Карта памяти

«Дрьнь-дрынь-дрынь»-, говорит двигатель машины. «В жопу засунь себе этот дрынь-дрынь» – думают Куроо и Кенма, вслушиваясь в тишину. Красные округлённые палочки и на дисплее машины показывают только пол седьмого, а небо темнее, чем в полярную ночь. Даже ни единой звезды нет, тучи всё ещё наступали с западного фронта. А знайте, что говорит Ремарк по этому поводу? На западном фронте без перемен. Собственно, Портленд обрабатывал свои пейзажи одним фильтром уже много столетий, не внося лепту разнообразия в ленту. А в мегаполисе звёзд не увидишь из-за яркого света, иногда конечно можно различить какие-то очертания Венеры на востоке, но всё равно яркие рекламные вывески затмевают собой всё. Грёбанные капиталисты. Они до последнего рылись в архивах, подняли все статьи и файлы начиная с тридцатых и заканчивая две тысячи десятым годами. И пусто, ничего кроме того Тони Милбора и вырезки, что ранее нашёл Кенма. Куроо это особенно не понравилось. Разве не должна быть хоть пара статей о городе, может какие-то этнографические или геологические сводки, но не пустая же блять страница, когда вбиваешь в поисковике Инненштад? Нет, Тецуро конечно придурок, но его мозгов хватает, чтобы понять, что-то здесь не чисто. Что-то ведёт их в ловушку. И это что-то точно Дайшо Сугуру! Кенме тоже это не нравилось. Слишком мало информации, а новую порцию всё сложнее достать как в годы войны. Что-то или кто-то определённо хочет, чтобы они порыскали в почве загадки про Инненштад, не просто так про этот городишко совсем ничего не было. Как будто пятно на рубашке, которое вместо того, чтобы постепенно вывести просто вырвали с мясом. Им определённо нужно найти задание для нового квеста, вот только что искать? Слишком тяжёлый уровень, дайте подсказку. Пока Кенма думает, то желудок Куроо поёт серенады о еде. В полной тишине. Вот так вот: «Б-р-р-р-у-у-у». Лицо Тецуро секундно окрашивается белым светом фар от мимо проезжающей машины, и Кенма успевает увидеть неловкую улыбку. Козуме жесток конечно и спать очень хочет, но он не впрямь конченный садист, чтобы проигнорировать это. –Может перекусим? – предлагает Кенма, переводя взгляд от почти разряженного ноутбука на Куроо. −Хочешь есть? −Не особо. −Тогда к чёрту. – Куроо фыркает, поглядывая на дорогу. Кенма пожимает плечами. Кто он такой, чтобы перчить? У него свои тараканы в голове, например, он не любил есть с наступлением темноты. Возможно Куроо тоже, кто его знает. За окнами ничего не видно, ближайшая гостиница оказалась в пятнадцати минутах езды от библиотеки. Нет ни детей на скейтах, как в Нью-Йорке, ни стрёмных мужиком в костюмах, как в Далласе. Только чёрные толстые стволы деревьев и как будто картонные домики из рекламы про идеальный диван: коричневая черепица, бежевые стены, высокий заборчик с калиткой и зелёный выкошенный под линейку газон, на котором обычно резвились детишки с какими-то золотистыми ретриверами. Абсолютно пусто и театрально. Женщина за стойкой регистрации тоже как будто из воска, глазища такие пустые и кукольные, что тошно становится. Розовые ногти, торчащие во все стороны белые волосы, губы в помаде, цвета детской жвачки. Всё это так наигранно и не по-настоящему, как будто кто-то с нуля создал декорации для этого Орегона, которого никогда не существовало. На сцене заблудились люди, пожалуйста проведите их к выходу из жизни. Кенму передёргивает от липкого страха. Куроо передёргивает от его паранойи. На каждом шагу казалось, что за ними идут, вон та жёлтая машина едет за ними, а девушка за стойкой регистрации розовыми ногтями набирала номер Дайшо Сугуру. «Алло, мистер Дайшо, тут этот кошак. Пристрелить его? Конечно, с радостью». Куроо тяжел топает ногами по ступеням к их номерам. Из-за своей паранойи он никогда не брал комнаты выше второго этажа (его квартира не в счёт, там его точно никто не достанет, кроме Бокуто), чтобы в случае чего сбежать, а Кенме всё равно вообще где жить. Горячая вода и кровать есть – остальное не важно. Можно даже без кровати, главное, чтобы розетки были. Козуме с его весом вообще бы мог летать по лестницам, но болезнь лень прогрессировала в его организме стремительно, не давая делать что-то, что является лишней затратой драгоценной энергии. Поэтому Кенма еле поднимает ноги, шаркая подошвами кроссовок по красному затоптанному ковру. Лестница скрипит под ногами, а по этажу разносится запах какого-то порошка и пыли. Из номеров не слышаться звуки, нет ни голосов, ни стонов, ни шума от телевизора. Казалось, что все комнаты пустовали, но Кенма видел, что половины ключей на стойке не было. Может у него действительно развивается какая-то болезнь? Может Куроо распускает флюиды своей паранойи? Ладно, ты просто устал, утром всё будет нормально. А у Куроо чувство, что в номерах кто-то затаился и выжидает. Кто-то с здоровыми глоками, армейскими ножами, а может и гранатами. Кто-то настолько огромный и тёмный, что враз поглотит как чёрная дыра и расщепит на кварки. Ты больше никто, ты больше нигде. Один, два, три, Куроо Тецуро догони. От тишины ужасно неуютно и жутко, ещё и Кенма своим блеклым и настороженным видом не внушал какой-то уверенности, спасибо что хоть в телефон не смотрит. Ладошки начинают потеть, дыхание не хватать, все плывёт как корабль Ноя, а тот самый дождь наполняет голову свинцом. Господи, у Куроо снова паника. −Тебе тоже стрёмно от этого всего? – неуверенно спрашивает Куроо, заворачивая за Кенмой на этаж. Красные стены с картины авангардистов смотрят на них. Чёрные двери с золотыми номерками (Звякни, сладкий, в мою цыганскую обитель разврата и кутежа), чёрно-белая плитка в зигзаг и тёмно-зелёные продолговатые листья со светло-жёлтой окантовкой, которые стоят похлеще, чем члены в порнухе*. Ещё и горшки чёрные, ну точно сцена из порно. Ну или из какого-то триллера или ужаса по типу «Сияния», где прям из-за угла вот-вот польются реки крови. Ну или в ванную комнату к тебе будет ломится Джек Николсон с топором и кричать: «Джонни здесь!». −Ты про что? – флегматично отзывается Кенма, перекладывая пачку с зажигалкой в другой карман. Брови хмурятся, и, кажется. он к чему-то прислушивается. Кенма тоже оглядывает помещение. Между прочим, классная отсылка на «Твин Пикс», он оценил. Вот только это ещё больше добавляет ощущение нереальности происходящего. Театральная постановка всё туже затягивала узды, скоро им не выбраться. −Про то, что это всё какое-то постановочное. – Кенма легко ухмыляется, значит Куроо тоже заметил. – У тебя есть такое ощущение? −Не думаю, – врёт Кенма и совершенно не краснеет. Всё-таки он почти (не)профессиональный врун. Или у него просто мышцы лица атрофировались, что даже не понятно какую эмоцию он испытывает в данный момент. Но Куроо сейчас лучше не давать повода паниковать ещё больше, чем он это делать в этот момент. Да, Кенма заметил, что самоуверенный в себе Тецуро улыбается и превращается в живую язву, но никак не взволнованно бегает глазами по дверям. – Пить меньше надо, может белка перестанет беспокоить. Куроо возмущённо открывает рот, норовя сказать, что Кенма ублюдок малолетний, но Козуме скрывается за чёрной дверью своего номера. Какого хуя? Когда он дверь успел открыть? Ноздри Куроо возмущённо двигаются, мелкий засранец, действительно копия его кошака. Кстати о Кенме-чертяке, Ойкава ещё не пожаловался на расцарапанное лицо. Куроо глубоко и со свистом дышит и слишком тяжело идёт к двери, специально звенит ключами, а потом нарочно хлопает дверью, чтобы этот говнюк услышал. Тецуро достаёт с рюкзака флягу и пьёт прямо на пороге. Набухается, и пусть Кенма сам выкручивается (на самом деле не хочется чувствовать гнетущее чувство тревоги, которое совершенно не переносило алкоголь, поэтому уходило, когда к Тецуро заглядывал этот старый друг). Кенма на пороге сразу же достаёт сигарету и закуривает. Срать он хотел на пожарную сигнализацию. А ещё липкий страх обнимал всё сильнее, заставляя уткнуться в свою шею. Кенма достаёт из рюкзака вальтер и направляет руки вперёд. Он не скажет Куроо, что дверь в его номер была открыта. Медленными шагами Кенма проходит вперёд. Дрожащей рукой он тянется к ручке двери. Давай, ты сможешь, парень. Холодный металл обжигает кожу, Козуме чувствует, как страх держит его за живот. Была не была. Первой распахивается дверь ванной, в ней никого. Следующим на очереди оказывается шкаф – пусто. Потом гардины – за ними только свет от фонаря напротив окна. Под кроватью гуляет только пыль. Ухом Козуме прижимается к стене справа, через неё слышится приглушённый смех. Женский смех. Это... Боже, это не то. Кенма облегчённо выдыхает, сползая вниз по белой стене. Ствол падает где-то рядом с характерным звоном. Нервный смешок вырывается у него из груди, он прикрывает левым предплечьем глаза, уже переходя на что-то истерическое. Сигарета подносится к губам, Кенма глубоко затягивается, чувствуя себя самым счастливым. Страх обиделся на такое поведение, сегодня они расстались на неопределённый срок. Никаких поцелуев по утрам, никаких звонков днём, никаких объятий вечером, никакого секса ночью. Дверь в номер забыла закрыть горничная.

