Ultima Ratio

Саматоки разбудил жестоко раздирающий утреннюю тишину «дзынь!», оповещавший о пришедшем сообщении. Не в силах разлепить веки и протянуть руку, чтобы посмотреть, кому он понадобился в такую рань, Аохитсуги сдавленно застонал и мысленно проклял себя вчерашнего за то, что забыл включить беззвучный режим, и рекламщиков за то, что совсем уже охуели. Разумеется, это были рекламщики: все знакомые писали ему в социальных сетях или мессенджерах, рингтон уведомлений которых отличается и звучит совсем не так, а ничего, кроме предложений взять кредит или перейти на другой тариф, на телефон ему не приходило. Он все же открыл один глаз, напряженно пытаясь рассмотреть часы на противоположной стене: едва было за девять. В это время он планировал еще видеть сны и проснуться лишь через час, чтобы приехать к третьей паре, и он уткнулся лицом в подушку, чтобы утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, не бил по векам так беспощадно. Но вдруг он резко сел, откинув одеяло; на границе сознательного гуляло подозрение: это же мог быть Джакурай! Он ждал от него сообщения почти что уж неделю. Саматоки незамедлительно схватил телефон, поджимая веки из-за яркости окружающего его мира; на экране блокировки светилось: Сенсей Здравствуй, Саматоки-кун. Сегодня после трех я свободен, сможешь подъехать? Саматоки подавил восторженный писк. Какое-то щекочущее чувство растеклось по его груди и к самому горлу от сердца, и он несколько секунд просто пялился на экран, не веря своему счастью. Сбросив оцепенение, он разблокировал телефон и торопливо напечатал: Здравствуйте! У меня сегодня только одна пара, так что я смогу. Не успел он расслабиться, как тут же прозвучал еще один «дзынь!», и от неожиданности Саматоки подпрыгнул на месте. Тогда увидимся) — гласило сообщение. Саматоки рухнул обратно на кровать и зарылся лицом в подушки. Всего одно сообщение, почему же он чувствует себя так по-идиотски счастливым? Почему химические реакции в его мозгу заставляют его ощущать такое? И почему ему это так нравится?

***

Его день сопровождался покалывающим ощущением нетерпеливого ожидания. Саматоки то и дело поглядывал на экран телефона, проверяя время, а пара латыни, казалось, специально тянулась невыносимо долго. Сейчас все эти спряжения глаголов виделись ему самой ненавистной и неинтересной вещью на свете. В перерывах между заданиями он гипнотизировал часы, видимо, чтобы минутная стрелка поторапливалась и шагала побыстрее, и беспокойно постукивал пальцами по столу. На перерыве, когда прочие студенты бросились из аудитории, Джуто спросил: — Аохитсуги, ты чего такой нервный? Да не тряси ты ногой, что случилось? — Ничего. Поеду сегодня еще один прокол делать, — ну, это была чистая правда. И Саматоки надеялся, что Джуто этого будет достаточно. — О-о-о, — протянул приятель, оживившись, — а где? Снова уши? Саматоки кивнул. — Тц, — разочарованно вздохнул Джуто, — всё уши да уши. Не надоело тебе? Взял бы, что ли, соски проколол, не знаю. Эй, ты чего? А в сознании Саматоки ясно обрисовалась картина, как тонкие длинные пальцы Джакурая невесомо касаются его голой груди, расслабляюще поглаживают, ласкают его, прежде чем вонзить в плоть острую иглу... Он раскраснелся и закашлялся. — Я... подумаю над этим. А в коридоре вдруг стало как-то слишком шумно. — Пойдем посмотрим, что там происходит? — тревожно глядя на дверь, спросил