Требуется Хранитель

Реборн усердно думал, как помягче сообщить Наследничку, что он, собственно, наследует одну сомнительную организацию на другом конце мира и что ему нужно сколотить банду из Хранителей, за которыми придётся бегать и подтирать. Связь Неба и атрибутников была штукой сложной и варьировалась от случая к случаю, но сходилась в одном — похожа была на общение дрянной семейки друг с другом. У кого альянс против другого альянса, у кого давние счёты, у кого любовь до гроба, а кто просто хочет «пожрать в тишине, завалитесь, ублюдки!» Собственно, «пожрать» любили все и обычно семейные ссоры, возникающие на пустом месте, там же и оставались, за столом и закрытыми дверями милостью миротворческих членов. Связанные атрибутники были посмирнее свободных, оно и понятно, по головке не погладят, если набедокуришь. Прикрыть прикроют, но потом потягают за шкирку, если не влепят штрафные санкции или не турнут вообще, чтоб неповадно было. Редко, но такое бывало, а трусоватый пацан сюськаться вряд ли станет — даст по тормозам и вышвырнет из опаски. К слову о Наследничке. Савада Шинджи был парнем мнительным и на диво сознательным для своих лет, удивительное дело с недалёкой семейкой и постоянной опекой со всех сторон. Возможно, слепить что хорошего из него было можно, но корёжить парню мозги под определённым углом — дело деликатное. Просто в лоб сказать, что он потомственный мафиозник, что по отцовой, что по материнской линии, такое себе. Малец тут же побежит звонить в дурку. К отцу у него пиетета не было (Реборн не удивлялся), а мать и брата тот всячески берёг. Возможно, что и дурость какую вытворит с психу, если надавить. Реборну проверять не хотелось, хотя посмотреть бы он посмотрел, как Наследничек будет изгаляться. Но в кресле Вонголы нужен был парень толковый, а не шуганый идиот. И Реборн думал. Любопытный Тсуна-кун, кажется, его байкам не верил и про себя смеялся, хотя болванчиком кивал и не возникал. Малец, оказывается, с головой всё же дружил, раз видел да помалкивал. А раз такое дело, то и трогать его — себе дороже. Пока с ним проблем нет — ну и славно, малец хитрый, выкрутится. С Наной, с другой стороны, было совершенно не понятно. То ли и вправду глупенькая и недалёкая, то ли, как и сын, смотрела и отводила оленьи глазки. Может статься по-разному, на пустом месте у детишек умения не берутся. Реборн поджал губы, перекатывая в пальцах маленькую чашечку с кофе. Кипельно-белый фарфор смотрелся очень ново и дорого, хотя всё в доме Савада было чистеньким и не шибко дешёвым. Емитсу получал и пересылал достаточно, чтобы содержать три таких семьи без всяких стеснений и ещё разгуливать в своё удовольствие. Но всё же сделанное под традиционную старину всё в доме было неброским, приглушённых тонов и простой формы. Из изысков разве что декоративные веера да ширма из рисовой бумаги, разрисованная журавлями и сакурой. И любопытные картины, плоды фантасмагаричного разума. Сакура. Реборн пригубил из чашки и поводил языком по нёбу, растирая насыщенный кофейный вкус. Он давно не видел её цветения. Успокаивающий вид, мирная атмосфера. Оттого, наверное, и не видел, что всё в жизни шло верх дном ещё со времён братания с Восьмой. Реборн поморщился. Слава репетитора за ним прицепилась чуть позже, с юношества ныне престарелого Тимотео, которого он нанькал с девяти лет. Тогда сопливый тепличный цветочек обещал вырасти в нюню и труса, разбалованный материнскими страхами и опекой, из них вытекающей. Параноидальная Даниэла похоронила родителей, мужа и пятерых братьев, шестой хоронил уже её, наверняка изведённую паранойей. Смерть её была во цвете лет, загадочной и внезапной, а похороны — тихими и скромными. Реборн лично смотрел, как клали в гроб и засыпали, между тем бочком прижимаясь к её младшему брату. Понзио, болезный и тихий малый, ушёл в горе и ответственность за племянника брать на себя не собирался. Только передал конвертик, подписанный рукой незабвенной Дэни «присмотри и воспитай». Тьфу. Вспоминать это Реборн не любил, потому как сводило зубы от злости, а сорвать затянутый ручкой же Даниэлы ошейник могла только она, но уже лежала в лакированной коробке два на полметра. И свидеться с ней у Реборна в планы не входило — ни тогда, ни сейчас при всех соблазнах. Хитровыебанный наследничек вонгольских дел Тим не пошёл ни в мать, жестокую и бескомпромисную, ни в дурного папашу, которого и не знал вовсе. Нюни пусть и разводил, а башкой варил, и важного человечка от трона под своим задом не выпустил, и теперь Реборн трепыхался под клятвами и угрозами. Жалостливый сопляк был начисто лишён совести, когда того хотел, и опускал глазки в пол, разводя руками. Мол, не в моей компетенции, репетитор. Мамочка наказала — будь добр исполнять. Реборн скалился, но исполнял, деваться было некуда. Задолжал Восьмой, а пляшет перед Десятым. Сука Даниэла, небось, и не знала, что он, щенок безродный, настолько её переживёт, и сейчас в своей вычурной коробке ворочается со злости. Даст то Мария, Реборн ещё за Одиннадцатым понаблюдает и посмеётся, если с Десятым всё сладится. Но у Десятого были бо́льшие проблемы: в отличие от нюни Тима, сопляка Каваллоне или той же Дэни, малец до костей мозга был гражданским, и бравые мафиози ему виделись лишь по телевизору — в фильмах да криминальных хрониках. Хотя в Намимори-то из криминала только новость, что какой-то школьник вытащил из автомата лишний батончик. И то потом покаялся и сдался родителям. За пределами Намимори так не бывает, в фильмах в том числе. Реборн цыкнул и отставил пустую чашку. Заботливая Нана тут же умыкнула её, чтобы вымыть и тщательно натереть. Реборн ей кивнул. — Спасибо, маман. Нана засверкала дружелюбной улыбкой, не задавая лишних вопросов. Святая женщина.

