Требуется Хранитель

Вздох вырвался из груди вместе с болезненным давлением, и Шинджи застонал. — Лежи. И на лоб ему шмякнулось небрежно брошенное влажное — мокрое! — полотенце. Шинджи застонал, понося репетитора неразборчивой тарабарщиной. Реборн хмыкнул и уселся в скрипнувшем кресле. Он повозился, устраиваясь поудобнее, а Шинджи только морщился от высокого раздражающего звука и воды, заливающей левый глаз. «Сладкая месть», — Реборн злорадствовал, наблюдая за неудобствами Наследничка. У того явно болело всё тело и вдобавок поднялась температура. В доктора Реборн, конечно, не записывался, но минимальную посильную помощь оказать мог. Например, полотенце, вода и таблетки. — Не напрягайся, — жалостливо протянул Реборн, и прозвучало это как издёвка. Он и сам это понимал, но смягчаться не стал. Шинджи стиснул зубы и вялой рукой поправил полотенце, убрав воду с лица. Репетитор не изволил даже выжать его как следует! — Я даже… пошевелиться не могу, — с кряхтением Шинджи едва сместился на подушке и захныкал от боли. — Простое переутомление, — тем временем продолжил Реборн, закидывая ногу на ногу с той лёгкостью, которой Шинджи от души завидовал. — К завтрашнему дню будешь как новенький. А пока отдыхай, маман приготовила чудный бульон. Живот Шинджи воспылал энтузиазмом и радостно оповестил всех присутствующих, что будет приветствовать бульон с большой благосклонностью. Шинджи смутился, а Реборн не сдержал усмешки, дёрнувшей уголок его губ. — Ах, какая жалость, что его уже не осталось, м-м, — разочарованно протянул репетитор, и Шинджи открыл глаза и впился в него недоверчивым взглядом. Не мог же он- да кого Шинджи пытался обмануть? Конечно, мог! Но прежде, чем он успел высказаться по поводу наглой кражи чужой еды, Реборн продолжил. — Поэтому я приготовил свой. И на живот Шинджи упал поднос с миской и половиной булочки. Шинджи опасливо покосился на водянистую субстанцию, которая, тем не менее, напоминала желе, а не бульон в привычном для него понимании. Зеленоватая, с плавающими маслянистыми пятнами, мелко нарубленной зеленью, двумя половинками отварного яйца. И сиреневым паром. Шинджи поглядел на репетитора — тот выглядел самодовольным, и Шинджи не стал возмущаться. Даже если это первая попытка Реборна приготовить бульон, Шинджи ни за что не скажет ему, что это ужасно, даже если это будет ужасно (чему он не сильно удивится). С болезненным кряхтением Шинджи подтянулся на кровати и кое-как уселся, непослушной рукой подпихивая подушку под поясницу. Смиренно взяв ложку в дрожащие пальцы и зачерпнув очень густой «бульон» (наверное, из такого «первичного бульона» и появилось всё живое на земле), он замер. От вкуса у него свело всю челюсть и даже ногу, дёрнувшуюся в знак протеста. Шинджи застыл, не зная, то ли выплюнуть обратно в тарелку, то ли сплюнуть прямо на пол, метаясь взглядом между тем и другим. Реборн в ожидании вердикта улыбался, и Шинджи насилу проглотил склизкий комок и постучал себя по груди для верности. Протолкнуть по пищеводу помогло мало, только рёбра заныли вдвое усердней. — Это… очень вкусно, — даже собственному тону Шинджи не поверил бы ни в жизнь, но репетитор довольный откинулся на спинку кресла и усмехнулся. Шинджи про себя порадовался, что тот повёлся, и с ужасом поглядел на оставшийся бульон, не зная, как выкручиваться. — Мерзота поганая, но действенная, — Реборн ответил с широкой ухмылкой. — И на вкус как помойка. Спрашивать, знал ли он об этом с собственного опыта, Шинджи не стал, но разочарованного стона не удержал. Реборн вдруг подался в кресле вперёд, приложив ладонь ко рту, и заговорщицким тоном произнёс: — Особый вонгольской рецепт. — Чем больше я слышу о Вонголе, тем больше мне кажется, что это сборище идиотов и ведьм. Реборн многозначительно улыбнулся и нейтрально бросил: — Возможно. Шинджи недобро покосился на игривого репетитора. Теперь