Джуто. Саматоки не задумываясь поднялся. Если это отвлечет Джуто, то он готов пойти смотреть с ним на что угодно. В коридоре действительно было куда оживленнее обычного. Их и смежная группа курса столпилась у дальнего угла и обступила его со всех сторон. Саматоки и Джуто протиснулись сквозь толпу, пытаясь рассмотреть, в чем же было дело. Дело было в Юмено. Он, забившись в угол, плакал и тяжело, быстро дышал, хватая воздух малыми порциями. Его крупно трясло, и дрожал он как при сильном ознобе. — Что это с ним? — нахмурившись, шепнул Саматоки Джуто. — Похоже на паническую атаку. Рядом с Юмено, упав на колени, сидел Рамуда и держал его за руки. Он что-то тихо, но уверенно говорил. — Гентаро, Гентаро, посмотри на меня. Ну же, смотри на меня, я здесь, я рядом, смотри на меня! Рамуда обернулся, и Саматоки увидел панический страх и растерянность в его взгляде. Однако он так же уверенно, но теперь громко сказал в толпу: — Дайсу, а ну-ка подойти. Дайс тут же материализовался, Рамуда резко дернул его за край халата, вынуждая опуститься на свой уровень, и что-то горячо зашептал. Дайс, приняв самый серьезный вид, кивнул и выпрямился. — Эй, вы, а ну разойдитесь! Нечего тут толпиться, давайте, рассредоточьтесь по коридору, да подальше отсюда! Ну, ну, пошли! Народ послушался и разбрелся по этажу, успев заскучать, а Рамуда все продолжал говорить с Гентаро. Его голос был не омерзительно высоким, как обычно, а напротив, непривычно низким, но вместе с тем ласковым и трепетным. — Гентаро, смотри на меня, — когда ему удалось сфокусировать на себе напуганный взгляд Юмено, он продолжил, — да, да, вот так! А теперь дыши. Ну, давай: вдох, — Амемура и вдохнул сам, глубоко и шумно; ему и самому не мешало успокоиться, — и выдох. Юмено, впившийся взглядом в Рамуду, стал приходить в себя. Амемуре удалось привести его дыхание в норму, и теперь он только вытирал слезы с чужих щек, шепча ему что-то. Саматоки, оставшийся стоять поблизости, шагнул к Рамуде и потянулся к его плечу. — Эй, Амемура... нужна помощь? Рамуда, не отпуская руки Гентаро, тяжело, устало вздохнул и сказал, не оборачиваясь: — Будь добр, опиши преподу ситуацию и скажи, что я сопровожу Гентаро до дома. — А тебе разве не надо писать самостоятельную вместе с теми, кого не было на прошлом занятии? — спросил Саматоки. — Твою мать, — сквозь зубы выругался Амемура и уставился в пол, судорожно ища решение. — Хочешь, я поеду? — спросил Саматоки. Рамуда обернулся и бросил на него недоверчивый взгляд. Затем обреченно вздохнул. Выбора у него не было. — Да, было бы здорово. Затем он обратился к Гентаро, который уже сам вытирал свои слезы. — Пойдем, Гентаро? На полу холодно. Гентаро чуть заметно кивнул, а Саматоки вернулся в аудиторию. В красках расписав преподу ситуацию, понимающе кивающему весь его рассказ, он стал собирать вещи. — Ты куда? — недоуменно спросил Джуто. — Провожать Юмено домой. — Охренеть ты альтруист. Никогда бы не подумал. Саматоки закатил глаза и закинул рюкзак на плечо. Не то чтобы он был альтруистом и преследовал какие-то возвышенные цели, нет; так была вероятность приехать к Джакураю без опоздания. Да и Юмено ему стало по-человечески жалко. А еще задобрить Рамуду было бы очень кстати. В коридоре он все еще крутился вокруг Гентаро, теперь помогая ему надеть пальто, при этом самому ему пришлось приподняться на носочках. Гентаро же, уже успевший накинуть маску