***

В Портленде есть живые люди – открытие, которое сделал Куроо, заходя в магазин за обещанным яблочным пирогом. По крайней мере к девяти часам утра очередь в кассу достаточно длинная, и взгляды у людей горящие, улыбались они тоже по-настоящему, а голоса не монотонные, переливаются множеством оттенков. Вот только Куроо с корзиной еды и сигарет в руке, с лицом рыбы капли совершенно не вписывается в этот праздник счастья и жизни. Кенма уже успел отпустить пару колких замечаний по поводу опухшей рожи Тецуро, на что в ответ получил дозу кислоты по поводу своих синяков. Поэтому было принято единогласное, как думал Куроо, решение купить очки. Ёбанные очки, когда на улице видимость не дальше кончика твоего носа. Продавец косо глядит на опухшее лицо Куроо с синяком, потом на два блока сигарет, дальше на две пары очков и огромный яблочный пирог. На его месте Тецуро бы заржал, особенно с его свитера с котами, которых он одевает после ужасных пьянок и в дорогу. Поплывшие рыжие морды усатых кричат в предсмертной агонии: «О боже, спасите нас, от Куроо Тецуро невероятно воняет одеколоном». Коты, два блока сигарет, чёрные очки, яблочный пирог и маленький мальчишка, курящий как паровоз: прекрасный набор для нового фильма Тарантино. −С вас сто пятьдесят три доллара, двадцать центов. – Куроо достаёт кожаный бумажник из заднего кармана, вальяжно открывает его, капается в куче отделов, среди которых завалялись старые фотографии времён детдома и пара скрепок, и чёрт… Кредитки нет. Хорошо, он расплатится налом, но где грёбанная кредитка? −Хорошего дня. – дежурно кидает продавец, перед тем как входная дверь магазина хлопает. Хорошего дня не будет, пока он не найдёт свою кредитку. На улице стоит Кенма, облокотившись на капот машины, докуривая свою сигарету. Глаза скачут по телефону, а пальцы что-то бьют по экрану. Он был одет точно в такую же одежду, как и вчера, словно киноплёнка застряла на определённом моменте. Вот эти волосы снова развиваются на ветру, вот маленькие руки держат сигарету, вот золотые глаза потемнели под воздействием химической реакции с непогодой и сейчас нуждаются в чистке. Туман рассеялся где-то к восьми, погоде надоело использовать этот эффект, но Тецуро всё равно еле может что-то различить. Поэтому всю дорогу Кенма кричал (на него учителя так не кричали, когда он заваливал экзамены) про фары и про то, что Куроо конченный алкоголик (Заворачивай! Куда ты едешь!? Кто тебе вообще права выдавал!?). Тецуро забирает из пакета очки и кидает всё остальное в ничего не подозревающего Кенму. Но Козуме на удивление хватает пакет двумя руками, сразу же доставая из блока пачку, а потом и чёрные очки, смотря на них с «фу» лицом. −Ты зачем мне их взял? – Кенма поднимает глаза на Куроо, который уже надел эти несчастные очки и выглядел до такой степени нелепо в этом мрачном антураже, что бери и вставляй в какую-то дешманскую комедию про неловкого парня с месивом вместо мозга. Ну или чучелом в поле, это как повезёт. −Нет сил смотреть на твою уставшую рожу. – бросает Куроо и тянет свою привычную ухмылку. Проходит мимо мальчишки, бросает взгляд-приглашение на словесную дуэль, и уходит, щуря свои глаза. Козуме косится на него и тушит сигарету об асфальт. Так вот как пробудить Куроо Тецуро, которого знает Кенма: дайте ему напиться до мешков под глазами и поязвить. Хорошая схема, возможно даже рабочая. Серебристая дверь к водительскому сидению открывается, и чёрное гнездо в чёрных очках исчезает за ним. Хлоп! Для пущего эффекта только взрывов и огненного гриба не хватало. Этап с перестрелкой с бравыми ребятами они уже прошли. «Вау, как же ты всё-таки крут, Тецу» − безразлично изрекает мудрец в голове, медленно хлопая в ладоши. −Я хотя бы делом занимался, а не беспросветно пил всю ночь в отличии от некоторых. – бубнит Кенма себе под нос, бросая бычок в карман. Он залезает за Куроо на пассажирское спереди, сразу же скидывая с ног кроссовки. Тецуро крутит кольцо на большом пальце, заводя ключ зажигания. −Кстати об этом. – Тецуро закидывает руку на сидение, смотря в заднее стекло. Кенма раскладывает на коленях свою маленькую технологическую цивилизацию: шнуры от повербанка – население и налоги, путаются в голенях, главный правительственный орган – ноутбук стоит на бедре, а президент этого развитого общества – Кенма Козуме жуёт яблочный пирог, рассыпая крошки на клавиатуру. − Ты не помнишь куда я дел свою карту после того как мы оплатили номера? −Я похож на бюро ведомства о твоих вещах? −Не язви, Кенма, я вполне серьёзен. −Да откуда мне помнить. – равнодушно отвечает Кенма, смотря на чёрные пляшущие буковки. Врун, конечно же он всё помнил, причём до мельчайших деталей. Например, как девушка на стойке регистрации невесомым движением расстегнула рубашку на одну пуговицу, когда Тецуро вошёл. А ещё какой вихрь ревности сдул его здравый смысл при одном виде этой тряпичной куклы. (Ревности? Кенма, мальчик мой, это не Шоё чтобы ты ревновал. Да, не рыжая бестия, но всё равно бесило до желания скинуть эту шваль с обрыва.) Хорошая зрительная память и наблюдательность – залог успешной карьеры журналиста. И конечно же с такими способностями Кенма отчётливо помнил куда Куроо положил кредитку. Ему почему-то тогда почудилось, что этот кошак пьяный. Но Куроо ведь не такой безответственный придурок, чтобы пить за рулём. Ведь так? − Вроде положил в задний карман. Куроо задумывается и переводит взгляд на дорогу. Перед ними только пустая парковку с остатками туманного месива, которое как сигаретный дым перед глазами. Значит в задний карман? Выкрасть не могли, в коридоре они были одни. В номере забыть не мог, пересмотрел перед уходом. Что же он ещё делал с этими несчастными штанами? Так, Тецуро, думай, что ты делала, когда зашёл в номер. Выпил, прошарил весь номер в поиске жучков и слежки, потом снова выпил, вспомнил за таблетки и принял их, а дальше приспичило и… Нет. Нет, подождите... Господи, он же не такой придурок, чтобы сделать это. Куроо переводит взгляд затравленного недоумка (если его догадка подтвердится, то он им и окажется) на Кенму. Стыд наступал на городские стены адекватной оценки ситуации и его репутации, нужно защищаться. А так как лучшая защита – это нападение, то Тецуро сглатывает свой комок в горле. − Слушай, Кенма… − мнётся Куроо, глядя на пропускающую их машину. Кенма тихо мычит, до сих пор всматриваясь в свои чёрные буковки. До чего же ленивый, как корова на поле. Даже сейчас медленно пережёвывает свой пирог так же, как и челюсти бурёнки кромсают траву. – С какой вероятность кредитку можно смыть в унитаз? Неожиданно громкий кашель содрогает машину как землетрясение. Оно кстати в баллов десять. Кенма давится куском пирога, раздирая к чёрту стенки своей глотки. Куроо растерянно смотрит на него, а потом огромная ладонь хлопает по спине так, что позвоночник выворачивается в другую сторону и, о боже, Козуме научится делать мостик. Кенма поднимает руки, говоря остановится, а после того, как руки Тецуро уходят с его