Требуется Хранитель

Из машины, к огорчению Реборна, вылез отнюдь не сопляк Каваллоне. Реборн даже оглянулся вокруг, удерживая напряжённого вонголёнка перед собой, но ни разрушений, ни Энзо в своей гигантской форме, ни машин скорой помощи. Он вздохнул, не то от того, что непутёвый ученик не выполнил простых указаний, не то из-за отсутствия веселья. Дробящий Мустанг ускакал в далёкие дали, и Реборн искренне надеялся, что он нигде не напортачил, наверняка вывалившись из машины по дороге. С него сталось бы. — Реборн! Ромарио кинулся кланяться и жать руки, разве что не целоваться — не настолько они были близки и не настолько зам сопляка был рад его видеть. С кривой усмешкой возвращая рукопожатие, Реборн вспоминал, что вообще мало кто рад был его видеть, по пальцам одной руки можно пересчитать. Мальца ради этого пришлось отпустить, но Реборн ухватил его за шиворот, другой рукой участвуя в сердечном рукопожатии. Шинджи трепыхался недолго, беспокоясь о брате, а потом подозрительно затих, глядя на них обоих разом. Или вид вооружённых красавчиков на одно лицо его усмирял, кто знает. Реборн кратко улыбнулся Ромарио (несчастный человек, он-то сам нянькой при Дино пробыл года четыре с половиной, закончив контракт досрочно на полгода, а этот отдувается с незапамятных дней смен подгузников и пустышек). Шапочное знакомство и общие горести сближали, и некое сострадание к семейному усатому няню не позволило Реборну просто отмахнуться. Но он всё равно косил взглядом на притихшего подопечного. Наследничек выглядел недовольным и испуганным одновременно — забавная физиономия у него вышла, и Реборн ему оскалился. Шинджи, может, виду не показывал, но струхнул и опустил глазки в пол, искоса оглядываясь вокруг. Реборн встряхнул его и заставил поклониться, представляя Правую Руку и заместителя «одного человека, которого, видимо, потеряли по дороге». Ромарио виновато улыбнулся. И Реборн просто вздохнул, призывая себя к стоицизму. Этот придурошный сопляк портил ему планы ещё с того момента, как он переступил порог особняка Каваллоне. Благо, Реборн вовремя себя поймал и не запнулся об растянувшегося под тем самым порогом пацана, но на этом нескончаемая фиерия из случайностей и совпадений не закончилась. Неуклюжесть (причём, заразная) Десятого Каваллоне была притчей воязыцех, которую рассказывали как добрую шутку. Дино смущался, краснел и некрасиво отбрёхивался, и только усатый нянь спасал его положение своим стоическим и терпеливым характером, а также намётанным глазом. Реборн одновременно Ромарио завидовал и нет. Каваллоне вообще в целом были странным семейством. С далёких и давних времён, когда эта Фамилия только вошла в более-менее известные круги за кровную связь с большими людьми Италии и связи, в браке рождался один-единственный наследник и всё. Семейные тайны или нет, но факт оставался налицо — единственный сын был копией отца с незначительными поправками на мать и её наследие. Стабильное пламя Неба, любовь поесть, попить и держаться подальше от проблем, а также мягкость — толкиеновские хоббиты, ей-богу. Все Каваллоне, все до последнего, кроме Ренато (порченной крови и достопочтенного Девятого Каваллоне), отличались покладистым характером и сдержанностью. Удивительно, но единственные мягкотелые и добросердечные мафиозные боссы, которые, мало того, что не лишились своих земель и владений, но и преумножали накопленные богатства из года в год. Каваллоне считались ведущими как среди гражданских, так и среди подпольных бизнесменов, даже если занимались безобидными по большей части делами. Их капиталы были даже больше, чем у королевской Вонголы. И тогда как Вонгола выезжала на почтении, пламени, а также полном комплекте Небес при руле, Каваллоне просто были богатыми дельцами, которым всё само плыло в руки. И при всех своих плюсах и богатствах Каваллоне были невыносимыми людьми в долгосрочной перспективе. Положа руку на сердце, Реборн был готов заявить, что ему захотелось утопить сопляка Дино ещё в первую неделю обучения. Если бы он не знал, каким был его дед, Полино, то грешным делом подумал, что легкомысленная Мишель гульнула налево. Но грешить на святую даму с явственным каваллоновским приветом без единой капли дурной крови Реборн не стал, а списал на фамильное наследство. Дино походил на деда больше, чем на отца, но Мишель Сольерре при всё своём инаковом мировоззрении была дамой удивительной стойкости. Другая бы при Каваллоне и не прижилась — либо удавилась бы, либо сбежала, бросив свою обожаемую кровиночку. Дино — мальчик своеобразный, как