своего извечного флегматичного спокойствия, слабо улыбался ему: — Все в порядке, Рамуда. Рамуда, еще пребывавший в возбужденном состоянии, кажется, не верил ему. Завидев Саматоки, он прошел к ему навстречу. — Это, — он протянул ему связку ключей, — от моей квартиры. Отвезешь его ко мне и подождешь, пока я не приеду. Адрес скинул. Не оставляй его одного. Я постараюсь уговорить препода отпустить меня раньше. Саматоки кивнул, и Рамуда снова вернулся к Гентаро. Тот наклонился к Амемуре и прошептал ему в губы: — Все со мной будет в порядке. А затем быстро поцеловал. Рамуда, завороженный, остался стоять на месте, а Гентаро, посерьезнев, кивнул Саматоки в сторону выхода. На улице Гентаро взял Саматоки за руку, и он не стал возражать. Возможно, чужое присутствие делало Юмено лучше. Кроме того, рука его была мягкая, и держаться за нее было приятно. — Поедем на трамвае, — не то утвердительно, не то вопросительно заявил Гентаро. Саматоки кивнул, и они направились к остановке. В трамвае уже он ощутил, как молчание стало невыносимым, а потому спросил Юмено, сидящего у окна и наблюдавшего за проплывающими мимо домами и машинами: — Часто у тебя так? Гентаро, прикрыв раскрасневшиеся от слез глаза, медленно кивнул. — Хреново, должно быть. Лечишься? Ответ отрицательный. Помотав головой, Гентаро хрипло ответил: — Дорого. Саматоки понимающе хмыкнул. — А Амемура не может помочь? У него с финансами, кажется, проблем нет. Гентаро ухмыльнулся. — Как будто кто-то будет просить его о помощи. — Почему нет? — Не хочу доставлять проблем. — Странный ты, — пожал плечами Саматоки, — думаю, сложнее ему будет, если ты будешь чувствовать себя хреново. Гентаро не ответил, задумавшись, а Саматоки не стал настаивать на продолжении диалога. Через двадцать минут они были у Рамуды дома. — Фига у него хоромы, — окидывая квартиру беглым взглядом, прокомментировал Саматоки, пока Юмено возился со шнуровкой. — Лучше и не скажешь. На кухне он нашел чайные пакетики и поставил кипятиться воду. Заварил чай и отнес успевшему забраться с ногами на диван Юмено. Тот принял чай и усмехнулся. Саматоки сел в кресло рядом. — Выхаживаешь меня, потому что совесть грызет за тот случай? Вы поглядите на него, у самого руки до сих пор трясутся, а еще находит в себе силы язвить. — Не хочу злить Амемуру, — парировал Саматоки. — Ясно, — кивнул Юмено и тут, кажется, что-то понял, — он же угрожал тебе, так? Саматоки кивнул. Гентаро же помрачнел. — А ты... ты знаешь? — осторожно спросил Саматоки, напрягаясь подсознательно. — Что у тебя есть что-то к Джингуджи-сенсею? — будничным тоном уточнил Гентаро, а у Саматоки замерло сердце, — да. Но не из-за Рамуды. Сам догадался. — Ну и проницательные ублюдки, — оскалился Саматоки. — Да, пожалуй, — Юмено издал нервный смешок, — не волнуйся, я никому не скажу. Не в моих интересах. За Рамуду тоже не переживай. Я уговорю его молчать. Саматоки благодарно кивнул. — Ты можешь идти, Саматоки. — Но Рамуда... — Рамуда слишком распереживался. Не беспокойся, со мной все будет в порядке. Я хочу побыть один. Последний довод звучал довольно убедительно, так что Саматоки поднялся. Еще раз неуверенно окинув взглядом расслабленного Гентаро, он направился к выходу. — Ну ладно. Тогда увидимся. — Увидимся, — сказал ему в спину Гентаро, — и спасибо, Саматоки. Тот кивнул, не оборачиваясь, и скрылся за дверью. Теперь нужно ехать на другой адрес.