спины, оставляя раскалённый участок кожи, потому что ладони его настоящий пожар, и поднимает настолько презрительный взгляд, что в нём читается не насмешливое: «Ты придурок»-, а что-то такое, что возникает у людей, когда огромную сумму им не возвращают уже два месяца. −Вот только попробуй блять сказать, что ты смыл кредитку. – злобно цедит сквозь зубы Кенма. А вот и тот обещанный пистолет, на который так надеялся Куроо при первой встречи, но который достали только сейчас. Целится в голову не советуем, кроме ветра там ничего нет. Куроо улыбается своей самой глупой улыбкой. По виску течёт пот, а кадык устраивает на подработку попрыгунчиком. Вверх, вниз, вверх, вниз, вверх. Он как нашкодивший кот, которому вроде всё равно на наказание, но получить облепухи не особо хотелось. Глаза стекленеют и беспощадно цепляются за клён вдали, как преступник за решётку в зале суда. Встаньте, Куроо Тецуро, вы приговариваетесь к пожизненным лекциям за кражу нервных клеток Кенмы Козуме. Но рассеянность – побочка от употребления кокаина, ваша честь. Ебал я в рот вашу рассеянность, подсудимый, приговор обжалованию не подлежит! Но вместо лекций, Кенма закидывает голову и закрывает глаза. Тяжёлый вздох вырывается из его груди, а губы еле слышно издают: «Господи, за что мне это». Руки, которые давно живут своей жизнью, сами тянутся к пачке сигарет, и вот уже готовы достать одну, но не получается. Ключи ловким движением прилетают ему по пальцам. −Я же просил тебя не курить в машине! Одно дело, когда ты просто куришь, а другое дело, когда ты ещё и этим дышишь. – читает нотации Куроо с интонацией матери, отчитывающею подростка в пубертат, при этом глядя на дорогу и сигналя жёлтой машине, которая застряла перед ними. Кенма никогда не перестанет удивляться этой способности сменять настройки характера со скорость расширения галактики (до света она пока что не дотягивает). – Сколько ты уже выкурил за сегодняшнее утро? Штук пять? −Я сегодня не ложился спать. −Хорошо, тогда сколько ты выкурил с момента как мы встретились? −Больше, чем пол пачки? −Вот, не спишь, куришь похлеще, чем мои ребята, да ты к тридцати годам сдохнешь. – раздражённо говорит Тецуро, выворачивая руль влево, чтобы обогнать ту самую жёлтую машину. Жёлтая ёлочка на зеркале заднего вида качается из стороны в сторону, норовя явно загипнотизировать. Расскажи ему, Кенма, я приказываю. Стройный ряд машин виднеется за окном. Чёрная, чёрная, чёрная, белая, чёрная. Какое-то шахматное поле. Убейте вы наконец-таки короля и закончите партию, она слишком затянулась. Им как бы до наступления темноты нужно в другой округ доехать. Если конечно мрачное небо выпустит их без залогов. И стая ворон, пролетающих над чёрными ветвями не нападёт на них посреди пути. Разбойники, стервятники, мародёры! О, Куроо, ты просто не знаешь, как сильно бы Кенма был бы рад этом. Жизнь перестала зажигать фонарики и светится, как новогодняя ёлка где-то годам к тринадцати, когда об маленького мальчика потушили окурок и сказали: «слабая сопля». Маленький больной, мальчишка, никто тебя не защитит, а мамочки тут нет, чтобы жаловаться. Поэтому кричи, японская шлюха, кричи. Он бы с радостью и покончил с жизнь, но Кенма действительно слабак, чтобы пустить красную реку из её русла, вспоров лезвием синие вены, которые так и манили через толщи его бледной кожи. Или он бы вынес мозги серебристым вальтером, что лежал у него в рюкзаке, но Кенма боится спустить курок. Способов самоубийства была так много, что было бы это легально, то можно было бы построить настоящую бизнес империю, продавая людям волшебные пилюли облегчениия. Корпорация «Суицидник» найдёт вам способ покончить с собой на любой цвет и вкус, для любой религии и мировоззрения, вероятность успеха почти что стопроцентная. Вот только у Кенмы была последняя нить, что которую он отчаянно держался: узнать кем он был. Что хранилось в этом сундуке на чердаке в старом доме, куда бабушка-жизнь никогда не пускала? Пока Кенма не узнает – он будет травить свои лёгкие табаком, превращая их в две чёрные бочки с порохом. Пока Кенма не узнает – он будет жить. (Но от случайной смерти он явно бы не отказался) −Чем раньше – тем лучше. – безразлично изрекает Кенма, опуская взгляд в ноутбук. Руки трясутся, и не попадают по клавишам. Не показывай волнение, это недопустимо, молодой человек. Куроо улавливает трясучку вокруг блестящими золотыми камнями, становясь серьёзнее, чем обычно. Казалось, что в гробу было громче, чем в их машине, если бы не пробка за окном и шмыганье носом. Даже яблочный пирог покоился между сидений в белом пакете. Почему так неожиданно появилось много людей? −Не хочешь поговорить об этом? – голос Куроо звучит как-то серьёзно, что совсем не вписывается в амплуа этого придурка, которым он был всего сутки назад, и который смывает кредитки в унитаз. Кенма лениво поворачивает голову в его сторону. А нет, показалось, чёрные идиотские очки на месте. −О чём именно, Куро? −О твоём нежелании жить. – пальцы резко замирают над клавиатурой. Взгляд Кенмы как-то холодеет и появляются острые прожилки чего-то нехорошего в них. Больная тема или что? Куроо конечно тоже мало с кем делился подробностями тусовки его тараканов в голове, но Кенма ему нравился, чтобы угостить его коктейлем (водкой с колой) на квартире у одноклассника, где играет дорожная попса и дети пьют дешёвое пойло. Поэтому Куроо расскажет. – Хорошо, давай я расскажу. Кенма не поворачивается, он только мило чихает в ответ, как маленький котёнок. У Куроо от этого улыбка невольно расплывается от уха до уха, как в те дни, когда они с Бокуто наедались ворованными из магазина по соседству с детдомом конфетами. −Знаешь, я вроде как был всегда жизнерадостным ребёнком. Жуков там в банки ловил, а потом продавал за три доллара другим оболтусам. – со стороны Кенмы Куроо слышит протяжное «пффф» и кусочки яблочного пирога, которые вылетают через ноздри. Тецуро сдерживает последние силы, чтобы не заржать. – Ты вообще какого хуя смеёшься? Я тут как бы серьёзные вещи говорю. Так в общем, я был ещё той зайкой. А потом в моей жизни начался период, когда я не хотел жить… Тецуро резко замолкает и мрачнеет с каждой проезжающей мимо машиной. Не должен был он это начинать, не нужно было ворошить старые пыльные альбомы памяти и тыкать грязными пальцами в болезненные шрамы на сердце. Обещал же Бокуто не вспоминать и не жить прошлым. Но ведь Бокуто сам говорил, что когда-нибудь кому-то придётся рассказать. −Если не хочешь – не говори. – внезапно тихо выдаёт Кенма из угла, что Куроо резко переводит взгляд с жёлтых верхушек клёнов на него. Козуме всё ещё наблюдал за жителями своей технологической цивилизации. И Куроо молчит. Молчат и мимо проезжающие машины, молчит и двигатель, в тишине и деревья за окном, и даже Кенма больше не шмыгает носом. Старая водонапорная башня и табличка «Portland. Oregon» с оленем на верхушке остаются позади. Сцена в мрачном театральном Портленде закончилась. Занавес, антракт, готовьте декорации к Сэнди.

