Ultima Ratio

После первой половины пары биофизики Ирума Джуто, до этого напряженно глядевший на собственные записи в тетради, повернулся к Саматоки и объявил: — На следующем занятии контрольная по вводному курсу математики. Мысли? — Мыслей нет, — отпив остывший чай из бутылки, ответил Саматоки. С каждым днем остаточное явление лета ощущалось все слабее и слабее, по утрам морозец становился злее, и бутылка с чаем, что он носил во внешнем кармашке рюкзака, остывала в разы быстрее. Наверное, стоит приобрести небольшой термос, — я понял наконец эти злоебучие интегралы, так что плевать. — Да черт, — повесил нос Джуто и, поправив очки, снова уставился на скоро выведенные строчки, — как вы это делаете? — Забей, просто на калькуляторе посчитай, — безразличным тоном ответил Саматоки, — всё равно контрольная дистанционная. — Ты тоже будешь приложениями пользоваться? — Да ну, — махнул он, потягиваясь, — я и сам могу решить. — Саматоки-сама тако-о-ой умный! — послышался слащавый голос сзади. Саматоки нехотя обернулся, взывая к богам, чтобы все обошлось, и встретился с внимательным взглядом Рамуды. — Чего тебе, Амемура? — не враждебно, но и не слишком-то дружелюбно спросил Саматоки. Нужно действовать осторожно, чтобы не усугубить ситуацию и не дать Рамуде поводов нервничать. — А Саматоки помнит наш разговор? — елейным голосом спросил Амемура, подпирая пухлую щечку рукой. — Какой разговор? — встрял Джуто. — Помолчи и займись интегралами, — шикнул Саматоки, обернувшись к Джуто, и тут же вернулся к Рамуде, — повторяю: что тебе нужно? Рамуда самодовольно хмыкнул, а после, нырнув под стол, стал рыться в сумке. Раскрыв перед Саматоки тетрадь, он принялся жаловаться: — Сестренка так плохо объясняет тему, я совсем ничего не понимаю! Может, если Саматоки объяснит мне неопределенные интегралы, я и позабуду, о чем таком мы говорили в пятницу? Саматоки посмотрел на Рамуду как на идиота. — Ты же в курсе, что мог попросить помощи, не прибегая к шантажу? — выгнул бровь он. Рамуда опустил взгляд и задумался. Кажется, он не был в курсе. Его узкие плечи выдвинулись вперед и он нахмурил розовые бровки. Саматоки невесело усмехнулся. — Ты странный, что пиздец. Ну, показывай, что тебе там непонятно.

***

Преподавательница опоздала на вторую половину пары из-за совещания, и решив, что не хочет досиживать оставшееся время с группой, отпустила всех домой за сорок минут до конца занятия. Но Саматоки этого времени хватило с лихвой, чтобы объяснить Амемуре интегралы и даже проследить, чтобы он верно решил парочку заданий. Рамуда был вовсе не глуп, понял он, и вместе с феноменальной памятью демонстрировал отличные результаты в решении математических задач. С чувством выполненного долга Саматоки встал вслед за Джуто и вылез из-за парты. Тут же его нагнал Рамуда и обнял поперек талии. — Саматоки до-о-обрый! — протянул он, ластясь, как кот. — Да-да, — буркнул Саматоки, задирая руки, чтобы не касаться Рамуды, — надеюсь, мы в расчете. Рамуда поднял на него большие голубые глаза и с улыбкой кивнул, тут же отцепившись от Саматоки. — Мы в бар? — спросил Ирума, уже собравший учебники. — Угу. Выпить мне точно не помешает, — нужно было кое-что обдумать. Действительно ли Амемура больше не опасен, или поводы для беспокойства еще есть? Можно ли и в самом деле считать, что они в расчете? Черт ногу сломит, пока разберется, что за мыслительные процессы происходят в этой крашенной голове, а разобраться не мешало