***

По прибытии к нужному дому Саматоки понял: он приехал за полчаса до назначенного времени. Однако излишняя нервозность не позволила ему отойти от подъезда более чем на пятьдесят метров за кофе или еще чем-нибудь, так что следующие минут двадцать он околачивался рядом, за то время успев несколько раз проверить, верны ли адрес и время, скурить порядка трех сигарет и пересчитать всех водрузившихся на провода электропередачи голубей. С каждой минутой напряжение его росло, и вот, казалось, даже руки начали мелко дрожать. Нет, это вообще не кстати. Если он и во время процедуры будет трястись как осиновый лист, то Джакурай решит, что либо он трусит, либо имеет проблемы с нервной системой. Ничто из этого, впрочем, Саматоки не устраивало, поэтому он долго затянулся в попытке пригладить растрепанные нервы. И он все же крупно вздрогнул, засмотревшись на возившихся в палисадничке котят какой-то бродячей кошки, когда его окликнули. — Саматоки-кун! — улыбнулся ему подоспевший как раз ровно в назначенный срок — к трем тридцати — Джакурай и тут же добавил извиняющимся тоном, — прости, не хотел тебя пугать. Саматоки замотал головой. — В-все в порядке, — голос предательски дрогнул, но это вполне можно было списать на испуг от неожиданности, — рад вас видеть. — И я тебя, — учтиво кивнул Джакурай, улыбнувшись чуть приветливее, и указал на дверь, — идем. Саматоки видел Джакурая без халата (в черном строгом пальто) впервые, и пока он следовал за преподавателем на второй этаж дома, не мог избавиться от мысли о том, как же ему идет неформальная одежда. Формальная, впрочем, шла тоже: казалось, во что ни одень Джакурая, он не растеряет ни толики своей возвышенной, божественной элегантности. — Возможно, у меня немного не убрано, — оправдывался Джакурай, отпирая дверь. Саматоки, по правде говоря, было плевать, убрано у него, или же дома царит абсолютный хаос, он пришел сюда явно не оценивать толщину слоя пыли на его полках. Да и, вообще-то, Джакурай прибеднился: в светлой, минималистичной квартире не было, кажется, ни пылинки. Аскетизм в интерьере лишь добавлял помещению света и ширины, как и зеркала в пол, и высокие потолки, и вездесущая светодиодная подсветка. Джакурай повесил на крючок у двери пальто и, минув гостиную, прошел в кабинет. Он выглядел куда более обжитым остальной квартиры: раскрытая книга на столе, заложенный открытой ручкой ежедневник рядом, не выключенная настольная лампа и отодвинутое от стола кресло свидетельствовали о том, что здесь Джакурай проводил более всего времени. Здесь, видимо, он также когда-то принимал пациентов, так как с книжным шкафом соседствовала кушетка, заложенная стопкой многотомного издания «нормальной анатомии человека». Джакурай тут же поднял книги и переставил на стол, затем метнулся куда-то из кабинета, гремя ящиками в соседней комнате, и поспешно вернулся с инструментами и пузырьком медицинского спирта. — Не думал, что освобожусь сегодня пораньше, — снова оправдывался он, регулируя высоту кушетки, — потому заранее не подготовился. Прошу прощения. — Да не беспокойтесь вы так, — удивленно вскинул брови Саматоки, — мне некуда спешить. Джакурай кивнул, а затем, будто вспомнив что-то, снова вышел и вернулся уже с пакетиком чего-то странного в руках. Саматоки не сразу понял, что это такое, но присмотревшись, ощутил, как по спине прошел холодок. — Джакурай-сан, — голосом в крайней степени пораженным спросил Саматоки, — что это? — Это? — переспросил Джакурай и посмотрел на пакетик так, будто не был в курсе, как тот оказался у него в руках, — тушки мышей. Ох, ну это все объясняет. — Зачем вам тушки мышей? — хрипло проронил Саматоки. — Кормить змею. Кого? Джакурай прошел к углу кабинета, до этого скрытого от внимания Саматоки стенкой книжного шкафа. И только сейчас он заметил, что