***

По обе стороны от дороги раскинулись многокилометровые мрачные лесные массивы. Огромные чёрные сосны задевали своими верхушками низкие баррикады свинцового неба. Они – единственные, у кого ещё есть силы бороться с королевой Пасмурностью. Орегонские леса – опоры армии Солнца, лёгкие всего королевства. Здесь даже дышится слишком просто, что после грязного Нью-Йорка благодать. Кенма чувствует, как хвойные ветви прорастали внутри лёгких, альвеол, трахей, как через кожу лезет изумрудный мох, а он обрастает корой. Он бы с радостью стал самым старым деревом в этом мире, ну или хотя бы зажил в этих лесах в одиночестве, каждый день вдыхая холодный воздух и созерцая непроглядный туман. Идеальная атмосфера для преступления какого-то маньяка, о которых Кенма так любит писать, но коих в последнее время так мало. Что ж, может и он сам станет жертвой идеального убийства. Но сейчас он едет в относительно тёплой машине, где на контрастные тени очерчивают все предметы, упрощая их и делая как в какой-то картине примитивистов: мрачно, контрастно, плоско. И вроде бы и ничего: атмосфера расслабляет и вдохновляет, хочется в красках придумывать сюжеты для никогда не существующих журналистских расследований, если бы не Куро, который уже битый час орёт своим пропитым хриплым баритоном (как мартовские кошки) час Рианны по радио: −You-u-u-u-u needed me. – Тецуро срывается ещё на «ю», и фальшивил хуже, чем пьяный Шоё в караоке. У Кенмы уже глаз дёргался при этом завывании, а концентрация вообще спала ниже уровня моря (к Марианской впадине), поэтому он дожёвывает яблочный пирог, половину которого Куроо по-тихому спиздил. Ну не наглость ли? К концу куплета струны нервов Кенмы не выдерживают и лопаются. Бесплатный благотворительный концерт для помощи тем, кто на нём побывал, слушать не было сил. Поэтому он, глядя в окно, раздражённо спрашивает: −Ты серьёзно слушаешь это говно? – Куроо резко выпучивает глаза от такой неожиданности и чуть ли не даёт по тормозам, чтобы говнюк Кенма ударился головой об бардачок, но еле сдерживается. −Во-первых, – начинает Куроо поднимая указательный палец правой руки вверх. На нём аккуратное ажурное кольцо на всю фалангу. – Ри-ри – богиня. Во-вторых, ты сам такое слушаешь. Кенма давится пирогом от такой наглости, поднимая руки вверх, чтобы ком прошёл, но как оказалось здоровая ладонь Тецуро всегда всё решает простым и волшебным движение, название которому «хлоп-хлоп». Кенма прокашливается и поднимает полный недовольства взгляд на Куроо. И, скорее всего, он выглядит сейчас донельзя нелепо, потому что Тецуро пытался откровенно не заржать ему в лицо. Да как его – Кенму Козуме – великого любителя русского авангарда и делавшего «фу» лицо при упоминании мейнстрима, могли прировнять к любителям попсы? Неприемлемо. Уму непостижимо. Ахуеть ни встать. −Не слушаю. – бурчит Кенма в ворот своей толстовки, съезжая по сидению вниз. −Слушаешь. – криво улыбается Тецуро и щурит глаза. Господи, ну что за детский сад. −Не слушаю. −Слушаешь. −Не слушаю. −Слушаешь. −Не слушаю. −Ну тогда поведай мне что же ты слушаешь, о господин хороший музыкальный вкус. – неожиданно спрашивает Куроо и ещё больше щурит глаза. И Кенму этот вопрос выбивает из колеи. Поезд остановите, там дальше рельсы сломались. А что случилось? Да Куроо Тецуро бьёт своими вопросами под дых. Не то, что ему стыдно за свой музыкальный вкус, просто он ни с кем не делился своими предпочтениями, максимум с Хинатой и то не всегда. −Ну там, «Artic Monkeys», «Depeche Mode», «Crystal Castles»… −О, так у тебя вкус не такой как все девочки? – Куроо улыбается своей самой мерзкой улыбкой, на которую только способен. Кенма всегда так говорит, просто ещё не знает границ её мерзости. −Это мне говорит человек, который слушает Рианну? – а голос Кенмы такой ледяной, что только атомные ледоколы пробьют эти арктические льды. −Ри-ри для настоящих мужиков, которые познали вкус жизни. −Ты познал только вкус бухла. −Но хоть от рака лёгких не сдохну. −Тебе он не грозит, ты умрёшь раньше от цирроза печени. −Какой же ты злой, козукен. −Ага. На этом и закончили. Конец. Жирная точка в конце предложения, в конце этой клоунского номера, что они затеяли. Как вы видите остроумием блещут оба, вот только Кенма таким занимался исключительно в компании Куроо. В остальных моментах он молчал. Собеседником он, в силу своей замкнутости, был конечно никудышным, но если ему понравится человек, то тему мог поддержать абсолютно любую: начиная от квантовой физики заканчивая своим любимым персонажем в «Стальном алхимике». Но были такие моменты, которые хотелось обходить стороной, как прокажённых. Например, темы, касающихся личной жизни и проблем. Вообще изливать душу никому не хотелось, он сам всё переживёт, ведь Кенма Козуме – машина без эмоций, чувств и переживаний. Даже у томиков Кинга на полке в его комнате больше живого, чем в нём. Вдалеке виднеется зелёная табличка с треугольными елями на ней, которая гласит «Добро пожаловать в Сэнди». Пятнадцать минут до готовности. Акт второй, сцена первая «Как Кенма и Куроо играли в молчанку».

***

В Сэнди домики ещё более картонные, чем в Портленде. Более цветастые, газоны здесь больше, заборчики белее и ниже, окна шире открыты, на крыльцах стояли вонючие цветы, а улицы ещё пустыннее. Только парочка детишек, которые бегают с бумажными пакетами туда-сюда и старушки в розовых юбках, стрёмных шляпах с широкими полями и пёрышко в ленте, и коротких то ли шерстяных пиджаков, то ли ещё что-то. А под ними обязательно припрятан ствол. Или два! Потому что все старушки в маленьких городах или приторговывают травой, или ведут какую-то преступную деятельность, это уже как аксиома. Куроо настороженно осматривается по сторонам в поисках подозрительного объекта. Вот тот мальчик на велосипеде вполне подходит под описание подозрительного объекта. А, он заворачивает за улицу. Наверняка доложить кому-то за углом, что Куроо Тецуро здесь. А кто там за углом? Конечно же Дайшо Сугуру! Задница от сидения на холодном капоте мёрзнет, а руки греться в карманах устали. Но Куроо исправно ждёт Кенму, которых проиграл ему в камень-ножницы-бумага, и теперь пошёл в дешманскую забегаловку в центре этой дыры за хоть какой-нибудь едой. Но нет же, сидеть в машине Тецуро не захотелось, душно там, видите ли. Да и за Кенмой за окном магазина следить было легче. Нет, Куроо перестал подозревать Кенму во всех грехах смертных, честное слово. Просто ради безопасности стоит держать ухо в остро, ведь она поджидала за каждым поворотов, под каждым камешком на асфальте, в каждой канализационной дыре, в каждом окне, в каждой… В общем везде, где только было можно. Звон колокольчиков над дверью, заставляет Куроо отвлечься от сверления чужого окна взглядом. Кенма трусит ногой, как собака, а после лениво плетётся к нему, держа в обоих руках по стакану кофе и белому пакету. −У них не