги, зацепив её за пятку другой. У мальца было много тиков, разве что словесных за ним не наблюдалось, а в остальном он мог постукивать пальцем по бедру, притопывать носком, поджимать губы на особый манер и выразительно поигрывать бровями. Харизматичный и приятный парень, разве что семейка у него чудаковатая, да и сам он тоже не ромашка. Шинджи, напротив, тиков почти не имел, если не считать подрагивающие руки, так от волнения и страха они у всех дрожат. Собранный, не по годам серьёзный мальчик, которому бы отучиться и пойти работать по специальности, а не отрабатывать прицел и таскать за уши Хранителей, если где нагадят. Шинджи Савада прижился бы и в полиции, и вот потеха будет, если он сможет отца за руку поймать. Реборн с внимательностью камеры наблюдения разглядывал братцев Савада, подмечал все детали и пытался свести концы с концами. Дознаваться у его светлости Емитсу, некоронованной задницы, о втором ребёнке желания не было, беспокоить Ноно было себе дороже, а больше доверенных и надёжных лиц в Вонголе и не было. По крайней мере, с ними Реборн личного знакомства не водил и клятвами повязан не был. Аркобалено в счёт не шли, на них не было ни надежды, ни доверия — такие же дураки, как и он сам. Разве что оставалась Орегано, толковая женщина на побегушках у бестолкового начальника, так и она не без греха. Вот и ломал голову Реборн, как и Тсу-кун, досталась ли ему порченая задачка или он сам где-то наглупил. Наглупил, конечно, но не здесь, хотя по причинно-следственным связям это ох как относилось к тому, как он здесь оказался и почему продолжает ломать голову. В итоге, решив разбираться по ходу дела, Реборн вздохнул и поглядел, как его теперешний подопечный — упаси Мария — корячится над домашним заданием, больше передирая у брата без разбора и проверок. В отличие от несчастного Каваллоне, у которого характер был, скажем сразу, своеобразный (как воспитание, окружение и незавидное, в общем-то, будущее), простоватый и ничего особого из себя не представляющий пацан был, как курица против павлина. Вроде ничего, суп вкусный, но на глаз такое себе великолепие к Вонгольскому стульчику во главе Альянса. «Суп» или же личные характеристики, такие, как реакция, стрессоустойчивость и соображалка, были делом отдельным и проверятся в будущем не один десяток раз. И натаскаются, если понадобится, а словам Емитсу теперь веры — ноль. Сейчас надо было втереться в окружение и прочно закрепиться в сознании подростка как фигура авторитетная и опасная, чьё мнение сомнению не подлежит, но чья рука может погладить по головке за хорошо — особо хорошо — выполненную работу. Пособирав сплетни, на которые были богаты скучающие домоседки провинциального городишки, похожего на одну большую деревню, где все всё знали, Реборн призадумался. Емитсу при семье появлялся не чаще пары раз в год на пару же дней, и дай-то боже, если получалось остаться на неделю. Но женатый на работе Советник так сильно был влюблён в свой долг и раздолбайство на рабочем месте, заглядывая под юбки чужим дамам, что домой не рвался. А жену по документам и брачным кольцам любил абсолютно платонически и на расстоянии, посылая сердечки в открытках и выцеловывая признания в вечной любви по редким непродолжительным звонкам. И кольцо берёг, начищенное до блеска и хранимое в шкатулочке и в каком-то сейфе до кучи чёрт пойми где. Нана, женщина простодушная и всепрощающая, отлучки мужа воспринимала так, будто жила в мелодраматичном романе, где мужья