в его глазах он потерял здравую долю опасности и казался простым работником по найму с причудами. И магией. Потому как околдовывать людей у него получалось намного лучше, чем преподавать. Или готовить. И Шинджи стало не по себе от того факта, насколько быстро ослабла его бдительность в отношении подселенца. Реборн вроде как был из якудза*, носил при себе оружие и странного хамелеона, которому позавидовал бы любой киношный герой. Ящерица, превращающаяся во всё, что душе угодно — каково? Но чем больше он проводил времени в присутствии репетитора и его чувства юмора, тем более отчётливой становилась эта… связь между ними. У них были общие тайны, общие темы для немногочисленных разговоров, общее времяпрепровождение. Это накладывало свой отпечаток, который Шинджи не смог бы проигнорировать. Он закусил губу и поглядел в миску с «бульоном» и только задним числом понял, что боль в мышцах ослабла до такой степени, что он мог свободно двигаться, не испытывая дискомфорта. Вообще. — Это точно не какое-то зелье? — удивлённо протянул Шинджи, с подозрением принюхиваясь к вареву. — Я не покроюсь волдырями и не стану зелёным? Реборн закатил глаза, теряя большую часть игривого настроения, и поднялся, убирая поднос с колен Наследничка. — Я бы беспокоился, если бы это было сварено Скорпионом, но на твоё счастье его здесь нет. Шинджи не впечатлился. Хотя образ скорпиона, орудующего поварёшкой, заставил усмехнуться. Видел он, как крабы размахивают ножом, но чтобы скорпионы? — Что за скорпион? — полюбопытствовать Шинджи, спуская ноги с кровати. Пол был прохладным, неудивительно — середина сентября. Он поёжился и шмыгнул носом, подтягиваясь к самому краю, но пока не собираясь подниматься. Реборн выразительно выгнул брови. Но отвечать не стал — хмыкнул и пошёл к двери, будто разговора никакого не было. Запоздало из коридора донеслось «жду внизу», и Шинджи вздохнул, потягиваясь так, что захрустели все суставы и хрящи. Ну, по случаю прогула (а в середине недели выходных не бывает) он решил хотя бы поесть по-божески, а не перебиваться половиной тоста и яичницей. Проверив сообщения на телефоне, Шинджи нашёл аж четыре — от брата, от Ямамото, от Ичиго и предупреждение о возможной грозе. — Не мог Реборн просто так быть таким добреньким с утра пораньше, — проворчал он, пролистывая сообщения от друзей (не одно, так второе!). Ямамото интересовался, где он пропадает и почему его вызывали к директору. Шинджи в тот день на последний урок так и не явился и вещи его притащил домой Ямамото, но и дома его тогда не было. На следующей день не было уже самого Такеши, тот наверняка был в больнице или дома. А потом Шинджи даже до приятелей из рисовального кружка не добрался — Реборн утащил его на тренировку. Напечатав в ответ «встретимся — расскажу», Шинджи быстро отправил Ямамото и вчитался в простыню от Ичиго. Кацураги Ичиго, в отличие от Ямамото, терпения имел всего ничего и когда плотину прорывало, это был самый настоящий потоп. Пытаясь пробраться сквозь исправленные телефоном символы и соединить концы с концами, Шинджи понял, что «бумагомаратель» Ичиго был обеспокоен тем, что «придурок конченый» Шинджи сильно сглупил, пропустив занятие, потому как «это страшилище» в лице преподавателя рисования «сдерёт с тебя шкуру и сделает себе эту мерзкую маленькую сумочку, в которой даже телефон не поместится». Кроме того Шинджи вычитал про себя всякое разное, и что «предателя» разнесут в пух и прах в следующей же катке. Отправив приятелю «немного значит сдерёт и мы ещё посмотрим, кого разнесут», Шинджи повеселел. В кружок рисования его тоже определила мама, и расстраивать её своей неспособностью «класть краску на холст» он не стал, без толку водя кисточкой по бумаге и деловито измеряя пропорции кувшина на глаз. Мучился Шинджи там не один, таким же «ценителем искусства» оказался Кацураги, и они напару обычно