бы, — идем. Бóльшая часть группы покинула аудиторию, а Рамуда стал дожидаться Гентаро. На биофизике он, воспользовавшись широкой спиной сидящего впереди Рио в качестве заслона от преподавательского внимания, разложил свои черновики и другие записи, и что-то писал в толстенную тетрадь, иногда зачеркивая целые строчки, а иногда отводя задумчивый взгляд куда-то в сторону. Рамуда украдкой поглядывал на него, когда он писал, но только Амемура пытался сунуть нос в чужие записи, как Гентаро закрывал рукавом обзор. Сейчас же он собирал ворох разложенных прежде листочков и обрывков бумажек в одну папку. — Пойдем за кофе? Без Дайса, — придерживая Гентаро за локоть, спросил Рамуда, и Юмено, замерев на секунду, согласно кивнул. Они покинули корпус последними, и тут же завернули в ближайшую кофейню. Рамуда по обыкновению взял раф с невыносимо сладким сиропом; Гентаро тоже не стал изменять своим привычкам — заказал латте без сахара. Следом, как это бывало всегда после пары биофизики, они направились к речной набережной и заняли лавочку, над которой возвышался раскидистый тис, уже мало-помалу ронявший желтевшие листья. Здесь постоянно тихо, почти никогда не было людно, и можно было в полном умиротворении смотреть на пейзаж. Гентаро вынул из чехла наушники и протянул один Рамуде. Он делал так всегда, ехали ли они в метро на следующую пару или пили кофе на набережной, как сейчас, глядя на молочно-белый небосвод и терпя надоедливую, но слишком мелкую, чтобы раскрывать зонт, морось. Неизменно Гентаро включал что-то медлительное, легкое и тонкое, как невидимая леска. Не сказать, что это то, что обычно слушал Амемура, но всегда наушник принимал. Гентаро никогда не предлагал включить музыку Рамуды, и он понимал почему: это было не просто прослушивание музыки в дороге или когда говорить было нечего. Нет, это было актом откровения, и возможно, музыка Гентаро говорила о нем куда больше, чем он сам. По крайней мере, музыка была с Рамудой честна. Когда он вслушивался в текст песен, названий, да и даже исполнителей которых не знал, понимал, что слова душераздирающе тоскливые. Обычно они были об одиночестве, о боли расставания, о несбывшихся мечтах, о смерти... Сам он музыку ценил более не за текст, а за звучание, ритм и вокальные данные солиста, но для Гентаро, кажется, большое значение имел и смысл, потому что задумчиво вслушиваясь в лирику, он едва заметно грустно улыбался. «В пустыне ты можешь вспомнить свое имя, потому что более никто здесь не может причинить тебе боль» — сердце Рамуды вдруг мучительно сжалось и он схватил Гентаро за руку, переплетая их пальцы. Гентаро отвел взгляд от неба и посмотрел на Рамуду, глядящего в сторону. А тот часто-часто моргал и упорно молчал. Чертова музыка Гентаро заставляет его грустить. Заставляет его чувствовать. Рамуда утер собравшуюся в уголке глаза слезу рукавом и подумал, что весьма предусмотрительно было выбрать сегодня водостойкую подводку. Гентаро чуть наклонился, чтобы видеть его лицо. — Ты что, от песни расплакался? — с улыбкой, но вовсе не насмешливо спросил Юмено. Рамуда всхлипнул. Вот черт. Гентаро расцепил их руки и достал из сумки бумажные платочки. Затем наклонился к лицу Амемуры и промокнул слезы, совсем не касаясь кожи. Рамуду обожгло стыдом. Гентаро не должен был этого видеть. Никто не должен был видеть. Но Гентаро в особенности. Рамуда судорожно вытер второй глаз и, нацепив болезненную улыбку и проигнорировав вопрос, громко и почти весело сказал: — А ведь Гентаро может не возвращаться в тесное общежитие и переехать в мою квартиру. Родители оплачивали Амемуре жилье только для того, чтобы не видеть его дома. Накидывали наличные сверху, чтобы тот не вздумал их беспокоить. — Рамуда, — Гентаро улыбался, но говорил совсем не радостные вещи, — мы говорили уже об этом. Я не буду с тобой жить. Ощущалось, как эти слова полоснули острием по старому шраму на его сердце. Слезы еще крепче сковали его глотку, было трудно даже дышать, не то что говорить, но Рамуда все же выдавил, более скомкано и уже не так фальшиво-весело: — Почему? Наедине с Гентаро Рамуда не канючил, не ныл и не устраивал сцены: за первую неделю их общения, когда они только прощупывали друг друга, Амемура понял, что это просто не действует. С Гентаро нужно было действительно говорить, а решать вопросы словами было совсем не привычно. В этом Амемура был подобен тонущему в бурном речном потоке слепому котенку. — Не хочу попасть в твою ловушку и быть у тебя в должниках, — просто ответил Гентаро. Он часто говорил неправду, полнейший абсурд лишь для того, чтобы уйти от вопроса, на который не хочет давать ответ, и Рамуда привык не воспринимать восемьдесят процентов слов Юмено всерьез. Но сейчас он знал: это правда. Потому что правда из уст Гентаро всегда причиняла боль. — Ты... — Рамуда задыхался. Он вынужден был сделать очень большую паузу, чтобы не всхлипнуть или не разрыдаться прямо здесь. Гентаро и так достаточно видел, — не должен мне ничего. Рамуда был щедр с теми, с кем хотел подружиться. Угощал их, покупал кофе, оплачивал проезд, дарил внезапные подарки, чтобы насильно привязать к себе, развив внутри них стойкое ощущение, что они теперь у Амемуры в должниках. А он никогда не требовал денег взамен: только общение когда он хочет, где хочет и как хочет. Он планировал воспользоваться своим методом на Гентаро, но впервые он не сработал. Юмено не курил, не пил дорогой вкусный кофе, который брал себе Амемура, не принимал подарки и не позволял оплачивать проезд. Он не должен был Рамуде ни йены, но все равно близко общался с ним, зарождая в сознании Амемуры сильнейший диссонанс. — Зато ты должен кое-что понять, Рамуда, — Юмено склонился к нему и заговорил прямо над ухом, и его дыхание казалось пламенным на контрасте с прохладой уличного воздуха, — у тебя не выйдет меня купить. Рамуда тут же вскочил, хватая Гентаро за руки. Он знал, он все знал с самого начала, он просканировал личность Амемуры насквозь и теперь знал его слишком хорошо, чтобы поддаться ему. Все становилось только хуже и хуже, потому что он никогда не хотел так сильно кем-то обладать. Рамуда впервые столкнулся с таким человеком, и понятия не имел, как ему следует себя вести. Внутри он паниковал, потому что все его планы обернулись в прах, и страх вперемешку с гневом медлительно подступали к горлу. — Гентаро может поехать ко мне на выходные! — он потянул Юмено на себя, побуждая встать. Голос его явственно сквозил отчаянием, — только на выходные! Хотя бы на денечек. Поехали... Гентаро уже не улыбался. Он, кажется, решал в голове тяжелую нравственную задачу и, отыскав решение, закрыл глаза и долго вздохнул. Затем неспешно поднялся. — Хорошо. Но если будешь игнорировать мои слова или сбегать от разговоров, я уйду. Рамуда, хоть и был доволен ответом, собирался оставить последнюю часть реплики без внимания, но вдруг понял: он нарушит условие. Отведя взгляд, он слабо кивнул. — Чудно. Пойдем к метро.

