Требуется Хранитель

— Я делаю что-то не так? Кёя остановился и поднял взгляд над таблицей с расписанием патрулей. Тсуна заламывал руки и жевал губы, выглядя более расстроенным, чем был до этого. Не бледнее прежнего, но определённо более измождённый. Кёя отложил бумаги, патрули могли подождать. Он неловко потоптался перед диваном, даже спустя столько лет всё ещё не зная, как правильно к Тсуне подступиться. С ним никогда нельзя было знать наверняка. В итоге он сел рядом и схватил его за руку, уверенно и мягко. Сесиль так делал, обычно помогало. Тсуна изумлённо хмыкнул и послал ему кривую игривую улыбку. — Я знаю, что ты делаешь, — насмешливо бросил он. Кёя нахмурился и сжал его руку сильнее, призывая к приличиям. Он его тут утешает, а не выслушивает ехидство. Тсуна просто перестроил их ладони так, чтобы переплести пальцы, и привалился к плечу. — Спасибо, — тихо шепнул он в рукав гакурана. Кёя кивнул, разглядывая ресницы на умиротворённо закрытых глазах. Тсуна казался спокойным, даже сонным. Дрожь чужой руки выдавала настоящее, не связанное с этим мирным образом волнение. — Ты делаешь всё возможное, — Кёя дал ему пару минут, прежде чем заговорить. Пару минут блаженной тишины, наполненной доверием и звуками тихого дыхания. Тсуна медлил с ответом, сжимая и разжимая хватку на его ладони. Он думал недолго, больше сосредоточенный на их переплетённых пальцах. В этом не было ничего романтического — ни в коем разе! — но заземляло, привязывало к времени и месту. — Не всё, — тихо возразил он. Почему-то Тсуна говорил тихо, словно боялся его спугнуть. Кёя мог бы понять его страх. Но он не был хрустальным, он бы не разбился от бестактности. От его, по крайней мере. Хотя Тсуну можно было понять только поверхностно. Он мыслил другими категориями, жил в нескольких мирах разом и никогда не мог определиться, что и кому показать. То, что лежало глубже, знал один Сесиль, Сесиль всегда знал больше. И сейчас Кёя сильно сожалел, что его нет рядом. Сесиль, знал, как его успокоить, как заставить улыбаться. Знал как заставить настоящую искреннюю радость вылезти наружу. Никто не мог этого сделать, включая Диего. После Николь, после Деймона — один лишь Сесиль. Со временем без поддержки Тсуна становился безразличным и грубым, но прежде — мягким и растерянным, вечно расстроенным, не знающим куда приткнуться. Потерянным. Кёя мог временно дать ему место и пространство, изолировать от тревог, но никогда — на постоянной основе. И такие моменты становились всё чаще, что не могло не тревожить уже его самого. Кёя потрепал Тсуну по волосам, вырывая из его груди слабый смешок. — Ты ел сегодня? — спросил он. Тсуна фыркнул и задумался, подбирая отговорки. Он был хорош в отговорках, но, видимо, не сегодня. В конце концов он обронил краткое: — Да. Кёя нахмурился. Он сжал худую, почти бессильную ладонь Тсунаёши и потянул его к себе ближе. Кёя мог дарить сокрушительные объятия. Юн любил их. Тсуна тоже. В этот раз Тсуна не стал шутливо уворачиваться и просто утонул в его объятиях. Вероятно, у него дома и правда происходит что-то из ряда вон. — Он меня боится, — прохрипел Тсуна внезапно и едва ли разборчиво, но эти слова заставили Кёю замереть. Он вдавил Тсуну в свою грудь и сжался вокруг него защитным коконом. Сесиль наверняка назвал бы это каким-то непотребством, но плевать на языкастого ублюдка. Тсуна нуждался в утешении и Кёя мог ему его дать. Сдавленный дрожащий вздох был ему ответом — он всё делает правильно. Кёя никогда бы не произнёс этих слов. Но Тсунаёши они и не были нужны. Он знал — Кёя загрызёт любого, кто его расстраивает, даже самого себя. Хуже него мог быть только один человек, и никто не знал, что с ним случилось.