было фиш-ролла, поэтому я взял хот-дог. – лениво говорит Кенма и протягивает Куроо пакет с кофе. После он пристраивается рядом, доставая из пакета булку. Такую прямоугольную, с едва заметной решёткой, что через неё видно яблоки, а ещё обильно посыпанной сахаром и корицей так, что калорий в этой посыпке больше, чем в тесте и начинке вместе взятыми. Да у этого парня такими темпами будет диабет. О, видел бы это Бокуто – у его ЗОЖного сердца случился бы инфаркт. У Куроо хот-дог не такой презентабельный как булочка Кенмы. В рыжую булку напихали всё, что было на кухне: баварские сосиски, морковка, маринованные огурцы, а сверху ещё кетчупом с горчицей полили. Куроо придирчиво принюхивается, пока Кенма безразлично жуёт свою булку, глядя куда-то вдаль. На запах вообще не отвратно, жаренное мясо и свежая булка пахнут хорошо. Тецуро осторожно кусает. И это так божественно вкусно, что краденный пирог Кенмы после суток голодания не был таким прекрасным как этот хот-дог за десять долларов из вонючей забегаловки в маленьком городке. Просто нереально. Изумительно. Звёздочку Мишлена вам, господа. −У меня кофе горький. – неожиданно тихо говорит Кенма, что Тецуро с набитыми щеками поворачивается сначала на Кенму, потом на чашку с кофе и пьёт. И сразу же плюётся. −Фу, какая мерфость слафкая! – Куроо кривит лицо и суёт Кенме стакан под нос. Козуме отворачивается делает то самое «фу» лицо. −Наплевал мне туда, а теперь хочешь, чтобы я это выпил? – недовольно безразлично начинает Кенма, отодвигая одной рукой стакан от своего лица. −Та не плевал я туда, я в сторону это сделал! – Куроо от возмущения воздухом давится. −Знаешь, из горького кофе легче сделать сладкий, чем наоборот. −Ты мне угрожаешь, что выпьешь мой кофе? −Да. – говорит Кенма, доставая из кармана украденные стики сахара и высыпает из в чёрную жижу, которая между прочим должна была стать кофе Куроо Тецуро. Но Куроо не из тех людей, что отчаиваются, поэтому из кармана он достаёт флягу, и заливает в себя виски, купленный в два часа ночи в круглосуточном магазинчике за углом улицы, где был отель под восхитительные аккомпанементы звяканья зажигалки Кенмы. Козуме вообще всё равно на то, что он пьёт. Как он там раньше сказал? «Чем раньше – тем лучше»? Ну, Куроо устроит ему поезду в ад. Тем более тревожность и паника начала нарастать, Куроо видел, как бабушки в розовых юбках смотрели на них в оба, оценивая новых приезжих на их территорию в случае чего в любой момент готовые достать пистолет. Или как женщина набирала телефон в окне дома слева от них, посматривая на серебристую машину. Точно Дайшо звонит. Им пизда. Ну а что делать, когда наросты особо опасной болезни начали увеличиваться в неадекватном количестве? Конечно же звать старого друга в их странную компанию. Мимо проезжает орава детишек. Они, на своих старых великах, выглядят донельзя счастливо и живо, даже не взирая на приближающуюся учебную неделю. Совершенно беззаботные и думающие только о Кенрике у них из колонок. В рюкзаках у них абсолютно точно звякают друг об друга банки пива, украденные у отца в гараже, а кому-то из них старший брат купил сигареты. И они едут на поляну в лесу за городом, где будет куролесить, а после заночуют в доме у кого-то из них. Ах, призрачный дух детства, подростковая романтика. Всё то, что у них никогда не было. Ни у Куроо, ни у Кенмы. У них были правила выживания в детдоме, настоящие голодные игры. Или ты всех, или они тебя, больше никак. Повезёт, если найдёшь настоящих друзей, которые не вытрут об тебя ноги, и не будут использовать для подставки под своё эго, ну а если нет, то крутись как белочка в колесе, другого шанса тебе выжить не дано. Куроо повезло: у него был Бокуто, а они были такими сорви головами, что все и связываться боялись. Сиамские близнецы – так их называли. Один не сможет прожить без другого, да и не особо хотелось. Хитрый, спокойный, амбициозный – Тецуро, и шило в заднице, простодушный, переменчивый, как ветер в море – Катаро. Никто не понимал, как они сошлись. Но все знали: тронешь одного – зубы выбьет другой, а если они вдвоём, то вообще не думай их трогать. Себе дороже будет. Но Дайшо Сугуру всегда привлекали трудности, поэтому он совал свой крысиный чуб куда между двух берегов. Ёбанная змея. −Как думаешь с какой вероятность их грохнет какой-то клоун-маньяк? – непроизвольно вырывается у Куроо и Кенма переводит на него заинтересованный золотой взгляд, затягиваясь сигаретой. А после поворачивается к уезжающим по дороге детишкам, выпуская дым. −Тоже город напомнил сеттинг из «Оно»? – у Кенмы глаза как-то загораются, и теперь больше похожи на два солнца, чем на безжизненные куски золота. Ему так нравится «Оно»? −Ага, здесь так и воняет восьмидесятыми и какой-то мистической хренью. −Ты в курсе чем закончилась книга? – немного взбудоражено спрашивает Кенма, но всё ещё безразлично поглядывает на Куроо только боковым зрением. Тецуро отрицательно мотает головой. − Они устроили полномасштабную оргию, чтобы скрепить себя клятвой. −А в фильме СПИД решили передать через кровь. – с ухмылкой замечает Куроо и делает ещё один глоток крепучего пойла, которое ударяет в голову и заставляет зажмурить глаза. Кенма одобрительно ухмыляется и затягивается, но теперь не только красный фитилёк является ярчайшей точкой Орегона. Глаза Кенмы светятся сильнее. Куроо это заставляет улыбаться. Кенма тяжело отталкивается от машины, как старый дед или инвалид, который вспоминает как ходить. Медленными шагами, что даже Нептун делает оборот вокруг Солнца быстрее, чем он плетётся. И шаркает своими кроссовками по разъёбанному асфальту. Шарк-шарк, шарк-шарк. У Тецуро уже мозг в трубочку складывается. Шарк-шарк, шарк-шарк. Кенма тушит сигарету и выкидывает бычок с пакетом от булочки в зелёную урну. А потом снова: шарк-шарк, шарк-шарк. −Куро, давай садись. – тихо говорит Кенма, усаживая свою тощую задницу на переднее сидение. −Да, да, иду. – Куроо косится на стакан кофе, который Кенма оставил возле машины. Он тяжело вздыхает, поднимая его, и он зараза ещё полный. Кенма-скотина, специально испортил и ещё не выпил. Куроо выбрасывает в ту же зелёную урну два стакана кофе, которые были бессмысленно пропали из-за вредности Кенмы. А говорил, что грамотно распределяет ресурсы. У Куроо, межу прочим бюджет уже не резиновый, он смылся в унитаз вместе с кредиткой. И плавает где-то в канализациях Портленда, так и не найдя куда применить свои безграничные ресурсы. Нужно её кстати заблокировать, а та мало ли какая черепашка-ниндзя решит на неё скупить всю пиццу в Портленде. Но сначала они найдут этого Тони Милбора, чтобы этот безусловно старый говнюк дал ответы на их вопросы. −Только не гони быстро. – мрачно говорит Кенма, когда Куроо садится в машину. Надо же, даже не язвит. −Не буду, котёнок, не ссы в трусы. – смеётся Куроо, заводя машины, пока Кенма раздражённо закатывает глаза.