и каждый Каваллоне до него. За исключением Ренато. Девятый Каваллоне был человеком достаточно жёстким и малоуступчивым в отличие от своего невыносимого в покладистости отца. Реборн не понимал, как Венеция вообще уживалась со своим мужем. Полино, как и все Каваллоне испокон веков, был мягкотелым и сентиментальным тюфяком. Удачи, однако, имел столько, будто его сама Дева Мария из материнской утробы доставала. Так и водилось — удачливые сукины дети уводили прибыльные контракты и выплывали там, где даже бывалые акулы бизнеса шли на дно. Дошло до того, что ни одного Каваллоне не пускали в казино, даже в собственных игорных домах не позволяли сесть за стол просто посидеть понаблюдать. На Дино, к вящему удовлетворению всей Италии, фамильная удача отыгралась за все годы кропотливого труда. На самом деле, вероятно, Леди Удача начала уставать ещё на его отце, Ренато, но тот во всём семейном древе был белой вороной, начиная с нюансов появления на свет и заканчивая бульдожьей хваткой и довольно непримиримым характером, унаследованным по материнской линии. Что, впрочем, не помешало ему сложить полномочия и спихнуть всё на сына, а самому уйти на преждевременную пенсию со всеми прилагающимися. Возможно, свою роль сыграла Венеция, а может, Ренато «на старости лет» просто устал грести там, где можно было просто вытянуть ноги и от души расслабиться. Каваллоне, как правило, не заключали дальновидных союзов, не имели какой-то оформленной цели, кроме гедонизма (но это тема отдельная и всем понятная), и действовали, скорее, в угоду чутья и смутных ощущений, основанных на моральном компасе. В браке это их не обходило, и все жёны были, как водится, любимые и лелеемые, а также не имели за собой ни кланов, ни громких фамилий — уроженки гражданских или таких мелких семей, что вопрос был спорным, была ли это Фамилия или просто группа по интересам. Женились по любви и жили, как в сказке, ей-богу. Но дед нынешнего Босса Каваллоне, будучи неконфликтным рохлей, прогнулся и впервые со времён основателя заключил союз с Висконти, неплохими дельцами, у которых пальцы были во многих сомнительных, но важных пирогах. Их единственная дочь и наследница приличных по тем меркам капиталов Венеция была акулой по сравнению с рыбкой-клоуном Полино. Реборн знал не понаслышке, тогда у него был знатный марш-бросок по дамским сердцам и постелям. И Венеция, красавица и умница Венеция запомнилась ему на долгие годы. Настолько, что, не оглядываясь на прошлое, они потом спокойно распивали вино и рассуждали о том о сём. Много лет прошло, но созревшая Венеция обзавелась более покладистым нравом, наученная мягкосердечным Полино, скорее, игриво царапаться, чем раздирать мясо до кости. А так изменилась мало, если не считать морщины и горькую складку рта. Будучи Ураганом, горела Венеция ярко и, как ни прискорбно, пропорционально быстро сгорала. Удивительно, что мужа она пережила и не подавала признаков того, что его смерть её сильно затронула. Но их брак, на удивление, сложился ладным. Хотя союз с Висконти не продержался и десяти лет, с ними разругалась сама Венеция, вступившись за мужа и его идеалы. Идиотизмом, как думал раньше Реборн, Полино жену не заразил, но все Каваллоне, помимо удачи и слабохарактерности, славились умением внушать и располагать. И этот брак поставил подножку фамильной каваллоновской удаче — уже Ренато взял от хваткой маменьки больше, чем от мягкотелого отца, и Леди Удача махнула рукой, всё ещё придерживаясь рядом. А вот уже его сына обошла стороной, приглядывая издалека за блаженным отпрыском любимого семейства. Так думали многие, заранее готовясь раздирать остатки их бизнеса и земель, слетаясь на горячее. Реборн не умалял заслуг Венеции в воспитании и не винил её в порче семейных линий, но вероятно, когда-то Оливьеро Каваллоне (или его отец) заключил сделку с дьяволом (или с Джотто Вонгола, что было почти равносильно, даже если дьявольщину из всех Вонгол приписывали Риккардо). Потому как патологическая Удача с большой буквы преследовала отпрысков Каваллоне, будто это была её личная цель, но стоило разбавить ладно-складно расчётом, как тут же отвернула нос. Дело было не чисто, но вокруг и без того хватало мистификаций, и расцвет спиритизма делу не помогал. В общем, споткнулись века селекции об неправильный брак, и удачливые Каваллоне наверняка падут в лета вместе с Полино, последним отпрыском везучих ублюдков. Фамильная удача пусть при Ренато была, но он всего достигал упорством, трудом и шантажом, тогда как Дино приходилось выгребать и без этого. Лишённый