налево не знали как ходить, а если и ходили, то сильно раскаивались и приползали на коленях. В общем, в отрыве от обыденного для Реборна мира, эта святая женщина блюла целибат и вздыхала на открытки, подписанные мужем второпях, по пути на «деловые свидания». Сыновья материнским святством страдали лишь отчасти. Шинджи, главный объект реборновских мыслей, об отце вспоминал с ворчанием, знал его лишь по фотографиям, а в остальном о семейном благополучии и не думал. Он больше беспокился о недавнем тесте в тридцать четыре балла и том, что на его пляски с бубном скажет Мио-тян, которую он обхаживал второй месяц, не зная, как подступиться. В делах амурных пацан явно пошёл не в папеньку, практичного и более-менее дальновидного, а в романтичную и близорукую мать, пытаясь взять несчастную девицу открытками и корявыми комплиментами. А вот его братец (младший или старший, никто Реборну сказать не мог — старший-младший-непохожий-близнец) был блажен на всю голову на первый взгляд, да и на второй тоже, но проскальзывало что-то отцовское, резковатое. Мягкий и прилежный Тсуна-кун был мальчиком тихим и улыбался «точно как мама», как по словам соседок, так и собственного брата, который нехотя, но о родных с Реборном поговорил. О Шинджи же, «серьёзном и вечно чем-то озабоченном», Тсуна-кун и правда отзывался «точно как мама», по праву занимая роль «третьего родителя», и вопрос о старшинстве рассосался сам собой. На ментальном уровне Тсуна-кун был старше, и этого Реборну хватало для скорых расчётов, слепленных на коленке. — Чай, Реборн-сан. Вспомнишь солнце. Реборн проследил за тем, как «лучик» поставил старый глиняный стакан со свежим, ещё дымящимся чаем на стол и потоптался рядом, дожидаясь ответа. Реборн молча кивнул, мальчик тоже, и разошлись, как в море корабли. Точно как мама, как есть. Если так, то Нана прекрасно шифровалась, благоухая, как маргаритка, на людях — что чужих, что родных. И ходила не налево, как Емитсу, по Фрейду, а направо, потому как по-любви. Тьфу. Слухи разные, Реборн слушал всё и пожалел свои несчастные уши. Но любовные похождения Святой Женщины и Погрязшего В Грехах Советника его интересовали мало, ему просто хотелось разобраться что куда, чтобы знать, какой лёд толще и где давить надо послабже. Как водится, хлебнул он много и теперь лелеял больную голову. Тсуна-кун с чаем был кстати, хотя Реборн не отказался бы от кофе. Но кофе в доме Савада отродясь не водился и заводиться не спешил, поэтому Реборн сделал себе заметку заиметь турку, кофемолку и хороший кофе, а пока перебивался зелёным чаем и «неплохой» пастой. Одним тестом и заварной травой сыт не будешь, и уже через два дня Реборн пожалел, что не привёз «всё своё» с собой. Японская кухня была на любителя, хотя Нана практиковала разные блюда из разных культур, отдавая предпочтение Италии в знак большой любви к мужу. Но её святые руки могли только лепить тесто да варить, простит его Мария, макароны. Но это было всяко лучше стряпни Скорпиона. Вот где не было ни святства, ни глуповатой наивности, ни заварной травы — только отрава, гастрит да недели затяжной болезни под капельницами и неусыпным наблюдением. Если сразу не в гроб (в случае, когда будет что класть). Но Реборн, положа руку на сердце, лучше бы отсиделся в Намимори. На этой ноте Реборн решил свернуть с темы, пока не явился ещё один «лучик», потому о солнечной Италии пришлось забыть и вздыхать над старинным стаканом времён первой мировой, расписанным бамбуковыми стеблями.