***

Они стоят на крыльце ещё одного кукольного домика, с оранжевым как мёд светом из окон. Такой приторный и вкусный, что Кенма ненароком вспоминает о той булке, купленной в забегаловке минут пятнадцать назад, и от которой теперь хотелось блевать дальше, чем видишь. Ещё и подпитый улыбающийся во все зубы Куроо никак не радует. Спасибо, что обещание сдержал и не гнал как угорелый, иначе бы Козуме точно вырвало. Но сейчас он зелёненький, превращается в дерево, как и хотел. Перед глазами летают такие яркие буковки, которые уже не чёрные, и они совершенно не хотят складываться в текст. −Что-то ты какой-то бледный, котёнок. – усмехается Куроо, закидывая руки за голову. Кенма шмыгает носом и еле сдерживает рвотный позыв. Вот не нужно было есть так много сладкого, знал же, что плохо будет. −Давай просто побыстрее закончим и поедем в отель. – Кенма вяло мямлит и опирается об одну из балок под крыльцом. −На отель у нас денег не хватит. Поселимся в вонючем мотеле. – Куроо подносит руку к звонку. − Готов встретится с ночным кошмаром? Кенма в ответ только отворачивается, закидывая голову за заборчик. Да он выглядел бледнее, чем небо над Сэнди. И зеленее, чем сосны по дороге в город. Куроо нажимает на звонок. Тихий птичий трепет разносится вокруг, проникая под кожу, в кору деревьев, долетает до туч, сообщая что на передовую прибыли солдаты из нейтрального королевства, оседает в лёгких Кенмы и тошнит ещё больше. Сейчас бы сигаретку и к Шоё под ручку, вот только рыжая бестия резвиться со своим «Тобиком» (как кличка собаки). Фу, кто же знал, что от имени может тошнить. Были бы у Кенмы силы, то он определённо бы сделал «фу» лицо. Но сейчас он может просто обессиленно висеть на заборе, думая о том, какие же всё-таки цветы на этом крыльце гадкие. Да, определённо хуже них только большие скопления людей и бульварные романы. За дверью слышится возня, так что Кенме приходится приподнять голову и смотреть на дубовое покрытие. Ну или на спину Куроо, который истуканом стоит возле двери. Замок щёлкает. Из-за дверной щели выглядывает рыжая молодая девушка. Её волосы, как небо на закате, собраны в пучок на затылке, что открывало веснушчатое лицо с аккуратными чертами лица спадают огненные волоски. Щёки красные, как две розы в морозный день, а губы такие маленькие. Зелёные глаза растерянно мелькают то на Кенму, то на Куроо или на его синяк (наверняка думает, что бандиты или коллектора), а ресницы подрагивают, когда она моргает. «Мерзость какая» − думает Кенма, смотря как Куроо самодовольно улыбается перед этим образцом идеальной ирландской девушки. Надеть бы на неё зелёное платье со шнуровкой на груди, и точно, как сбежала из какой-то ирландской глуши века так семнадцатого. −Здравствуйте, меня зовут Куроо Тецуро, а это Козуме Кенма. Работаем в волейбольной ассоциации США. Мы разыскиваем Тони Милбора, хотим пригласить его тренером. Он случаем сейчас не дома? – очень быстро, глотая половину слов начинает Куроо, опираясь одной рукой об дверной косяк и заглядывая в дверную щель. Господи, от него, наверное, сейчас спиртным за километр разит, но Кенма разговаривать просто физически не мог. А Тецуро глазками профессионально стреляет, харизмой берёт гад. Всё-таки своя страховая фирма и не так языком лепетать научит. −Подождите секунду. – дверь закрывается, из-за неё слышаться щелчки замков и тихая ругать. Тецуро стреляет в Кенму глазками, на что Кенма морщится в ответ и откидывает голову назад. Так ком в пищеводе не поднимался слишком высоко. Да пусть этот Куроо сам всё решает. Он – язык, Кенма – мозг (потому что в вороньем гнезде его попросту не было). После слышаться три щелчка, противный скрип двери и неуверенный бубнёж девушки: −Дедушка умер три года назад. Кенма даже резко поднимается после такого заявления, из-за чего буковки перед глазами ещё больше плывут, и он вот-вот блеванёт прям этой девушке в ноги. Он хватается за балку, зажмуривая глаза. Это что тупик? Да не может такого быть, они ведь только в начале пути. Неправильный лабиринт! Конченный блять! Да как так, жизнь его совершенно не любит что ли? Куроо хватает его за руку и пристраивает рядом с собой. Ладошка горячая, как печка в холодные зимние вечера и шершавая, с маленькими ранками как царапины от кота. Кенма вяло пытается вырвать руку, но хватка Тецуро крепкая, а большой палец поглаживает костяшку, задевая металлом кожу. Был бы Кенма в состоянии, то непременно начал бы кричать и драться. Но сейчас это успокаивает его накатывающую тревогу, которой его заразил Куроо, ведь она передаётся воздушно-капельным, вы не в курсе что ли. Болезнь убивает стремительно и не оставляет никаких шансов на нормальную жизнь в случае выздоровления. Рушит напрочь каркас всего здравого смысла и не оставляет хладнокровности, если она у вас имелась. Самое ужасное, что приходит, когда ей вздумается, а симптоматику побеждает только другой стресс или что-то приятное. К сожалению, Кенма не может понять к какой из двух категорий относилась ладонь Тецуро. −Простите пожалуйста, мы соболезнуем вашей утрате. – дежурно и наигранно (только Кенма это видит) отвечает Куроо, будто готов уже пустить слезу. Он нажимает Кенме на костяшку, из-за чего он чуть ли не вскрикивает, но кивает головой мол «да, да, соболезнуем». Как только они выберутся отсюда, то Кенма из Куроо всю жизнь высосет, как это делали дементоры. − А он вам случайно не рассказывал про матч с Иннештадом? −Дедушка тренировал нашу команду лет десять, все матчи не запомнишь. – девушка задумчиво потирает край кофты, поглядывая взволнованно на Кенму. Да, Козуме знает, что он выглядит ужасно, пожалуйста перестань смотреть. – Вашему другу нездоровится? −Кенма, тебе нездоровится? − Куроо заглядывает Кенме в глаза и Козуме видит эту выблядскую хитрую задницу, которая плясала в янтарных глазах. Ублюдок ты, Куроо Тецуро. −Нет, всё в порядке. – а говорит так будто сейчас откинется. Вот, ройте могилу в заднем дворе и заказывайте священника для отпевания. Второго пришествия не будет, Иисус Христос заебался и хочет спать. А если сам сын божий уже терпеть не может эту жизнь, то кто Кенма такой, чтобы идти против Бога. −Ну и классненько. – планка мерзости улыбки Куроо повышается. Походу она в геометрической прогрессии возрастала, включая в условие степень алкогольного опьянения Тецуро и раздражения Кенмы. – Так вы что-то помните про Инненштад? Вот сейчас поворотный момент. Зайдут они в тупик или будут двигаться дальше. В глазах у обоих загорается не огонёк, а настоящих Великий Лондонский пожар. Ну же. Три, два, один… −Простите, ничего. – вот и тупик. У Куроо лицо мрачнеет на глазах, как вянущий бутон из цветочной лавки на соседней улице. Он даже отпускает ладошку Кенмы, а хитрая задница в глазах успокаивается и садится на пятую точку, выжидая своего часа. Кенма итак увял давно, но всё равно в груди что-то безжалостно хрустит. Снова тупиковая ветвь железной дороги, снова всё начинать сначала. Кенме надоело бежать один и тот же кросс, и каждый раз на середине получать травму, чтобы в следующий раз снова идти за победой и падать. Круговорот, замкнутая цепь, из которой нет выхода. Вовсе та фотография была не знаком, вовсе он никакой не гениальный журналист. Даже не смог раскрыть пустяковое дело, связанное с самим же собой. Да какой из тебя профессионал, если даже сам не можешь нарыть на себя информацию. Всё-таки Цукишима и дети из детдома были правы: Кенма слабый и ленивый, безответственная козявка, у которой на уме одни книжки и сигареты. Приедет обратно в Нью-Йорк, уволится и застрелится с вальтера в портфеле. Больше сил искать не было, Куроо Тецуро был последней надеждой. Кенма чувствует, как вокруг всё темнеет. Кенма врёт, тревога не была болезнью, которой он заразился от Куроо, она – старая подруга, которая всегда рядом и придёт в трудную минуту. Чтобы привести с собой своих теневых друзей с их миллионами глаз, которые только и смеются над тобой. Абъюзивные отношения не приводят ни к чему хорошему, Кенма задыхается от токсинов. −Ясно, спасибо. – грустно улыбается Тецуро, дергая Кенму за рукав. Чёрные руки обнимают Кенму по всему телу. Их прикосновения колючие, холодные, тяжёлые. Это не тёплые ладошки Тецуро, это ядовитый плющ. −Спасибо вам. – Кенма безразлично кивает и молится, чтобы его не стошнило прямо сейчас. Чёрная рука держит его за горло. Девушка грустно улыбается им, провожая взглядом, когда они с поникшим видом спускались с высоких ступень. Ну всё, они забирают нейтралитет и присоединяются на сторону Пасмурности и Мрака. Туман уже давно нравился Кенме, пусть хоть он его радует. Леса конечно не было, но его теперь больше можно не ждать. Он вернётся в серый (не мрачный, а однотипный), пыльный, шумный, набитый людьми, как сельдью в консервной банку – Нью-Йорк, где его ждут Шоё со своей псиной Тобиком и бесконечные ночи, проведённые над ноутбуком, ведь Кенме тошно от чёрных буковок. И никакого Куроо Тецуро не будет. Не будет подколов по поводу пагубных привычек друг друга, не будет неожиданных серьёзных разговоров, не будет резких смен настроений, мерзких улыбок и янтарных камней. Будет только белый свет от ноутбука, королева Пасмурность, которая не такая как в Орегоне и лес бетонных небоскрёбов. А ещё будет тревожность и её черные друзья. И вот, чёрные руки тянутся, чтобы закрыть Кенме глаза, чтобы вырвать и заменить своими, как вдруг… −Подождите, я кое-что вспомнила. – резко окрикивает их девушка и Кенма оборачивается. Чёрные ладошки змеями уползают куда-то под землю, и неожиданно в этом королевстве Пасмурности становится слишком ярко. Он смотрит на Тецуро и в янтарных глазах горит огонёк надежды. Возможно, они поспешили со своим решением уйти на сторону королевы пасмурности. Подсказка наконец-то появилось, белые искорки загорелись на правильном повороте, даже ёбанные лучики солнца пробрались через тучи. Надо же, да жизнь решила им улыбнутся. – После смерти дедушки бабушка часто говорила про какой-то город. Вроде бы это был Иннештад. Куроо с Кенмой переглядываются, и в глазах обоих пляшут черти. −А где живёт эта ваша бабушка? – немного дерзко спрашивает Куроо, щуря глаза. Кенму уже даже не так тошнит. −Через улицу. Там такой огромный дом с синей крышей. Тецуро кричит: «Спасибо» сразу же убегает в машину, сигая через забор. Кенма ловит недоумевающий взгляд девушки, вежливо кланяется, говоря спасибо и медленными шагами уходит к машине. Но Куроо там нет. Синий свитер с котами несётся где-то в конце улицы, перегоняя мальчишек на велосипедах. Акт второй, сцена третья «Куроо несётся по улицам, забыв о курящем мальчике за спиной».