***

Понедельник подступил неумолимо, но даже заведённый на полшестого будильник не поколебал настроения Шинджи. Он был обеспокоен и не знал, куда своё беспокойство направить так, чтобы Тсуна не взбесился, а Гокудера не последовал его примеру. Удивительно, что настороженно относящийся к его брату парень так тонко подстраивался под его настроение. — Ты какой-то странный, — подытожил он, искоса глядя на Тсуну. Тсунаёши невозмутимо пожал плечами. Ни следа после вчерашней вспышки, внезапной и необъяснимой, как и исчезновение репетитора. — Задумался, — спокойно бросил Тсуна, держа взгляд на чём-то впереди, меланхоличный и отрешённый. Шинджи, напротив, потряхивало. С появлением Реборна не только он сам начал крышей ехать, но и окружающие. Вот и брат всё больше впадал в меланхолию и созерцание чего-то невидимого. Шинджи оглянулся на калитку, которую закрывал нарисовавшийся под дверью спозаранку Гокудера. Гокудера вдруг изъявил желание провожать его до школы и с самоотверженностью и зверской рожей распугивал всех и каждого, кто смел приближаться. У Шинджи дёргался глаз, а Тсуна выглядел не более чем слегка умилённым. По крайней мере, думал Шинджи, Гокудера Тсуне нравился. В отличие от придурка Каваллоне. Смазливый, высокий, с отпущенными светлыми волосами и дебильной улыбкой, Дино Каваллоне вызывал у самого Шинджи бурю эмоций. И буря эта даже отдалённо приятным не фонила, напротив, сплошь отрицание и злость. Правильно его Реборн идиотом звал, Дино Каваллоне явно часто роняли головой вниз. Придурок. Шинджи насилу разжал кулаки и схватил брата за руку, только на краю зрения появился красный металл. Тсуна смущённо моргнул, вынимая голову из облаков, но послушно трусил рядом, тогда как Гокудера разразился полувозмущённым воплем и кинулся следом за ними, срезав угол через кусты на повороте. Ожидаемого Бентли с большой буквы не обнаружилось, просто мотоцикл. И восседающий на нём сам ГДК во всём своём сиятельном великолепии. — Савада, — отрывисто скомандовал он, нахмурившись, и Тсуна тотчас оказался позади него, примостившись к широкой спине. Ни вопросов, ни лишних звуков — гладко, будто этого и ждал. Шинджи осоловело моргнул и потёр плечо, по которому на прощание хлопнул брат. Только он и видел, как Тсуна уезжает на красной комететской Колеснице Смерти. Без шлема и ремней безопасности на сумасшедшей скорости. Ками-сама, храни сраный ГДК и их неубиваемость. Шинджи невольно покосился на Гокудеру, с сомнением закрывающего и открывающего рот. Выглядел он, сказать по чести, шокированным и впечатлённым. Видать, славу их местного ГДК узрел, так сказать, воочию, но знакомиться близко не желал. А вот сейчас познакомился. И благоговел. — Рот закрой, — проворчал Шинджи, поправляя сумку на плече. — Мух наловишь. Гокудере оставалось только послушаться и кивнуть. Вернулся Тсуна только к вечеру, ближе к ночи, но вопреки обыкновению, был далёк от привычного спокойствия после вылазок с Хибари-саном. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, притопывал ногой и часто дёргал уголком губ, корча одному ему ведомые гримасы. Шинджи загодя проглотил панику и с комом в горле подступил к брату. Тсуна ему нервно улыбнулся и, сославшись на усталость, закрылся у себя. Прямо перед носом дверь закрыл, разве что не хлопнул. Щелчок замка заставил Шинджи всего сжаться от внезапности. Никогда- никогда Тсуна не запирал эту дверь. Шинджи сморгнул пелену с глаз, растерянно утирая щёки от слёз. Он взаправду плакал из-за такой мелочи, что становилось себя жалко. Шинджи угрюмо шмыгнул носом и мрачно зыркнул на закрытую дверь. — Ладно, — сказал он бездушной деревяшке, — завтра расскажешь. Завтра брата дома не оказалось. Этот день официально был выходным и отводился на заботу о предках. Но Тсуну явно заботило что-то ещё. Сюбун-но хи он явно решил прогулять и