семейного нюха и деловой отцовской хватки, пацан просто не знал, куда приткнуться, барахтаясь, как Тимотео в свои ранние годы (но Тим имел при себе материнских должников, ею же отобранных подчинённых и Реборна на привязке). Дино же под ласковой и твёрдой рукой отца, а также приглядом бабки и слабой до наказаний матери, вырос неприспособленным. Надежд Ренато он не оправдывал, но зато с лихвой купался в материнском внимании и многое делал с оглядкой на неё. Реборну пришлось постараться, чтобы оторвать его от мамкиной юбки и заставить смотреть больше на отца, который даже на собственную мать не оглядывался (а в Венеции было на что поглядеть), и вообще «стал самостоятельным, как только ходить научился, и тогда же стал строить подчинённых и два ткацких завода у Манчини отжал». Дино этим сказкам верил, проникался и пылал энтузиазмом, пока не запинался об ногу и не сносил чугунную вешалку, в три раза тяжелее него. Придавленному и раздавленному в во всех смыслах пацану было не до «сильного отца» и он голосил в три раза громче и жалостливее сирот на паперти. В такие моменты Реборн сомневался, что подобные байки были простыми байками, на фоне его никчёмного ученика даже кролик с каваллоновской же фермы казался отпетым шулером и славным наёмником. Наследуя игорные дома, фермы и ипподромы, Дино не знал, куда и как, и просто заводил знакомства и ходил под ручку со многими именитыми сейчас людьми, так что в отвернувшуюся Удачу Реборн не верил. Присказки одни. Ренато и тут ухватил не приложенное с рождения, выцепив жемчужину среди цветного стекла на выбор — Мишель Сольерре, которая, вероятно, и смогла вернуть расположение Госпожи солнечным во всех аспектах характером и природной неуклюжестью. Подпортила, правда, наследника и его пламя, а в остальном… Ну, с неуклюжестью ещё, положим — думал Реборн, глядя на Дино — в сыне своём она переборщила, а в остальном да, хороший ладный брак, даже если Ренато однажды поймали на горячем и едва не лишили головы в процессе. Только если раньше везло самим Каваллоне, и всё плыло к ним в руки, Дино счастливилось находить людей, которые за него и гребли, а он воодушевлял, светил улыбками и располагал к плодотворному сотрудничеству. Удачливый сукин сын (не в обиду Мишель). А вот у Вонголы с удачей были свои проблемы. Мистические способности Боссов знать, что и как произойдёт, а также что и где можно сказать так, чтобы этого не случилось, притчей воязыцех не были и тщательно охранялись. Гипер-интуиция с большой буквы, наследие Джотто Примо Вонгола, передающееся, вероятно, воздушно-капельным путём посредством обитания в том же кабинете, что и мёртвая уже Легенда. Реборн фыркнул. Проветривали б они, что ли, у себя почаще. Потому как все потомки Примо были из узкоглазых и наследие Гипер-интуиции могли нести только кровные потомки. Или родичи, если у Джотто они были. И если в причастность Тима к Легендарному Реборн ещё мог поверить (нюх у престарелого пса был всем на зависть), то в то, что каждый Босс приходился Примо родичем — нет. Сказки были хороши в меру, а верить каждому обрывку фразы, пойманной на ходу, у него привычки не было. Так что оставалось верить, что Джотто и правда осел в Японии и не шатался по миру, стругая детей при каждой остановке. Реборн был слишком стар для этого дерьма. На своём веку он повидал всех Вонгол, начиная с Седьмого. И уж Фабио при всех своих управленческих талантах и умении вертеться ужом, не обладал и толикой пресловутой интуиции. Потому как если бы обладал, то переворот своей ненаглядной дочери предугадал и не светил такой шокированной рожей. О мертвеце либо хорошо, либо ничего, кроме правды — а брехать Реборн зазря не станет. Фабио был жёстким и хитрым ублюдком, какими растил и своих отпрысков. Начиная Даниэлой и заканчивая самым младшим сыном (имя его Реборн просто не помнил, если вообще когда-либо знал), который детскую кроватку едва-едва перерос, прежде чем протянуть ноги. Но чуйка у них всех была на обычном уровне, не чета той, которая проявилась у Тимотео в будущем. С Понзио, возможно, промашка вышла, но на малого свалилось слишком много для неподготовленного и замкнутого ребёнка, который предпочёл поджать хвост и затеряться, пока самого не уложат в гроб. Каждый вертится, как может, и не Реборну проповедовать мораль. Не сторонним людям, по крайней мере. Поэтому он накрепко держал Саваду Шинджи при себе и собирался сыграть симфонию на его чувстве долга, ответственности и добропорядочности. Пусть пацан помучается. Если только Дино не накосячил. А он накосячил, как