все это время там стоял длинный террариум. — Здесь все это время была змея?! — занервничал Саматоки. Черт, он звучал почти напуганно. — Ну да, — спокойно ответил Джакурай, — боишься змей? — Ну, нет, пока они за стеклом, — буркнул он, но за Джакураем проследовал, ведомый любопытством. Пока тот разбирался с вакуумным пакетиком с мышами, Саматоки пялился в террариум, уперев руки в колени. На большой коряге, пролегающей от одного угла к противоположному, отдыхала (наверное. Черт этих змей разберет) небольшая красная змейка с поперечными белыми и черными полосами. Завороженный блестящей чешуей, Саматоки, побледнев, прошептал: — Это аспид? — Конечно нет, — рассмеялся Джакурай, все же вынув мышиную тушку, — это молочная змея. Они не ядовиты. — Скажем так, вы меня немного успокоили. Джакурай снова рассмеялся, и Саматоки опять увидел, как собираются морщинки у внешних уголков его глаз. — Почему змея? — снова подал голос Саматоки. — Ну, — вздохнул Джакурай, опуская угощение для рептилии в террариум, — я очень люблю животных и, на самом деле, хотел бы завести собаку, но времени на нее совсем нет. А со змеей куда проще, чем с псом, сам понимаешь. Кормишь раз в неделю, периодически чистишь террариум. Кроме того, змея это куда более тихо, чем шиншиллы, и куда менее банально, чем рыбки. — А вы, значит, банальностей не любите? Джакурай усмехнулся. — Можно и так сказать. — А как ее зовут? — Зачем давать имя кому-то, кто не будет отзываться на него? — недоуменно спросил Джакурай. — Не знаю, — пожал плечами Саматоки, отходя от террариума, — из сентиментальности. — А ты, значит, любишь сентиментальности? — хитро ухмыляясь, спросил преподаватель. Саматоки с прищуром посмотрел на него, а губы его неизбежно растянулись тянулись в улыбке. — Можно и так сказать. Окончив с кормлением змеи, Джакурай вымыл руки и, накинув халат, принялся за дезинфекцию инструментов. — Присаживайся, пожалуйста, — указал он на кушетку, натягивая перчатки, и Саматоки послушно взобрался на нее, — украшение? — А, да, — встрепенулся Саматоки и достал из кармана пакетик с титановой штангой. Джакурай вынул ее и тоже стерилизовал. Затем взял один из инструментов, похожий на зажим, и подошел к кушетке. — Над индастриалом, так? Саматоки ответил не сразу. Его обдало жаром; он не смел и вздохнуть. Джакурай был слишком близко, так близко, что можно было ощутить тепло его тела. От него слабо пахло кофе и каштановым сиропом. Болезненно сглотнув, Саматоки выдавил: — Д-да... посередине. — Хорошо, — кивнул Джакурай, затем достал из кармана ручку и обозначил место прокола. Саматоки почувствовал на себе чужое горячее дыхание, и он прикрыл глаза, будто бы это могло ему помочь. Затем он ощутил зажим на хряще. Услышал звон инструментов. Вероятно, Джакурай взял иглу. — Глубокий вдох, — негромко проговорил он, и Саматоки открыл глаза. Не успел он и вдохнуть, как ухо пронзила боль. Однако он не дрогнул, даже не повел бровью: болевой порог позволял. К тому же, страха уколов у него не было никогда. — Вот это выдержка, — восхитился Джакурай и добавил все тем же ровным тоном, — еще немного. Он вставил украшение, и Саматоки чуть поморщился, но к боли уже начал привыкать. Джакурай стянул перчатки и, отложив их вместе с инструментами, взглянул на Саматоки с теплой улыбкой и положил руки ему на плечи. Снова стало трудно дышать. Он был так близко, так непозволительно близко и недостижимо далеко одновременно. Саматоки пожирал его взглядом снизу вверх, поражённый великолепием его фигуры; он мог просто взяться за ворот на белом халате, притянуть за него и впиться в чужие губы, так ласково ему улыбающиеся, но он не смел пошевелиться. Нет, он не имеет на это прав. Не имеет прав и на эти чувства, никому, даже ему самому не нужные. Это ни к чему хорошему не приведет, знал он, и потому