***

Гостиница в доме Милборов голубая. С каким-то полудымом и особенно атмосферная в эту мрачную погоду. На полках стояли не семейные фотографии, а книги по истории искусств и всякой художественной литературе. Бронзовые статуэтки, как незаменимые стражи этой обидели, своими глазами из драгоценных камней смотрели на каждого пришедшего в дом, норовя узнать о тайных мыслишках и грехах. На сером каменном камине, в котором лежали истлевшие угли, стоят сабли, а рядом с ними серебряные резные ножны. А над всем этим арсеналом холодного оружия, как мило, семейный портрет. С него на Куроо смотрят три пары пронзительных зелёных глаз. Не знал бы Куроо, что это дом волейбольного тренера, то определённо бы подумал, что здесь живут или мафия, или искусствоведы, или безумные фанаты антиквариата. Миссис Милбор − не добродушная старушка из американских сериалов, которая даёт своим внучкам деньги на отъедание своих толстых задниц, а по вечерам готовит лазанью под Элтона Джона. Она скорее богатая вдова из какой-то французской трагикомедии. Высокая, худая женщина, с аристократически бледным морщинистым лицом и пронзительными зелёными глазами. Седые волосы собраны в такую же причёску, как и у Ю Бабы из «Унесённых призраками». На узловатых пальцах колец больше, чем в коллекции Тецуро, а на тонкой дряблой шее красуется колье с изумрудами. Куроо гадает сколько оно стоит, и за сколько его можно бы было толкнуть на чёрном рынке. Вариант подарить Кенме сразу же отпадает, ему совсем не идёт зелёный. Она берёт со стола пачку сигарет и закуривает, и чёрт возьми, как же круто она выглядит в этой атмосфере. Куроо Тецуро почти двадцать семь и ему нравится, как старушка-вдова курит сигарету посреди своей богато обставленной гостиной. Слышал бы это Бокуто – засмеял до смерти. −Я могу закурить? – вяло спрашивает Кенма. Мисс Милбор вскидывает руку в аккуратном шесте, мол: «Валяй». Кенма сразу же достаёт из кармана пачку с зажигалкой и накидывается на неё, как на последнюю сигарету в своей жизни. Как будто они на передовой, «Вьетконг» наступает с джунглей, а у Кенмы последняя просьба прикурить. Куроо даже передёргивает от таких мыслей, жуть какая. −Так вы хотите узнать за Инненштад, джентльмены? –на выдохе спрашивает она не скрипучим голосом карги, а красивым бархатным голосом с лёгким намёком на старость. Руки раскидываются на быльцах вельветового кресла, в котором она сидит и в руках тлеет сигарета. Господи, какой же красоткой она была в молодости, Куроо даже завидует этому Тони (он завидует всем с именем Тони). −Да. – отвечают Куроо с Кенмой почти одновременно, сталкиваясь взглядами. Куроо ухмыляется, Кенма безразлично отводит золотые глаза. −Больше конкретики, джентльмены, больше. – она ухмыляется своими тонкими губами без помады и затягивается сигаретой. На ажурном рукаве белой блузы Куроо замечает красное пятно. Ну точно персонаж французского фильма. А знаете, что обычно делают старушки-вдовы из старых трагикомедий? Убивают своих мужей и всех, кто ввалился к ним в дом. Поэтому Куроо к своему чаю и не притронулся, больно нужно быть отравленным цианидом. −Расскажите всё, что знаете. – Куроо вальяжно раскидывается в кресле и кривит ухмылку, закидывая дурашливо голову набок. Мисс Милбор качает головой и выдыхает густой дым. Куроо украдкой смотрит на Кенму, который совсем зажался в своём кресле, поджав к груди колени и нервно делая затяжку за затяжкой. Видимо сильно ему поплохело, но хоть уже не такой зелёный как был минут пятнадцать назад. Да и нервный какой-то. Лицо конечно как всегда равнодушное (ему бы с таким лицом в покер играть), но стеклянные глазища непрерывно следят за каждым движением мисс Милбор. Если «Апатия года» - Кенма Козуме насторожился, то дело принимает скверный оборот. Не нравится Куроо это всё, ой как не нравится. −Ох, я на самом деле уже почти ничего не помню про этот город. – спокойно говорит мисс Милбор, поднимая свои изумруды на Куроо. Тецуро аж передёргивает от этого взгляда. Слишком подозрительная дамочка, точно заправляет всей преступной деятельностью в этом городке. − Мой покойный муженёк говорил, что там отличная волейбольная команда. Ну у него вообще только волейбол в голове был, поэтому не суть. Мы бывали там пару раз, ездили на тренировочные матчи. Городишко такой непримечательный, стоит посреди леса, прям в глуши. Лесниками они все поголовно были, такие бородачи неотёсанные, ужас. −А ничего подозрительного вы не помните? Может они, например, там детьми торговали или травку подпольно выращивали? − неуверенно говорит Куроо и размахивает кистями рук. А потом встречается с тяжёлым, осуждающим взглядом Кенмы, мол: «Ты совсем дебил?». Тецуро пожимает плечами. −А вы забавный молодой человек. –с усмешкой в голосе она тыкает к Куроо сигаретой. Господи, Тецуро не нравятся старые вдовы. – Да, было там одно примечательно действо, они все поголовно магию практиковали. Куроо с Кенмой переглядываются. Магия? Какая к чёрту магия? Вы сейчас это пытайтесь рассказать скептикам от мозга до костей что-то про магию? Нет, Куроо не Бокуто, чтобы верить в какую-то хрень про летающие ложки и приворотное зелье на основе ногтей и зубов. Кенма видимо думает о том же, слишком много недоверия в его глазах. −А вы бы не могли указать нам его местоположение? – безразлично интересуется Кенма, потирая нос. −А карта у вас есть? –с неприкрытой насмешкой интересуется мисс Милбор. Кенма только кивает, доставая из рюкзака карту под удивленные взгляды Куроо и старухи. Кенма тонкими ручёнками раскладывает карту на столе. Огромный кусок Орегона, с намеченными городами, рельефом, лесами и транспортными узлами раскидывается на плоскости. Кенма с равнодушным лицом кладёт ручку и садится обратно в кресло. Куроо усмехается, наблюдая за полностью ахуевшим лицом старушки. Предусмотрительный гадёныш, всё у него схвачено. Мисс Милбор откладывает сигарету на пепельницу, беря в костлявые старые руки ручку. Её зелёные глаза внимательно оглядывают кусок карты где-то на северо-западе, а после обводят в круг зелёный кусок, который был скорее всего лесом. −Где-то в этих лесах стоит Инненштад. –она небрежно кидает ручку на стол, потирая глаза. Кенма сразу же хватает карту и запихивает её в рюкзак. Видимо настолько ему здесь оставаться не хотелось. −Спасибо вам, мы, наверное, уже пойдём. – невнятно тараторит Кенма, туша сигарету в пепельнице и закидывая рюкзак на плечо. Куроо лениво кивает, вставая с кресла. Больно они задержались, виски сам себя не выпьет, да и ехать им завтра далеко. −Я думаю здешняя гостиница придётся вам не по вкусу. – мисс Милбор тушит сигарету и поднимается за ними, скрещивая вытянутые руки впереди. –Вы джентльмены порядочные, поэтому хочу вам предложить остаться у себя. Кенма и Куроо резко останавливаются. В золотых глазах читается: «Не смей», - но боже, как же манит халявное жилье, когда осталось тысяча долларов на неделю. −Да, мы, пожалуй, примем ваше предложение. – Куроо широко улыбается, а Кенма как бы случайно наступает ему на ногу.

***

Комнату Кенме выдали откровенно странную. Угловая, без всяких окон и на втором этаже. Ну кровать была, и на том спасибо. Даже курить разрешили в доме, хотя он и так насквозь провонялся табаком. Куроо спал на первом этаже, ну и пусть утопится там в своём виски. Этот кошак снова решил действовать по-своему, наплевав на весь план и их совместные решения, потому что видите ли: «Ну, Кенма, ну халявное жильё, где ты ещё такое найдёшь». А Кенма и не хотел «халявное» жильё. Кенма хотел просто спокойно выспаться, а не трусится при каждом звуке, ведь эта бабка не внушала никакого доверия. Вот прям совсем по нулям, полые чаши. Она явно что-то недоговаривала, по глазам и по её нервным смешкам понятно было. А как она смотрела на Куроо... Нет, Кенма не ревнует, просто она всёвремя скользила своими змеиными глазами по его рукам, а конкретно по кольцам. Как будто они самоцветы её коллекции минералов, которые она давно собирала. Подозрительная старуха, а после этого странного семейного портрета в холле сон вообще не приходил. Даже подруга тревога испугалась этих горящих зелёных глаз и больше не появлялась. А ещё больше настораживало то, как она двигается. Словно течение туч на небе: медленно, изящно, как будто всю жизнь прожила в грёбанном замке и проходила с книгой на голове. Да она само олицетворение королевы Пасмурности. В третьем часу ночи Кенма нервно стучит пальцами по клавиатуре, нервно шмыгая носом. И в третьем часу ночи Кенма слышит странный скрип в коридоре на первом этаже. Первый раз он не придаёт этому значения, мало ли ветер по чердаку гуляет. Но когда скрип повторяется возле его комнаты, то тревога стучится в двери. Кенма резко перестаёт печатать и не спеша закрывает экран ноутбука. Скрип всё ближе. 3:11 A.M kozuken: Ты тоже это слышишь? tetsukuuuuu: Да Бабка что ли взбунтоваласт??? Кенма хмурится. Как смешно Куроо, оборжаться можно. Просто верх юмора на уровне вершины Эвереста. Можете закрывать все стенд ап площадки, Куроо Тецуро больше никто не переплюнет. Скрип повторяется уже ближе и Кенма вздрагивает и оборачивается к двери. Чёрные руки медленно появляются из пола и скользят вверх по ногам Кенмы. Тревога снова сидит перед в свое тени и улыбается белыми зубами. kozuken: Это возле моей комнаты tetsukuuuuu: Выйди проверь Если что кричи, прибегу к тебе Кенма тупо смотрит на курсор, который мигает в окошке ввода текста. Тревога шепчет на ухо свои кошмары, а руки пробираются под одежду шарят там своим обжигающим холодом. Кенме страшно и тошно, а ещё хочется плакать. Он тяжело идёт к двери, чёрные руки тянут его вниз и не дают ступить. Кенма идёт по воде, а водоросли оплетают ноги. Так же тяжело поднимает руку, чтобы коснутся ручки двери и толкнуть вперед. И дверь не поддаётся. Кенма наваливает на неё всем своим маленьким тельцем, но она не открывается. Ёбанный блять пиздец. Чёрные руки обхватывают вокруг талии и утягивают за собой на пол. 3:12 А.М kozuken: Куро Дверь закрыта tetsukuuuuu: Твою мать Подожди пять минут, я сейчас поднимусь Только не паникуй, котёнок Собери на всякий случай вещи Кенма не может подняться, руки прижимают к полу и обжигают своими касаниями его холодную бледную кожу. Это какая-то неправильная оргия, настоящее насилие. Тревога сидит на его бёдрах и давит на грудь своими огромными ладонями. Кенма задыхается, воздуха не хватает, как и в космосе. Она смеётся звонко, мерзко, противно. Такое ощущение, что миллионы пауков заползают в уши. Кенма безжизненными глазами смотрит в потолок, встать совсем не было сил. Сколько он так лежал? Час? Два? Вечность? −Твою мать, что это за хрень? – приглушённый из-за двери голос заставляет тревогу замолчать и повернутся в сторону звука. Кенма тоже устало поворачивает голову и расплывается в блаженной улыбке. −Куро. – одними губами на выдохе говорит Кенма. Тревога скучающе слезает с бёдер и уходит обратно под землю, затягивая за собой чёрные руки. А потом за дверью слышится удар. И громкий мат Куроо.