***

К слову пришёлся момент, когда за ушедшими за покупками Тсуной и маман закрылась дверь, а настороженный Шинджи остался с ним тет-а-тет. Только Реборн, нерешённая задачка по физике и Шинджи, застигнутый между молотом и наковальней. «Молот» в лице Реборна вздохнул и поднялся из-за стола, устав наблюдать за тем, как сохнет вода в рукомойнике. А «наковальня» в рюкзаке тянула не хуже чугунного тёзки. Шинджи тоже вздохнул и поплёлся в свою комнату, ожидая пояснений дьявольского репетитора. Потому что сам Шинджи отчаялся хоть что-то понять своим умом. Реборн тихо закрыл дверь, оправил лацканы щегольского пиджака и спустил Леона погулять. Леон заученным движением прошлёпал своими масенькими лапками до окна и взобрался на подоконник, греться и млеть на солнышке. Шинджи проследил за дефиле зелёной чудной ящерицы и уселся в собственное кресло, простенькой модели, с просиженным сиденьем и скрипящими колёсиками. Леон, вопреки своему жуткому хозяину, Шинджи нравился. Шинджи вообще был большим любителем всякой живности и тащил в дом всё, что на глаза попадалось, даже камни. Мама на его притащенные с улицы «подарки» только улыбалась, а Тсуна морщил нос и разносил якобы бездомных кошек и собак их хозяевам. Лягушек и гусениц обычно тайком выбрасывал кухонным окном, пока Шинджи спал, а бабочек выпускал прямо при нём, назидательно выговаривая, что незачем держать несчастное существо в банке под палящим солнцем, да ещё и под плотно притёртой крышкой. Шинджи краснел, бледнел и злился, особенно, когда узнал, что лягушки и гусеницы пропадали по вине сердобольного братца, а не сами по себе. Оказалось, Тсуна живность тоже любил, но любил трепетно и издалека, совсем как папа маму, и от этих мыслей Шинджи расстраивался. Вот и сейчас, ковыряя и без того расковырянную его же пальцами боковушку сидения, расстраивался. Он шумно вздохнул и потёр помятое от недосыпа лицо. Мингю ему за это обеспокоенно пищала вопросы о самочувствии, на них он отмахивался, а приятелям говорил, мол, засиделся за играми. Ребята сомневались, но верили и завидовали милости его полубожественной матери, разрешившей — ками милостивые — сидеть допоздна за компьютером. Реборн, наблюдая за его метаниями с отстранённым любопытством, приподнял шляпу и переложил её чуть повыше на черепе. Так и Наследничка было видно получше, и самого Реборна. Должно расположить к доверительной беседе, если бы у них с пацаном было хотя бы шаткое подобие доверия. А так, как ни пляши — всё одно. Дикий до методов Реборна, понятных любому выкормышу, мало-мальски повязанному с не таким уж потайным для обывателей миром, Шинджи воспринимал всё либо с жутким отрицанием, либо как очень дурную шутку. Случай с гранатой, например, мальца перепугал до смерти, и теперь он спал с одним открытым глазом или не спал вовсе. Реборн хмыкнул и всё же надвинул шляпу обратно на глаза. Ну, по крайней мере, теперь Наследничек более бдителен и оглядывается через каждые полшага. «Паранойя, правда, полезна в умеренных количествах, но со временем оно само рассосётся», — утешал себя Реборн. У него как-то само собой рассосалось. Он вытянул на середину комнаты стул, притуленный к самой стенке для сбрасывания вещей и прочего хлама, и оседлал его под загнанным взглядом Наследничка. Тот от визга ножек по полу вздрогнул и поёжился, ловя взглядом ладони, рукава и карманы. «А может и не рассосаться», — Реборн приподнял бровь и взглядом велел пацану сесть ровно. Тот нехотя подчинился, стискивая на коленках рюкзак. — Ты знаешь, зачем я здесь? — Реборн решил начать не с такого уж и далека. Пацан настороженно повёл плечом и угрюмо кивнул, всё ещё отыскивая возможное оружие. — Сделать лидера поколения. На какой-то хрен, — добавил он не громче шёпота, выдрессированный огрызаться на Хибари-сана и его мордоворотов втихаря. Реборна его заскоки интересовали мало, поэтому он просто кивнул и равнодушно улыбнулся. Шинджи прищурился. Такие же самые, прямо как эта репетиторская загадочность, выражения Тсуна очень редко показывал, когда хотел напугать до мокрых