***

Скинув кроссовки и бросив у двери рюкзак, Рамуда пробежал в спальню. Квартира, что снимали его родители, возможно, была великовата для него одного: кроме большой спальни с кроватью таких размеров, что Рамуда чувствовал себя на ней в два раза меньше, чем был на самом деле, здесь была широкая гостиная и кухня, свободно вмещавшая в себя круглый обеденный стол, которым никто не пользовался. Хозяйка не разрешала ничего кардинально менять, поэтому он жил в квартире, как в выставочном зале мебельного магазина, идиллию которого нарушали тут и там как бы случайно брошенные вещи, по первому впечатлению здесь вовсе не уместные: разношерстная стопка скетчбуков на столе и не собранные маркеры рядом, пушистый фиолетовый ковер, в котором пальцы утопали, как в газоне, супрематическая композиция на стене в коридоре и внушительных размеров аудиосистема у рабочего места. Гентаро, разобравшись со шнуровкой обуви, прошел за Рамудой и присел на краешек кровати с высоким и мягким матрасом, который тут же глубоко прогнулся под ним, пока Амемура разбирался с аудиосистемой. — Я никогда не показывал Гентаро, что слушаю, — будничным тоном объяснил он и, когда музыка заиграла, повернулся к кровати. — Мерилин Мэнсон? — вслушавшись, изумленно выдохнул Гентаро, — неожиданно. — Почему? — «я хочу проснуться под твоим белым-белым солнцем в мире без боли» — гласила лирика, и Рамуда подошел к Гентаро. — М-м-м, не знаю, — ответил он, взял Амемуру за обе руки и прикрыл глаза, раскачиваясь в такт песне, — но мне нравится. Я бы хотел медленно танцевать под это. Но танцы не были в планах у Рамуды. Он отпустил руки Гентаро только для того, чтобы обвить своими его шею и взабраться ему на колени. Руки Юмено оказались на его бедрах. Вдохнув цветочный запах его волос и прикусив мочку с серьгой, Рамуда прошептал: — Хочу узнать, так же ли сладок ты на вкус, как на запах. Отстранившись, он прикрыл глаза и потянулся, чтобы припасть к его губам, но был остановлен двумя пальцами. Тут же распахнув глаза, он вопросительно и разочарованно уставился на Юмено. Тот легко потянул Рамуду за ворот рубашки на себя, чтобы шепнуть ему горячо: — Если продолжишь вести себя подобным образом, никогда не узнаешь. Что-то внутри Рамуды замерло и, разбившись, рассыпалось на тысячу блестящих осколков. Кажется, ему никогда не хотелось рыдать так, как сейчас. Гентаро же решил вбить последний гвоздь в крышку его гроба: — Я тебе не по зубам. Рамуда убрал руки. Затем слез с колен Гентаро и упал рядом на кровать лицом в потолок. Судорожно вздохнув, он сдержал вой боли и отчаяния, зародившийся в его груди, и просто закрыл глаза. Кажется, он наконец заплакал, потому что дорожки слез обожгли его виски. Он что же, совсем не нравился Юмено? Как это могло случиться? Он нравился всем, только если обратное не входило в его планы, так какого черта первый человек, которому он действительно желал нравиться, плевать хотел на его чувства и на него самого? — Блять... — уже не сдерживая хриплую дрожь в голосе, сказал он, задыхаясь так же, как на набережной, — я ведь никогда никого так не любил. «Застрелить себя, чтобы любить тебя» — надрывно стонал Мэнсон, а Рамуда примерно так себя и ощущал. Абсолютно мертвым, с простреленным виском и теплой лужей не слез, а липкой крови на простынях. Он все еще ощущал себя беспомощно тонущем во всем этом безобразии из эмоций и нежелательных чувств. Кажется, он опустился на самое их дно, когда его губ осторожно коснулись чужие. Он раскрыл глаза. Гентаро грустно улыбался, полулежа совсем рядом, так что Рамуда мог ощущать исходящее от него тепло. Смесь эмоций взбурлила и нерастворимым осадком оставила после себя решительное недоумение. — Ты же сказал, что не по зубам мне, — глухо отозвался Рамуда. — Кажется, я солгал. Рамуда нервически посмеялся. Нет, Гентаро вовсе не солгал: он просто услышал, что хотел. Он действительно оказался Рамуде не по зубам, и теперь, кажется, из самого Амемуры вили веревки. Рамуда посмотрел на пальцы, что