***

Тецуро поднимается по дубовой лестнице в кромешной тьме. Свет здесь только перед ногами от экрана телефона Куроо. Маячок для духов, которые ходят в этом доме каждую ночь. Он хмурится, стараясь наступать на носки, чтобы быть намного тише, но половицы всё равно предательски скрипят как деревья в сильную бурю. Перед глазами у Куроо всё ещё то сообщение Кенмы. «Дверь закрыта». Бабка оказалась большее отбитой, чем полагается вдове из французских трагикомедий? Ну сейчас это всё больше походит на ужастик, где их в полоумную старуху вселился призрак, иначе как у Кенмы могла закрыться дверь в комнате он не знал. И у Тецуро сердце сжимается при картине испуганного Кенмы. Представить это было крайне тяжело, но если видел Кенму-котёнка, то представлялась возможность. Такие же огромные стеклянные глазища и часто шмыгает носом со шрамом. Ну точно Кенма-чертяка. И вот уже последняя ступеньками пересечена и всё вроде бы отлично, если бы не картины в холле. Жуткие полотна академистов, с которых на тебя смотрели явно уже давно мёртвые люди своими такими живыми глазами. Проводы с того света. Врата в загробный мир. Жуть какая. Куроо подходит к комнате, в которой должен был быть Кенма тихо и не спеша. Он – лучший из ниндзя, тихий убийца, чёрный как ночь, если бы не горящие золотым глаза. «Нам пизда, парень» − мрачно изрекает мудрец в голубых тогах в голове, когда Тецуро видит огромный комод, который подпирает дверь в комнату Кенмы. Как огромная плотина, сдерживающая огромный поток бурной реки. Куроо глядит на лакированную поверхность, которая отражалась в свете телефона и слишком громко выдаёт: −Твою мать, что это за хрень? – он наваливается всем весом на комод норовя сдвинуть, но он как клеем прирос. Да что он не двигается? А потом что-то остро опаляет щеку. Куроо резко одёргивается назад ударяюсь головой об стену и громко матерясь. Он поднимает взгляд, и бабка в розовой ночнушке с рюшами стоит перед ним замахнувшись ножом. −Блять! – кричит Куроо, изворачиваясь вправо от ножа бабки. Правое плечо начинает жечь. −Отдай кольцо! – верещит бабка не своим голосом. Старуха замахивается ещё раз. Куроо прыгает вниз, но неудачно оказывается возле тумбочки. Нож прилетает рядом с его лицом. Куроо вовремя наклоняет голову, и он впивается в деревянную дверцу комода, застревая там на половину. Да откуда у этой бабки столько силы?! Тецуро пользуется моментом и ударяет бабку ногой в живот. Он конечно женщин не бьёт, но это чудовище и ударить не грех. Бабку ударяется головой об стену, а Куроо быстро пробирается между стеной и комодам, упираясь ногами в деревянную стенку. Да, драка в углу — это совсем ужас. Тецуро упирается спиной в стену и толкает ногами комод, из-за чего он переворачивается на бок, давая проход к двери. Нужно быстрее убираться отсюда, пока бабка не очнулась. −Кенма, забирай шмотки и валим! – кричит Куроо, распахивая дверь. −Куро, пригнись! – Куроо резко приседает и видит, как лезвие ножа врезается в дверной косяк. Быстрая старая карга. Удар задней в грудь, и бабка снова отлетает. Громкий болезненный стон срывается с её мерзкого рта. А потом она поднимается. Тварь живучая! Куроо хватает рюкзак и Кенма под подмышку, убегая в соседнюю комнату, которая слава богу открыта. Тецуро закрывает дверь, но бабка прыткая, поэтому нож прилетает Тецуро в руку. Громкий вскрик, Куроо сжимает руку. Острая боль отдавала в голову, заставляла крепко зажмурится и шипеть. Кенма крепко хватает бабку за предплечье и ударяет дверь один раз. Крик. Кенма ударяет второй раз и третий. Крик, крик, крик. А потом бабка убирает руку и Кенма закрывает дверь. Он тяжело дышит и смотрит на Тецуро. А потом замирает. Рука Куроо… −Куро, у тебя кровь хлещет. – Кенма испуганно смотрит на руку куру и взгляд мечется по комнате в поисках тем, чем можно перевязать. Кровь горячими потоками спускается низ, падая тяжёлыми алыми каплями на пол. −На это нет времени. – Куроо хватает Кенму одной рукой за щеку и вымученно улыбается, ведь рука ужасно болит. Кенма испуганно поднимает глаза на Куроо, пуская в нервной системе Тецуро электрические разряды. Его лицо теперь всё красное. – Послушай меня, Кенма. Сейчас ты откроешь окно, мы садимся в машину и гоним к хуям отсюда. Нет, котёнок не маши головой. Вести будешь ты. Кенма тяжело вздыхает и быстро кивает. С обратной стороны двери начинает что-то ломится. Второй этаж, к счастью, не такой высокий, поэтому прыгают они достаточно беспроблемно. Куроо не помнит как они добежали до машины, как завели её, сели и уехали. Он даже не помнил как на его руке оказался белая футболка, которая уже пропиталась красным. Кенма кричал матом как-то отдалённо, в голове смешались все звуки и стало тошно. Даже Дайшо Сугуру не хотелось во всём винить. Из прострации его вырвал телефонный звонок с Рианной на рингтоне. Тецуро не глядя берёт трубку, ставя на громкую связь. −Куро-бро, Фуку умер! – громкий всхлип слышится на другой стороне трубке и Куроо первый раз за весь вечер вспоминает за Бокуто. Можно было бы и послать, но это ёбанный Фуку и это его лучший друг. Не по братски слать лучший друзей. −Кто такой Фуку? – раздражённо шепчет Кенма, поглядывая одним глазом на дорогу, а другим на Куроо. Видок у него конечно так себе. Волосы взъерошены, на щеках засохшая кровь Тецуро и руки тоже красные. −Первая сова Бокуто. – хрипло шепчет Тецуро и откидывается назад. − Боку, братан, я очень сочувствую. −Ты не понимаешь, бро, вчера всё было нормально, а сегодня мне звонит Юкиэ и говорит, что он умер. – быстро тараторит Бокуто в трубку, что половину слов и не разобрать, но Куроо слишком долго его знает, поэтому понимает всё. −Боку, с ним не было всё нормально, он болел. −Но Куроо, он же… Дослушать Бокуто не успевает. Кенма выхватывает у него телефон и начинает кричать: −Твоему бро бабка продырявила руку ножом. Я конечно понимаю, что сова − это очень большая утрата, но давай вы это позже обсудите, когда он не будет истекать кровью! −Бро умирает? Куроо уже не слушает. Ему безумно хочется выпить, как раз и раны обработать не помешало бы. Он тянется на заднее сидение, пытаясь найти свой рюкзак, но его там пусто. Ничего нет, кроме ноутбука и рюкзака Кенмы. Тецуро нервно смеётся. Да какой же он придурок. А потом уже срываясь на громкий истеричный ржач. Кенма удивлённо оборачивается на него. Куроо болезненно улыбается. −Кенма, я забыл там рюкзак. – Куроо обессилено падает на панель, пока Кенма громко матерится. Куроо Тецуро − придурок и раздолбай, а ещё ненавидит себя больше жизни. Сейчас он чувствует себя сосной, которую вот-вот срубят, а все остальные оставят. Конец второго акта. Последняя сцена «Куроо Тецуро не хочет жить».