сидел, скованный тугими ремнями субординации, а горло начинали душить слезы. Саматоки всхлипнул. Похуй, можно будет списать на боль от прокола. Лучше показаться неженкой, чем изнемогающих от собственных безнадежных чувств глупцом. — Вот и все. Ну, кто молодец? — Вы молодец, — смотря в синие глаза Джакурая, одними губами проговорил Саматоки, стараясь не выдать большого волнения. — Кто молодец? — настойчивее повторил Джакурай. Саматоки опустил веки. — Я. — Вот и славно, — Джакурай наконец отошел, и это ощущалось как большая потеря и большое освобождение, — чаю, может? А Саматоки понял, что не выдержит ни минуты более в этой квартире. Он либо расплачется, либо схватит сердечный приступ. — Нет, я... мне еще нужно... сделать кое-что, — он поднялся на ватных ногах и направился в сторону выхода, — давайте в другой раз. — Конечно, — Джакурай, прибирая инструменты, недоуменно нахмурился, но кивнул, — тогда до пятницы. — Д-да... до пятницы, — чуть тверже ответил Саматоки, тоже кивнув, и, подхватив сумку, сбежал из квартиры. На первом этаже, у самого выхода, он прислонился спиной к холодной стене и, закрыв лицо руками, сполз на пол. Осознание разрывало его изнутри на маленькие кусочки: ничем хорошим это не закончится. Он с самого начала это знал, еще когда принял свои чувства, но сейчас, подойдя к пропасти так близко, как он не был еще никогда, это ощущалось слишком остро. Он бесшумно зарыдал, тихо всхлипывая время от времени, жалел себя мысленно, одновременно проклиная эту жалость. Мысли метались по голове шумный роем, который ему нечем было заглушить, постепенно превращались в черный ком самых тревожных и отчаянных образов, твердящих ему: ты жалкий, жалкий и не заслуживаешь такого хорошего отношения к себе. Ты ему никто и никем останешься, что бы ни делал. Влюбился в своего преподавателя и еще надеешься на что-то? А у тебя есть права на эту надежду? У него в самом деле не было прав на нее. Таков его приговор. Он, всхлипнув, поднялся наконец, вытер слезы и вышел, угрюмо шагая к метро, игнорируя боль в ухе и жестоко хлеставший по глазам холодный осенний ветер. Не время и не место унывать. Сначала нужно как можно скорее что-то предпринять. Например, хорошенько закупиться вишневым пивом.

***

Анатомия проходила как обычно. Саматоки отлично ответил миологию (смог бы он смотреть в глаза Джакураю, будь всё иначе?), получил дозу преподавательского одобрения и всю первую половину пары бросал на сенсея обожающие взгляды. А на перерыве, пока он пил остывший чай, Джуто подсел ему на уши. —...Это значит, если я успею проверить всю домашку до завтра, у меня будет завтра свободен целый день. А у Доппо репетитор отменил занятие. Анатом могу и в воскресенье заняться, правда, еще по органике нужно самостоятельную доделать... ты ее сделал? — Что сделал? — не понял Саматоки, размышлявший совсем не об органике. Что если напроситься к Джакураю на чай... может, он даже пожертвует пятничным посещением бара с Джуто. — Да где ты витаешь, Аохитсуги? Органику сделал, говорю? Саматоки помотал головой. — Вот и я. Я это к тому, что сегодня я в бар с тобой не иду. — Ладно, — пожал плечами Саматоки, допивая чай. Как удобно вышло, ему даже ничего не пришлось делать. Практического смысла в том, чтобы идти к Джакураю на чай, не было никакого, кроме как получить легкодоступное ощущение эйфории от общения один на один. Саматоки понял, что слишком слаб и слишком зависим, чтобы отказывать себе в таком. — Жесть какая-то, а не органика, — продолжил Джуто, а Саматоки вынул из кармана телефон, услышав уведомление о пришедшем сообщении, — ничего я, блять, не понимаю. А в школе она казалась неебически легкой. Эй, Аохитсуги, ты чего? Саматоки побледнел и нахмурился, тупо уставившись на экран телефона. Он глухо обронил: — Сегодня сестра приезжает.