оставить все приготовления на него и маму, поддавшись, на памяти Шинджи, четвёртому приступу необъяснимой пассивной агрессии, направленной внутрь. В прошлый раз по собственной инициативе Тсуна пропал дня на три (этой весной в начале марта), и сейчас запертая дверь его комнаты не внушала ни оптимизма, ни надежды отыскать его раньше пятницы. Шинджи со злости сжал кулаки и потопал на первый этаж. Он хотел потолковать с Тсуной и объяснить всё что мог в рамках Омерты, про которую Реборн вещал ему едва ли не в первую очередь. Но не мог поймать ни самого Тсуну, ни подходящий момент. Как потомки влиятельной деятельной фигуры прошлого они с братом имели некие послабления вроде первородного права знать то, что не положено. Но эти послабления не делали защиты, потому как любой дурак, кому Вонгола по какой-то нелепой причине была поперёк горла, мог завалиться в Намимори и устроить беспредел. «Кровь не вода», — говорила им в детстве мама. Отчего и почему, Шинджи не понимал. Да и сейчас понимал не то чтобы очень. Но одно знал наверняка — из-за наблудившего предка не видать им с Тсуной спокойной жизни. Кровь не вода, и за эту кровь им придётся расплачиваться. И им, и их детям, если на то будет воля Ками. Воля или нет, Шинджи об этом думать не хотел. Перво-наперво, его интересовало, кто такой Занзас, на кой хрен ему место Десятого и отчего он его не взял до этого, раз так прижало. Ответы были у Реборна, а в последнее время репетитор безбожно пренебрегал своими обязанностями, выдавая список упражнений и исчезая не пойми куда, объявляясь только под вечер или заполночь, когда Шинджи уже давно спал. И если отлучки брата были хоть сколько-нибудь объяснимы делами комитета, личной депрессией и обязательным возвращением к тому, что было раньше (и вызывали одну тоску), то вот гулящий репетитор просто злил. Он перевернул его жизнь вверх дном и просто умыл руки! По крайней мере, он мог бы взять на себя ответственность. Или вину. На кухне обнаружился улыбающийся во всё лицо Каваллоне, воркующая над ним мама, вымещающая на нём свою неуёмную любовь, и отсутствующий вместе со своим мрачным очарованием репетитор. Как говорит мама, briller par son absence. Шинджи, не скрывая своего дурного настроения, протопал до стула и со злостью уселся напротив Каваллоне. Тот, дурак дураком, ему послал в приветствие кривую лыбу, которую Шинджи захотелось тут же подправить кулаком. Или стулом. — Где Реборн? — без предисловий спросил Шинджи, сжимая в руках вилку. Конечно в праздник репетитора видеть хотелось меньше всего, но из двух зол Шинджи выбрал бы меньшее. Раздражение от лицезрения дьявольской рожи Реборна он как-нибудь пережил бы. Дино уставился на него с глупым выражением лица. Шинджи остервенело впился в омурис, глядя на Каваллоне так, будто на месте омуриса должен был быть он. Тот похлопал своими глазками и выдал фееричное: — Я думал, в Японии едят палочками. И в доказательство пощёлкал палочками, которые в руке лежали сикось-накось и смотрели в разные стороны. Шинджи вздохнул, моля богов о спокойствии. Но их либо не было на месте, либо они не желали ему внимать. — Я японец только на половину, — ответил Шинджи, опуская глаза в тарелку, отделённый вниманием божественного пантеона и Леди Удачи. — Как выяснилось, и того меньше, — мрачно подытожил он, напихав полный рот риса и грибов под шапкой из омлета. Каваллоне неловко рассмеялся, но атмосферу враждебности развеять не смог. А потому заткнулся и уткнулся в свою порцию омуриса, променяв палочки на вилку только после того, как разворотил омурис до состояния невразумительной рисовой каши. Придурок. Шинджи это повторять не устанет. Он предпочёл не заметить, как мать на секунду замерла при упоминании его кровного статуса. Ради собственного спокойствия. Как хорошо, что и Реборн, и Тсуна briller par son absence.