***

Тсунаёши смылся помогать матери, оставив брата воевать на два фронта (с Реборном и домашним заданием), отважно взяв на себя третий — материнское внимание, отвечая за недавнешнее «а с вами поговорим позже». Шинджи его заботы не оценил, с оправданной опаской поглядывая на новоявленного репетитора. Репетитор давеча двинул ему в печень и, пока Шинджи пытался глотнуть воздуха, интимным шёпотом на ухо посоветовал в дела Семейные не тянуть других домочадцев, начиная матерью и заканчивая братом. Про отца было ни слова, но на того надежды у Шинджи не было — отец этого репетитора и послал, чтоб ему провалиться. Он проглотил все слова предостережения для матери, которые хотел вывалить ей за спиной Реборна. Но Реборн бдел за ним и днём и, как оказалось, ночью, пока безутешный Наследник строил планы обойти «всё схвачено» с памятного разговора по душам. Разговор по душам у них случился два дня назад, в тот же вечер, как Реборн заявился на ужин. Шинджи как единственный, на собственный взгляд, благоразумный человек в доме, выразил беспокойство и уже набирал номер ближайшего участка, как явился сам Дьявол в обличие репетитора. Дьявол приставил к его затылку пистолет и посоветовал не беспокоить серьёзных людей попусту. Шинджи, послушный мальчик, повесил трубку стационарного телефона и постарался не трястись, как распоследний трус, надеясь отзвониться в полицию потом. Реборн прихлопнул его надежды веским «никуда не денешься, всё схвачено» и сдул несуществующий дым с дула новёхонького глока, деловито пряча его в кобуру под мышкой. Шинджи, трясясь, как лист на ветру, просипел: — Надеюсь, это зажигалка. Реборн загадочно ухмыльнулся. — Зажигалочка. От этой ухмылочки и тона, её сопровождающего, Шинджи сделалось дурно. Могло статься, что на «зажигалочку» у псевдо-репетитора даже разрешения не было. Этот Дьявол, по ошибке названный человеком, неизвестно кто, неизвестно откуда и намерения его так же понятны, как «я сделаю из тебя лидера поколения». Шинджи не понимал ничего и надеялся, что и его мама с братом так же наивно будут хлопать глазками и впечатляться достоверностью пистолета-зажигалки. Он возносил молитвы богам, чтобы его придурошный отец не встрял в какие-то дерьмовые обстоятельства за границей и не навёл беду на семью, с него могло статься. Ладно Шинджи, непутёвый сын непутёвого папаши, но Тсуну с мамой было жалко. Домашнее задание было забыто, пока репетитор не ткнул его носом в стол и не принялся перечислять, сколько у него пальцев, сколько в них сочленений и как весело писать с отрубленной фалангой. Репетитор забавлялся, а Шинджи дурел от ужаса, приглядываясь к пальцам Дьявола. У него все пальцы были на месте, ухоженные и гладкие, а значит, тот говорил с опыта не своего, а чужого, вот так же стоя за спиной и ухмыляясь. Наверняка, ками свидетель. Реборн же умилялся. Такая наивность. Вот она, материнская святость и гражданское неведение во всей красе. Пусть глаза и были папкиными, а взгляд и воспитание — Нана. Емитсу, видимо, раньше срока впал в маразм. Ноно и подавно потерял всякий разум, похоронив третьего-то сына вместе со всякой надеждой и верой в своего ненаглядного байстрюка. Уж лучше бы усадить на место Десятого Занзаса. Тот пусть и ублюдок, но рос при дворе Его Милости и знал фамильные порядки. В отличие от этого малахольного допропорядочного гражданина, знающего свои мирские порядки, помноженные на детский взгляд, подростковый максимализм и начинающийся пубертант. Реборн мысленно схватился за голову. А на вид только тихонько вздохнул, не переставая стращать Наследничка кровавой вонгольской короны, про себя пересчитывая количество пуль возрождения до проявления первых побочных эффектов. Этому малахольному наверняка потребуется меньше, чем даже хлюпику Дино. — Не отвлекайся, — посоветовал Реборн, замечая, что на него пацан косит глазом дольше, чем в книжку. Для профилактики он ткнул ему твёрдым пальцем в макушку, склоняя лохматую голову пониже, а сам стал прямиком за спину, заглядывая в тетрадь с едва разборчивыми буквами, лишь отдалённо похожими на латиницу. Реборн подавил нерадостный вздох. Английский был явно не самой сильной стороной Наследничка. И Реборну это всё исправлять и править, Святая Мария.