штанов, и за них прослыл среди узкого круга лиц таким же жутким, как Хибари-сан. Наученный горьким опытом, Шинджи не пугался. Но держался настороженно. Сколько бы наивным ни был Тсуна, а порой даже Шинджи пронимало, когда тот хотел быть серьёзным. Контраст милого одуванчика и голодной гадюки был разительным, оттого ещё более устрашающим. Реборн же был жутким сам по себе, ему такие рожи не добавляли ни привлекательности, ни опасности. Не для Шинджи, по крайней мере. — А твой папаша где работает, знаешь? Насторожившись сильнее, Шинджи напряжённо мотнул головой. Знать не знал, а отцовские сказки то и были, что сказками — ни капли правды, разве что «основано на реальных событиях». Реборн поджал губы на мгновение в недовольстве и быстро продумывал следующие слова. Но Наследничек опередил. — Так и знал, что куда-то вляпался, — зло процедил он, с силой опуская рюкзак на пол, возмущённо громыхая учебниками. — Не может честный человек столько денег грести и содержать семью в другой стране. Реборн всё же не выдержал — вздохнул. — Твой папаня «вляпался» с рождения, — снисходительно пояснил он, стараясь удержать кривую ухмылку при себе. — Прямо из мамкиного брюха и вляпался. И отец его. И ты. Шинджи недоверчиво нахохлился. Он прищурился и поджал губы, разве что руки на груди не сложил — вцепился в боковушки сидения, натужно заскрипевшие под его пальцами. — И Тсуна, получается? — тихо спросил он чуть погодя, глядя на репетитора исподлобья. Вся злость из мальца испарилась, остался один расчёт — Реборн заметил и впечатлился. В своё время ему бы так, может, и не было б его сейчас здесь. Братьев у Реборна, спасибо нищей матери, не было, сестёр и подавно — им маменькиной судьбы дешёвой шлюхи он не желал, а по тем голодным временам только туда бы им и была дорога. В шлюхи и раннюю голодную же смерть. Реборн моргнул, отгоняя мысли о прошлом. Удержался, чтоб не помотать головой, как мокрая псина, и пригляделся к Наследничку повнимательнее. Братом его шантажировать — дело грязное, но люди ничего не чураются, припрёт — любимого детского мишку возьмут в заложники, а тут аж целых две удобные беспомощные, как тот же плюшевый мишка, мишени. Теперь отлучки Емитсу и платонические чувства имели больше смысла, даже если тот не особо и шифровался. Видать, с дураков и правда спрос невелик, что ж Реборна-то так припёрли? — И Тсуна, — согласился он, спокойно кивнув на настороженный вопрос. Шинджи стиснул кулаки и расправил плечи, и Реборн понял, отчего тот слыл у Емитсу «отцовской гордостью». Чуть сменить масть — вылитый Примо, только помладше и посопливие. Ни в отца, ни в мать, как сучий выродок Тим. Только у того не было ни братьев, ни сестёр — ни родных, ни сводных. К счастью или сожалению. — Брата не трогай, — чётко выдавил Шинджи сквозь зубы, удерживая дрожь ужаса внутри, скованную в лёд его холодного бешенства на отца. Попадись ему на глаза этот ублюдок… — И маму тоже, она ни при чём. Реборн хмыкнул. «Ни при чём, как же, — он надвинул шляпу поглубже на глаза, из её тени наблюдая разительные перемены, — из-за твоей ненаглядной маман вы с Тсу-куном и попали в переплёт, по её-то несчастной линии вы джоттовы отпрыски и есть. Хотя язык Емитсу оторвать было бы надёжней, он последние гвозди в ваши ящики забивает прямо сейчас, заливая Тиму в уши». — Я человек подневольный, — Реборн расслабленно развёл руками, непокаянно ухмыляясь. — Мне сказали, и вот я здесь, пытаюсь объяснить Наследнику Вонголы, что он наследует королевскую мафиозную семью с её людьми и ресурсами. Упс. Лицо у Шинджи, уверенное и непоколебимое прежде, треснуло, когда тот разявил рот и уронил от шока стиснутые кулаки на худые коленки. Одуревший от перспектив, Шинджи совершенно не держал язык за зубами и отпустил мозги в свободный полёт. Он истерично хихикнул и уронил голову на слабые дрожащие руки. Образ Примо улетучился, и на глазах у Реборна остался никчёмный Наследничек, разводящий сырость и нервозность. Сквозь смех, икоту и слёзы тот выдал сдавленное: — Встрял так встрял. Реборн хмыкнул. И не поспоришь.