пить дать. Зря, ой, зря Реборн полагался на то, что малый должен был повзрослеть. Он бросил на Наследничка суровый взгляд, отрезая попытки трепыхаться и скулить. Шинджи послушно повис на воротнике ветровки и тихо и якобы незаметно попытался выскользнуть из рукавов. Манёвр был замечен и пресечён. Реборн показательно застегнул ему молнию — резко и шумно, очевидно прищемив подбородок. Потому как пацан завизжал, но тут же захлопнул рот, для надёжности зажав ещё обеими руками. Реборн хмыкнул, наблюдая, как дёрнувшиеся ребятки в одинаковых костюмах прячут стволы обратно и недовольно зыркают в сторону вонголёнка, поднявшего болезненный вой. Впечатлённый Шинджи едва держал слёзы внутри, отчаявшись сбежать, и вместо этого растирал подбородок и думал свою мстю, прости господи. Реборн закрепил результат неудачного побега суровым взглядом, но этим пацана можно было, максимум, немного устыдить. На Шинджи психологическое давление действовало только в том случае, когда опасность была более ощутимая и грозила не ему одному. В других случаях — как горох от стенки, непоколебимая скала из возмущённого недовольства. Видать, семейное. Ситуация пусть складывалась не так, как ожидалось, но Реборн не терял веры в то, что его экс-ученик Дино не напортачил. За Каваллоне водились грешки, и дурная башка была отнюдь не самым последним из списка. Причуды своих подопечных требовалось обозначить сразу и либо купировать, либо обернуть на свою пользу. У Шинджи их ещё можно было обыграть правильно, с Каваллоне, увы, ничего не поделать, только смириться и наблюдать издалека. Как мартышка с гранатой, ей-ей. Серьёзный на людях Дино превращался без их поддержки в идиота и размазню, не способную даже стоять прямо. Зависело от ситуации, но казалось, что Дино и впрямь без сторонней помощи ни черта из себя не представляет. Вот что делает вековая селекция. Пламя пламенем, а беды с башкой и «чистая кровь» от наличия и качества пламени совершенно не менялись. Реборн даже не знал, благодарить ли блудного папашу и глупую мать за то, что он родился вот так, без рода, без племени и вековых традиций «женить Солнце на Дожде, чтобы потомство поадекватней было», или продолжать проклинать. Поэтому относился ко всей этой теме с философским спокойствием. «Мы те кто мы есть, нас делают наши поступки» и прочая ересь, которой можно отбрехаться даже от собственной совести и оправдывать чужую дурость в своих глазах. Хотя примером каваллоновской селекции был один Ренато и, тем не менее, примером удачным. Однако более совестливый Наследничек продолжал слабо возиться, пока Реборну не надоело глядеть на его тихую панику. Он в очередной раз встряхнул пацана и поставил на ноги ровно, чтобы не штормило. Шинджи покачнулся, икнул от неожиданности и воззрился на него, будто Реборн его прилюдно унизил. Такой обиженный и возмущённый, но до брата в этом деле ему было далеко, и совесть Реборна, верещащая о развращении молодёжи, заткнулась, к его удовольствию. Пока Шинджи Савада не сможет одним взглядом передавать, насколько сильно хочет вцепиться кому-нибудь в горло, Реборн даже не почешется взять на себя ответственность. Но всё же строить обиженку у Наследничка получалось — факт. Реборн сдержал порыв помассировать переносицу. — Жив твой братец, — нехотя успокоил он подопечного, но закономерное «пока что» удержал при себе. Незачем пацану лишний раз напоминать о бренном прахе и прочем. В своё время озаботится — и ладно, грузить Наследничка ненужной циничной философией собственного разлива было делом вторичным, если не хуже. Хотя «наследника» собственных идеалов Реборн не искал и искать не собирался. Он хмыкнул, приглядываясь к скукожившему недоверчивую физиономию пацану. Глуповатый, простоватый, озабоченный тем, что вокруг происходит какая-то срань, но воспринимающий это, скорее, с растерянностью, чем со страхом. Как скоро ему потребуется откровенная подсказка? Когда на тебя движется волна, ты либо отступаешь туда, где она тебя не достанет, либо седлаешь её гребень. Или просто разеваешь рот и безучастно наблюдаешь за тем, как тебя уносит в открытое море. Шинджи казался Реборну достаточно разумным, чтобы сделать первое, но имел слишком мало мотивации, чтобы осуществить второе. О выборе третьего даже вопрос не стоял — Реборн бы ему не позволил, да и хватка у Савады всё-таки была. Так что… возглавлять вакханалию. Становилось интересным, как скоро до пацана эта мысль дойдёт, что не всегда рациональное зерно даёт плоды. Если он не начнёт драпать, сверкая пятками. В его характере — тоже факт.