прятались за мольбертами и тайком играли в кооперативе. Последним шло сообщение от брата. Тсуна был, как всегда, немногословен. «Обед на столе, ещё тёплый, в холодильнике остатки пирога и яйца в соевом соусе. Таблетки в ящике, не перепутай». Ему отвечать Шинджи не стал, просто снисходительно улыбнулся в телефон и сунул его в карман, бодро скатываясь по лестнице. Во всём доме была тишь да благодать, в коридоре на тумбочке Шинджи нашёл записку от мамы. Он повертел клочок бумаги так и сяк, но кроме «Ушла ненадолго, люблю! Мама», ничего не нашёл. Тсуна был в школе, он редко когда филонил, даже если по успеваемости был далеко не самым первым в списках. Так что снова тет-а-тет. «Интересно, а что-то ещё, не считая «вонгольские рецепты», он умеет готовить?» Мысль о репетиторских умениях одновременно и повеселила, и заставила задуматься. А ведь правда. Не мог же он устроиться учителем и при этом ни черта не уметь? Реборн восседал за столом с газетой на иностранном языке, в нём Шинджи, оттянув один глаз за уголок не знамо зачем, признал английский. По крайней мере, THE NEW YORK TIMES заглавными буквами на четверть листа явно было написано на английском. Дальше «Policeman didn't operate» он прочесть не смог да и не пытался, полицейский-что-то-там-не-смог. — Новости? — спросил он, не особо интересуясь. Но тишина становилась неловкой, и Шинджи поспешил наполнить её звуком, между делом заглядывая в холодильник в поисках оставленного обеда. Обещанный мамой неаполитанский пирог был испечён ещё четыре раза и остатки последнего как раз были на уровне его глаз. Он пожал плечами и достал его, рыская дальше в поисках ветчины. К сожалению, ничего больше он не нашёл, видимо поэтому мамы и не было. Даже яиц не нашлось, и Шинджи недобро покосился в сторону репетитора, прежде чем схватиться за нож. Реборн опустил газету на стол и, подперев щёку кулаком, наблюдал за ним в тишине, прислушиваясь к суетливому шарканью и звону тарелок. — Практика, — спустя какое-то время ответил он, и Шинджи замер со шматом ветчины в зубах и ножом, застрявшим в наполовину отпиленном зачерствевшем батоне. Реборн кивнул на несчастный батон. — Маман оставила его на сухари, — подметил он как бы между делом. Шинджи кивнул и с силой дёрнул за нож, насторожено поглядывая на репетитора через плечо. Тот расслабленно откинулся на спинку стула и наблюдал за ним с ленивым любопытством. Как за жуком в банке. — Тсуна, — Шинджи подавился и откашлялся, прежде чем начать заново, заметно убавив в громкости. — Тсуна ничего не оставлял? Реборн кивнул в сторону стопки пустых вымытых контейнеров. Шинджи застонал, понимая, что Реборн уже смёл всё, что брат оставил ему на обед. — Ещё он передал, что задержится. Тут Шинджи замер и неуверенно переспросил: — Мне передал? Тсуна бы ему не стал отчитываться. Единственной, перед кем он объяснялся за двоих — за него и за себя — была мама. Но Реборн кивнул, и его многозначительная ухмылка не сулила ничего хорошего. — Что ты сделал? — Шинджи тут же переключился, забыв и про завтрак и про всё остальное. Он впился в репетитора пристальным взглядом, от нервов вцепившись в столешницу. Его взгляд нашёл часы — было уже далеко заполдень, до конца занятий оставалось полчаса. Шинджи дожидаться ответа не стал — ринулся в коридор, спешно натянул ветровку и обувь и ломанулся на улицу, но тут же запнулся об порог. Его двор был набит заправскими вышибалами в смокингах и тёмных очках, а перед домом сверкал отполированными красными боками Бентли с большой буквы. Шинджи поспешил захлопнуть рот и протёр глаза. Ни вышибалы, ни крутая тачка никуда не делись. Он беспомощно оглянулся на репетитора, притянувшего его к себе за плечи, и издал нечленораздельный высокий звук, который Реборн невозмутимо прихлопнул своей ладонью. — Не позорься, — шикнул он Шинджи на ухо и повёл «не позориться». Знать бы ещё перед кем.