неуверенно тянулись к его руке, и заглянул Гентаро в глаза. — Чего ты боишься, Юмено Гентаро? — серьезно и без тени насмешки спросил он. Гентаро снова приблизился для поцелуя, но остановился в дюйме от губ Рамуды и спокойно шепнул: — Оказаться одной из игрушек в твоей коллекции. Вместо ответа Рамуда потянул Гентаро на себя. Не для поцелуя, а чтобы заключить в крепкие нуждающиеся объятия и не отпускать еще как минимум вечность. Из его глаз все еще текли слезы, и теперь они смазывались о щеку Гентаро. Ком застрял в горле, и он не мог вымолвить ни слова. Впрочем, он даже не представлял, что должен говорить. И как облачить в слова все то, что захлестывает его разум, когда он касается Гентаро или хотя бы вдыхает его запах; что-то цветочное, но не приторно сладкое, холодное, как первые апрельские дни. Он хотел бы наполнять свои легкие этим ароматом с той же частотой, что и табачным дымом, или вовсе заменить одно другим. Гентаро же, сбросив оцепенение, сгреб Рамуду в охапку и поцеловал в макушку. — Прости, — шептал он, чтобы скрыть дрожь в голосе, — ты прав, я испугался. Испугался, что ты выбросишь меня прочь, как только я надоем тебе. Прости, я так отвратителен. Рамуда согласен не был. Они оба были отвратительны, абсолютно отвратительны. Они стоили друг друга, и Амемура ощущал это как какое-то нелепое единение. Из них получился великолепный в своей омерзительности дуэт. Но то, что чувствовал Рамуда к Гентаро, было отличным от всех прочих его эмоций: это было что-то мучительно светлое, до боли в глазах слепяще чистое, и это, пожалуй, было самой искренней частью души Рамуды. Возможно, в своей любви к нему он не был так уж отвратителен. Когда он перестал всхлипывать, Гентаро утер собственные слезы и нежно шепнул ему на ухо, расстегивая пуговицу на вороте его рубашки: — Позволь мне... В ответ Рамуда потянулся к блузе Гентаро, но тот вдруг вздрогнул и схватил его запястье. — Нет, я... я сам. Гентаро сел, расстегивая широкую воздушную блузку, стянул ее с худых плеч и отбросил прочь, пряча взгляд и выжидая реакции Рамуды. Рамуда же оглядел бледные руки, от плечей до локтей исполосованные шрамами самоповреждения, и выдохнул: — Как ты красив. — Не лги мне. Не сейчас, — Гентаро улыбался, но и голос, и губы его дрожали. Рамуда подвинулся к нему, утирая запястьем с чужой щеки слезу, и спокойно сказал: — Я и не лгал тебе никогда. И сейчас не лгу. Ты прекрасен, Гентаро, и если мне потребуется тысячу раз сказать это, чтобы ты поверил, я скажу. Последние слова Гентаро, притянув Рамуду к себе, испил с его губ и увел в долгий жаркий поцелуй.

***

Рамуда выпутался из теплых объятий расслабленного послеоргазменной негой Гентаро и, выискав в полке еще не опустевшую пачку сигарет, закурил, сидя на углу кровати. — Не жалеешь? — выдохнув табачный дым, хрипло спросил Рамуда, обернувшись. Гентаро смежил веки и медленно помотал головой. — Хорошо, — кивнул Рамуда, отворачиваясь к стене, — мне бы этого не хотелось. — Надеюсь, мне не придется. Рамуда судорожно затянулся. Гентаро все еще не верил ему на все сто; не верил в искренность его чувств и намерений; и в этом никто, кроме самого Рамуды, виноват не был. Но сердце все равно почему-то болезненно сжалось. Он потупил взгляд и затушил не докуренную даже до половины сигарету. Гентаро, уже успевший закутаться в мягкий плед, приподнял один его край, приглашая Рамуду в теплые объятия. Он не смог отказаться. — Я... — Рамуда, уткнувшись Гентаро в грудь, наконец, предпринял попытку поговорить, — я не знаю, как мне следует себя вести, но я готов меняться ради тебя. Он ощутил тонкие пальцы Юмено, перебирающие его короткие пряди, а затем услышал: — Я тоже. Рамуда не до конца знал, что значило его обещание, но он всецело был готов стараться. Скорее всего, ему понадобится помощь. Скорее всего, Гентаро тоже. Но у них в запасе было столько времени, что сейчас они могли позволить себе забыть о своих словах и утонуть в ленивой ласке друг друга, усыпляемые взаимной искренней нежностью.